Книга построена на основе личных военных дневников солдата Василия Чуркина и сообщений Советского Информбюро. У читателя есть редкая возможность не прислушиваться к чужим выводам, а самостоятельно сравнить официальный взгляд на картины боев со взглядом на них из окопа, что называется, в режиме реального времени. Сводки соотнесены по датам и месту с дневниковыми записями Василия Чуркина. На этом контрасте становятся очевидными не только «полуправдивость» официальной версии, но и все ее замалчивания и откровенная ложь. И тем более ценным оказывается этот дневник, неприкрыто-правдивый рассказ о войне ее простого участника.
Вот уже много десятилетий все мы в плену у мифа. Устойчивого, вросшего корнями в нашу культуру, многократно повторенного с экрана, со страниц книг, газет и журналов. Это — миф о войне. О самой страшной и, в то же время, самой героической войне минувшего столетия, а то и всей истории человечества. Миф о том, что Советскому Союзу просто предначертано было победить, потому что «наше дело правое».
Его истоки — в сводках Информбюро, беззастенчиво лгавших, скрывая горькую правду за громкими фразами о несуществующих на деле успехах и выдуманными «случаями из фронтовой жизни». Его суть — в глянцевой, приукрашенной картине войны, привычно преподносимой нам сегодня масс-медиа. Его последствия в том, что молодое поколение слышать не хочет о войне, готово забыть героизм своих предков, жертвы, на которые они шли ради победы.
Допустить это мы не вправе. В первую очередь потому, что все было совсем не так, как преподносится в официальном, выверенном и приведенном в соответствие с приличиями изложении. И героизм тех, кто не по-киношному, а. на деле погибал за Родину, и подлость — неминуемая спутница войны, и предательство, — все это было настоящим, неподдельным, совсем непохожим на красивые картинки телесериалов.
Именно поэтому пришла пора посмотреть на войну другими глазами. Не с точки зрения генералов и маршалов, недрожавшей рукой отправлявших в пекло и мясорубку целые армии, а изнутри, с изнанки, из траншей и окопов.
Тогда-то и станут видны вся грязь и неприглядность войны и, в то же время, подлинный героизм тех, кому мы обязаны победой. Тех, о чьей смерти официальные сводки писали как о «незначительных потерях в боях местного значения». Станет заметна и понятна ложь «сообщений с фронтов», передававшихся по радио и публиковавшихся в газетах.
Дурно становится, когда, понимая, что часто в них не было ни слова правды, представляешь себе жителей блокадного Ленинграда, с надеждой вслушивавшихся в звуки черных «тарелок»-репродукторов. Делается не по себе, когда читаешь утверждения типа вот этого — «советское население, зная волчьи повадки гитлеровских грабителей, насильников и убийц, в основной своей массе своевременно эвакуировалось в восточные районы Советского Союза», — позволявшие впоследствии с подозрением коситься на всех, кто был в оккупации. Невольно вздрагиваешь, представляя себе лобовую атаку — бегом, в полный рост, под «ура» — на пули.
Нет, конечно, сводки играли свою роль, вселяли надежду, однако по прошествии лет они оставляют на редкость неприятное впечатление. Их лживость, подтасованность, удивляют: власть предержащие относились к своему народу как к неразумному стаду, скрывая от него правду, говорящую в первую очередь об их собственной несостоятельности. Собственные грехи приписывались противнику, колоссальные потери объявлялись незначительными и далее — в том же духе.
Только в конце войны сводки Информбюро стали соответствовать действительности, сообщая о реальных, а не выдуманных успехах.[1] Однако и в 1944-м фраза «на фронте без перемен» в сочетании с описанием боев на страницах этого дневника, выглядит страшно.
Эта книга — и есть взгляд на войну с изнанки. Автор дневников, легших в ее основу, по собственному желанию, — не под давлением пропаганды, не по приказу, а просто оттого, что считал этот поступок единственно верным, — ушел на фронт добровольцем еще в самом начале войны. Он единственный из большой семьи пережил войну, остался жив. Ему — солдату Василию Чуркину, его оценкам и впечатлениям, — можно верить в полной мере. Потому что все, о чем он пишет, происходило не где-то в отдалении, а вокруг него, в двух шагах, на расстоянии вытянутой руки. Это — настоящая правда о войне, а не выхолощенная и причесанная ее литературная версия.
Дневники Василия Чуркина — важнейший исторический документ: героизм, товарищество, безумная храбрость, жалость описаны на их страницах рядом с глупостью, самодурством, бессмысленной жестокостью. Такое сочетание подчас пугает и настораживает: оно непохоже на то, к чему мы привыкли, чего ждем, открывая очередную книгу о войне. И это — замечательно. Потому что пришла пора взглянуть на Великую Отечественную по-иному, оценить роль каждого солдата, осознать, что не правительство и не правящая партия выиграли эту войну, а солдаты. Просто люди. Те, кто в жизни не выбрал бы себе такой судьбы, будь на то их собственная воля.
Эта книга — живой дневник военных лет. Он велся в маленьких блокнотах и записных книжках карманного формата. Так удобнее носить в нагрудном кармане гимнастерки: они не бросаются в глаза — вести дневники на фронте было нельзя.
Блокнотов и книжек несколько десятков. Они уцелели, потому что уцелел на войне их автор — Василий Васильевич Чуркин, ушедший добровольцем на фронт летом 1941 года и вернувшийся только после победы, в августе 1945. Но когда он вел свои записи, он еще не знал, что вернется. Не знал до самого последнего дня войны. Каждая запись в любой день могла стать последней. Поэтому в дневнике нет желания что-то доказать или в чем-либо убедить.
По большому счету — это впечатления простого русского солдата. Пожалуй, отчетливее всего из них видно, что при любом общественно-политическом устройстве, независимо от взглядов и убеждений есть люди, всегда однозначно понимающие такие вещи, как совесть, порядочность, честь и долг.
Перед нами — взгляд на войну с переднего края. Описания жестоких боев, в самом пекле которых не раз оказывался Василий Чуркин, и его повседневной жизни на фронте. Мы видим человека, для которого война на долгие четыре года стала ежедневной спутницей. Она же — причина его личной трагедии. Почти всех близких, письма которых приводит автор в своем дневнике, забрала война. Эти письма, — как непрожитые жизни, — тоже оттуда, из военных лет.
Дневник увидел свет благодаря дочери Василия Васильевича — Наталье Васильевне Макашовой. Вместе с отцом она дешифровала фронтовые записи, составила из них общий текст, расположила в хронологическом порядке письма. Текст, в принципе, не предназначался для печати. Но такие вещи просто не имеют права пропадать без следа.
Мы включили в книгу военные сводки Информбюро.[2] В официальных сообщениях каждая из воюющих сторон стремилась преуменьшить собственные неудачи и превознести свои успехи — это аксиома любой пропаганды. Поэтому к официальным сообщениям всегда относились и относятся критически. Но в данном случае у читателя есть редкая возможность не прислушиваться к чужим выводам, а самостоятельно сравнить официальный взгляд на картины боев со взглядом на них из окопа, что называется, в режиме реального времени. Сводки соотнесены по датам и месту с дневниковыми записями Василия Чуркина. На этом контрасте становятся очевидными не только «полуправдивость» официальной версии, но и все ее замалчивания и откровенная ложь. И тем более ценным оказывается этот дневник, неприкрыто-правдивый рассказ о войне ее простого участника.
Вымысел здесь в дневнике отсутствует. Возможны лишь допущения ошибок в названиях населенных пунктов.
Работал я в Ленинграде инженером в плановом отделе завода «Прогресс», того, что теперь ЛОМО называется. Завод наш, как и многие другие, в конце июня 1941 года стали эвакуировать. Все станки и людей отправляли эшелонами в Сибирь в город Омск. С 7 июля каждый день по несколько раз были воздушные тревоги, все бежали в убежища. На Марсовом поле и на всех площадях были установлены зенитные орудия. По вражеским самолетам отчаянно стреляли зенитки, осколки разорвавшихся в воздухе снарядов, шурша, падали на землю, на асфальт. Песня «Вставай страна огромная» захватила меня, я записался в ряды ополчения и 9 июля ушел добровольцем на фронт.
Во дворе Мраморного дворца, в садике, прямо на траве, лежали две большие кучи: одна старых шинелей и вторая тоже старых солдатских кожаных ботинок. Нам предложили выбирать и шинель и ботинки. С этого дня мы стали военными. От Мраморного дворца мы шли строем. Рядом со мной шел Саша Головин, работник нашего завода. Когда, идя по улице Пестеля, мы поравнялись с Моховой улицей, он показал нам на окна третьего этажа, где он живет, там осталась его мать. Впоследствии от их дома осталась только одна стена. Она долго стояла одиноко, пока не восстановили весь дом.
29 июля наша дивизия (тогда Первая Гвардейская[3]) маршем в 25 км пошла на Пулково. За спиной у каждого из нас висели вещевой мешок и скатка шинели. С улицы Софьи Перовской прошли через Михайловский сад на Садовую улицу. Жена и сестра пришли проводить меня. Они шли рядом с движущейся колонной. Сестра сказала мне: «Ты, Вася, часы оставил бы ребятам», — у меня часы были карманные «Павел Буре» с толстыми крышками, — но я взял их с собой, я к ним привык. Сестра думала, что с войны я могу и не вернуться, а получилось все наоборот: часы вместе со мной, пройдя тяжелый четырехлетний путь войны, вернулись домой, а они все — сестра и жена — умерли в блокаду, и оба моих сына погибли в боях под Ленинградом. Колонна подошла к Невскому проспекту. На углу Невского и Садовой улицы жена и сестра остановились, простились со мной, долго махали мне руками, потом их уже не стало видно.
Мы повернули влево на Невский проспект, у Московского вокзала пошли направо на Литовский, по нему вышли на Московский проспект (в то время он назывался проспектом Сталина) и двинулись в направлении Пулкова. По правую сторону, до завода «Скороход» тянулся дощатый забор, а с левой стороны Московского проспекта до самой колокольни Новодевичьего монастыря — длинный каменный. Красивая лестница — вход в монастырь выходила к самому тротуару проспекта. На каменном заборе, во всю его длину было написано огромными буквами: «Бадаевские склады».
Правее Пулкова, прямо по траве, поднялись в гору, вышли к деревне Виталово. Разместились в заранее вырытых глубоких траншеях и в деревенских избах. Над нами, чуть повыше крыш домов, прошли в направлении Ленинграда три немецких бомбардировщика. Мы видели, как они над мясокомбинатом сбросили бомбы, последовали взрывы, повалил густой дым.
10 августа в Красном Селе грузили на поезд пушки,[4] лошадей и прочее имущество. На небольшой высоте семь немецких бомбардировщиков кружили над нами. Мы были на виду, но самолеты пошли к Ленинграду. По немецким самолетам не было сделано ни одного выстрела.
11 августа дивизия разгрузилась на станции Волосово. Отъехали 5–6 км и утром разместились в лесу недалеко от станции Вруда, деревень Княжино и Малосковицы. В тот же день наша батарея обстреляла деревню Княжино. Там были немецкие солдаты, они бросились бежать в лес.
От Советского Информбюро
11 августа 1941 года
В течение ночи на 11 августа продолжались бои с противником <…> на эстонском участке фронта.
Редкий мелкий лес и кустарники. Наши пушки были установлены на небольшой полянке, ящики со снарядами лежали недалеко позади, на траве. Лошадей ездовые отвели в сторону в лесок. Появился немецкий самолет-разведчик, похожий на У-2, стал кружить над нами. Внизу у самолета два оптических прибора. Кто-то из наших выстрелил в самолет из винтовки.[5] Потом еще, — и пошла трескотня: по самолету палили из сотен винтовок. А он продолжал кружить над нами и, закончив разведку, ушел обратным курсом. Через несколько минут на нас обрушился шквал летящих со свистом мин. Мины, чуть коснувшись земли, с треском рвались, поражая осколками людей. Застонала поляна. Раненые громко кричали от нестерпимой боли, остались лежать убитые. Это была наша первая встреча с врагом, первое боевое крещение. Пришлось поспешно переезжать на другое место. Немецкие самолеты неотступно преследовали и бомбили нас, а их пушки сразу же нас обстреливали, когда мы останавливались на новом месте.
От Советского Информбюро
Зенитчики батареи лейтенанта Галина сбили за время военных действий 8 фашистских бомбардировщиков и 3 истребителя. Недавно в районе расположения батареи появились вражеские самолеты, пытавшиеся атаковать наши войска. В этом бою батарея тов. Галина сбила четыре фашистских самолета. Метким зенитчикам помогают снайперы-красноармейцы. На днях звено «Мессершмиттов» попыталось атаковать с бреющего полета подразделение лейтенанта Никитинского. Снайпер старшина Малышев меткими выстрелами из винтовки сбил одни вражеский истребитель, остальные самолеты скрылись.
15 августа недалеко от деревни Ямки в небольшом лесу мы установили свою пушку на лужайке, замаскировали ее и ждали дальнейших распоряжений. Нас было восемь человек — полный орудийный расчет и вместе с нами лейтенант Воронин.
День был солнечный. Появился вражеский истребитель «Мессершмитт», длинный, серебристый. Вдруг из-за леса вынырнули наши два «Ястребка» — коротыши, они быстро набирали высоту, нацелившись на вражеский самолет. Завязался воздушный бой, но скорость «Мессершмитта» превосходила скорость наших истребителей в два с лишним раза. «Мессершмитт» развернулся, зашел в хвост нашим самолетам и стал в них стрелять. Слышны были редкие пушечные выстрелы. «Ястребки» повернули в сторону елового леса, пошли на снижение и скрылись. «Мессершмитт» не преследовал их.
От Советского Информбюро
На днях 60–70 немецко-финских самолетов пытались совершить массовый налет. <…> Отряды вражеских самолетов встретила наша истребительная авиация. Завязался крупный воздушный бой. Наши летчики первым же стремительным и мощным ударом расстроили боевой порядок противника. Немецко-финские самолеты потеряли общее управление и рассыпались небольшими группами. Началось истребление отдельных самолетов и групп фашистских бомбардировщиков.
Одна шестерка немецких бомбардировщиков, увидев сильный натиск наших летчиков, пыталась выйти из боя. Она быстро снизилась и начала удирать на юго-запад. Наперерез немцам бросилось звено наших истребителей. Два фашистских бомбардировщика, заметив, что на них стремительно летят советские машины, начали еще больше снижаться. Один из фашистов не рассчитал и врезался в землю на высоте К. Раздался сильный взрыв. Второй немецкий самолет получил повреждение и быстро уменьшил скорость. Советские летчики настигли его и подстрелили.
На высоте 5 тысяч метров советские самолеты рассеяли девятку вражеских бомбардировщиков и окружили 4 из них. В течение нескольких минут враги яростно отстреливались, падали вниз, вновь набирали высоту, но уйти из кольца советских самолетов не смогли. Наши летчики всюду настигали их. Два фашистских самолета, пронзенные пулями, загорелись и гигантскими факелами рухнули на землю. Два других вражеских бомбардировщика были сильно повреждены.
Лейтенант Воронин послал четырех человек из нашего расчета выяснить обстановку, в направлении шоссейной дороги, которая в этом месте проходила густым лесом. По пути, недалеко от нашей пушки, мы встретили группу пехотинцев, около 50 человек. Они ушли с переднего края. Сказали, что удержаться на переднем крае нет сил, что немцы открыли сильный автоматный, пулеметный и минометный огонь, появились танки.
Когда мы подошли к шоссейной дороге в плотном лесу, увидели охваченную паникой толпу, беспорядочно бегущую на дороге на Волосово. На повозке везли раненого. Он стонал и просил перевязать его. Тут же недалеко шла девушка с санитарной сумкой через плечо, она боялась снизить темп движения. Позади, по пятам за бегущей толпой, лязгали гусеницами немецкие танки. Кто-то закричал на девушку, чтобы она немедленно перевязала раненого. Мы повернули обратно и быстро пошли к тому месту, где оставили пушку, но ни пушки, ни людей на том месте не оказалось. Вышли на опушку леса, с правой стороны на открытом месте увидели движущуюся по проселочной дороге четвертую батарею. Но что это? Около движущейся батареи от разрывов снарядов появлялись и сразу же падали столбики рыхлой земли пашни. Вражеские танки шли по шоссейной дороге, увидели батарею и открыли по ней огонь. Батарея помчалась, лошади пошли вскачь, потом они скрылись из виду, въехали в лес. Недалеко позади батареи шла обозная повозка, везла разное имущество. Снаряд разорвался у ног лошади, она вздыбилась и рухнула на землю. Повозка была близко, на ней остались наши шинели, но возвращаться к ней было рискованно: попасть в плен никто не хотел. Немецкие танки и бронетранспортеры с автоматчиками уже шли впереди нас по дороге к Волосову. Дивизии пришлось срочно переходить на новые рубежи. Вражеские самолеты безнаказанно кружили над нами. Они бомбили и обстреливали каждую повозку и даже одного человека. На дороге с разорванными частями тела лежали убитые. Появляться на дороге было опасно, шли больше лесом.
От Советского Информбюро 14–15 августа 1941 года
В течение ночи на 14 августа на фронтах чего-либо существенного не произошло.
В течение ночи на 15 августа наши войска вели упорные бои с противником на Эстонском участке фронта.
В ночь на 16 августа пришли в Волосово. Огней никто не зажигал, было полное затемнение. Нас было уже семь человек. Ночевали в траншее на тюфяках, брошенных на доски, под досками хлюпала вода. Утром вышли из траншеи рано, в гимнастерках было прохладно. По улице недалеко от станции мимо нас проезжала повозка с хлебом, солдат дал нам две буханки хорошего теплого хлеба. Разделили и, не останавливаясь, на ходу съели его. На платформе что-то лежало, покрытое большими брезентами, часовой с винтовкой не подпускал на близкое расстояние к платформе. Волосово немцы уже бомбили, всюду были воронки и разрушенные дома. Одна большая бомба упала на дворик дома, на этом месте образовалась огромная воронка, а дом взрывной волной перекинуло на другую сторону улицы. Он не развалился, а как-то встал боком вместе с крышей. На рельсах под березами стояли два наших бронепоезда, возможно они не принимали никакого участия в боях. У них не было зенитных средств, они были уязвимы с воздуха.
Слышна была артиллерийская стрельба наших батарей. Мы, все семеро, пошли туда, где стреляли пушки. Не очень далеко от Волосова, на перекрестке дорог, увидели наших военных, группу около человек двадцати. Знаков отличия на воротниках гимнастерок у них ни у кого не было. Небольшого роста военный, отделившись от группы, пошел нам навстречу и стал кричать нам: «Сюда, сюда, товарищи, идите!»
Мы не знали, кто он. Говорили потом, что это был командир нашей дивизии. Присоединились к этой группе и пошли по проселочной дороге вместе с шестой батареей, остановились около деревни.
От Советского Информбюро
Германская армия несет огромные потери. Пленные немецкие солдаты в своих показаниях рассказывают, что командиры многих частей беспрерывно требуют от командования новых и новых пополнений взамен убитых, раненых и пропавших без вести. Пленный офицер 8-й германской танковой дивизии К. Бренинг показал: «Наша дивизия потеряла три четверти своего личного состава». Пленные солдаты той же дивизии Б. Кивстлер и Э. Гартман подтвердили, что их роты целиком уничтожены. В них осталось не более 5 солдат, которые и сдались в плен. Пленный солдат 284-го полка 96-й пехотной дивизии Р. Меллинг заявил: «В бою, в котором я участвовал, уничтожен весь наш батальон. 80 солдат было взято в плен, а остальные убиты или ранены». Солдат 52-го артиллерийского полка Г. Крафт сказал: «Наш полк понес очень большие потери. Тяжелые орудия застряли: лошади пали от истощения. Русская артиллерия непрерывно нас обстреливала. Вся дорога была усеяна трупами немецких солдат». Пленные солдаты 394-го пехотного полка И. Лауб и В. Шмунк рассказали: «При переправе через реку М. наш полк был полностью уничтожен. Уцелели только те немногие, кто попал в плен». Солдат 486-го пехотного полка О. Фельзинг заявил: «Наша рота была уничтожена в течение 15 минут пулеметным огнем и штыковой атакой. От целой роты осталось только двое: один, раненный накануне, и я».
17 августа шестая батарея вела активный огонь. Переночевали в лесу, недалеко от станции Волосово.[6]
18 августа утром почти вся дивизия расположилась на огромной поляне вблизи Волосова. К Волосову прошли три немецких самолета. На станции в это время стоял поезд. На него что-то грузили военные. Самолеты стали делать круги и стрелять из пулеметов по людям и по поезду. По Немецким самолетам из двух спаренных пулеметов системы «Максим», установленных в кузове грузовой автомашины, бойко строчил моряк. Один самолет был подбит, он стал ковылять, пошел в нашу сторону и приземлился на луг, в самую середину, кругом были люди, так что стрелять в него было нельзя. Менее минуты самолет находился на земле, потом сделал небольшой разбег и тихо пошел над лесом к своим.
19 и 20 августа переезжали с места на место раз пять в день. Немецкие самолеты кружат над нами, бомбят и обстреливают нас. Усталые, измученные, поздно ночью ложимся спать в лесу на траву. У меня шинели не было, она осталась на повозке, когда вставали рано утром. Один раз утром проснулся и почувствовал под боком толстую веревку, но когда поднял плащ-палатку, то увидел не веревку, а мертвую змею — я ее задушил своим телом. Усталые, мы валились, куда попало.
От Советского Информбюро
18 августа 1941 года
После упорных боев наши войска оставили город Кингисепп.
21 августа приехали в Ропшу, в парке у пруда установили две пушки. В воздухе появился немецкий самолет. День был солнечный. Видим, как от самолета отвалилась большая кипа, и по воздуху в разные стороны на большие расстояния разлетелись листовки. В листовке было отпечатано довольно неуклюжее обращение к солдатам и офицерам нашей Красной Армии. Что, мол, сопротивляться бесполезно, переходите в плен. В листовке в рамке фотография — сын Сталина в середине, а справа и слева держали его под руки два улыбающихся немецких офицера. Внизу написано: кто перейдет добровольно в плен, с тем будет такое же вежливое обращение.[7] Но эта геббельсовская стряпня, ложь успеха не имела. Днем митинг, записывают добровольцев в отряды народных мстителей.
Немецкая артиллерия стала обстреливать нас. Поехали на новое место, остановились в лесу около деревни Телизи, вблизи Красного Села. Нас, двадцать пять человек, послали в Красное Село. Ночевали в военном городке за Красным Селом. Немецкая артиллерия обстреливает Красное Село из дальнобойных орудий. На следующий день, 23 августа, пошли обратно через Красное Село. В Красном Селе хлеб военным продают свободно. Перешли укрепленный район, пришли в густой еловый лес, к своему подразделению.
С 24 на 25 августа втроем: я, Чудаков и Иванов ночевали под елкой. 25 августа устроили шалаш на троих. Немецкие самолеты летают по несколько раз в день, по ним бьют наши зенитки. Кухня пока кормит неплохо.
28 августа шел дождь более суток, в шалаше все промокло, солома как кисель. Пошли в деревню Телизи вчетвером: я, Чудаков, Иванов и Федорец, ночевали в избе, хозяев не было. Федорец протопил печь и напек четыре круглых душистых хлеба. Пришел старшина Андронов, приказал нам немедленно пойти обратно в лес.
3 сентября приехали в Горелово. Ночевали в лесу, в сосняке. В лесу было много грибов. В магазине, в Сельпо, я купил мыло, мыльницу и зубной порошок.
4 сентября в 12 часов поехали на новое место через Стрельну к Новому Петергофу. Ночевали в сараях в деревне Марьино. Непрерывно летают немецкие самолеты. Виден авиагородок. Над Ленинградом сплошные дымки от разорвавшихся в воздухе снарядов, наши зенитки активно бьют по немецким самолетам. Высоко поднимаются клубы густого дыма, — горят Бадаевские склады, огонь пожирает продукты, запасы всего населения Ленинграда на шесть месяцев.
От Советского Информбюро
На допросе пленный летчик Эмиль Фрост рассказал следующее: «За первые два месяца войны наша авиационная группа потеряла три четверти своих самолетов. Пополнение, которое наша группа получила, далеко не покрывает потерь. Кроме того, нам стали посылать самолеты старых марок, например «ПЗЛ-24», «Арадо-47» и другие. Еще хуже — с летными кадрами. Много опытных летчиков убито. Сейчас летает преимущественно молодежь в возрасте от 17 до 23 лет. Проблема пополнения летного состава очень беспокоит германское командование. Наши летчики, особенно молодые, боятся советских истребителей. Мы, пилоты бомбардировщиков, неоднократно наблюдали, как наши истребители при появлении советских самолетов бросаются в бегство и оставляют нас без защиты».
Многочисленные попытки фашистской авиации прорваться к Ленинграду неизменно отбиваются отважными советскими летчиками. На днях на подступах к Ленинграду произошел воздушный бой, в котором участвовало более 100 самолетов. Фашисты, потеряв в этом бою 17 бомбардировщиков, были отогнаны.
Немецкие самолеты в дождливую погоду сбросили несколько бомб в направлении аэродрома. Ходим в караул, охраняем ящики со снарядами.
9 сентября недалеко от деревни Марьино на небольшой высоте завязался бой «Мессершмитта» с нашим истребителем. Они кружились и стреляли друг в друга. Вражеский истребитель превосходил в скорости, и это и, возможно, опыт немецкого летчика создали перевес. Наш самолет загорелся и быстро пошел вниз. Взрыв, и все разлетелось в разные стороны. Одно совершенно новенькое колесо далеко катилось по лугу. На колесе слова: «Ярославский шинный завод».
Метрах в трехстах от деревни Марьино, в сторону Стрельны, на берегу речки, стояла наша зенитная батарея. Еще было светло, когда появились три немецких бомбардировщика. Они шли очень низко. Зенитчики торопливо свернули стволы орудий в горизонтальное положение и побежали в траншеи. Мы стояли и смотрели.
Самолеты шли прямо на нас, бежать было уже поздно, все легли на землю. Бомбы повалились с каждого самолета штук по десяти на пашню недалеко от зенитчиков. Разрывом каждой бомбы поднимало столб земли. Зенитную батарею не затронуло, бомбы упали в стороне от нее.
10 сентября отослал в Ленинград черные ботинки сыну Толе (купил их в сельпо в Горелово). Отослал с женой Закревского.
11 сентября ночевали около шоссейной дороги, идущей в Ропшу. Ночью был мороз, замерзла вода в лужах. Немецкие самолеты непрерывно летают, наши зенитки бьют по ним.
12 сентября первый раз получили по сто грамм водки. Расположились недалеко от деревни Н на горе. Немцы обстреляли эту деревню. С горы от деревни по шоссейной дороге шли раненые, военные и гражданские. По дороге ехал верхом старший политрук тов. Киреев, он меня и Чудакова направил в пятую батарею.
13 сентября нас зачислили в огневой расчет. На следующий день вечером поехали из лесу. Расположились у самой опушки. Немцы стали обстреливать из минометов. Переехали по шоссейной дороге к Стрельне. Ночевали у шоссейной дороги под деревьями. Ночь была холодная. Немцы стали стрелять по нам из минометов, но мины не долетали до нас.[8]
15 сентября утром снова поехали по шоссейной дороге в лес, свернули к авиагородку, сделали петлю, остановились под деревьями, установили пушки, простояли целый день, но не стреляли.
От Советского Информбюро
14 сентября 1941 года
Письма и дневники, обнаруженные у захваченных в плен и убитых немецких солдат, свидетельствуют об огромных потерях, которые несут фашистские войска в боях на подступах к Ленинграду. Пленный немецкий солдат Бейн в письме, которое он не успел отправить домой, пишет: «Кругом грохот и стрельба, множество осколков летит на нас. На каждом шагу нас караулит смерть. На днях погибло еще несколько человек из моего взвода. Теперь нас осталось только четверо. Таких тяжелых переживаний я никогда не испытывал. Здесь можно сойти с ума». Солдат Г. Янзен сообщает жене: «Мы уже 20 дней топчемся на месте и ничего не видим, кроме сплошного леса. Много наших солдат поплатилось своей кровью и жизнью в этих боях. Удивляюсь, что я еще цел. Мне страшно хочется отдохнуть. Россия, Россия, не видать бы мне тебя никогда!».
15 сентября 1941 года
Огромные потери несут немцы на подступах к Ленинграду…
16 сентября вернулись обратно, на расстояние трех-четырех километров от этого места, установили пушки.
17 сентября утром открыли по немцам интенсивный огонь. Вырыли блиндажи, ночевали в них. Немецкие снаряды рвались вблизи нас.
В ночь на 18 сентября стреляли по немцам беглым огнем, ночь была очень темная, шел дождь.-19 сентября не стреляли, не было снарядов, таких, каких нужно было. День солнечный, но холодно. Утром была слышна сильная артиллерийская стрельба в направлении Стрельны. Днем со стороны моря наши батареи непрерывно ведут орудийный огонь. Старшина сказал, что немцы захватили Стрельну, и мы отрезаны от Ленинграда. Продовольствие для нас доставляют из Ленинграда водой на баржах ночью через Финский залив. Питание неплохое, хлеба достаточно, водки дают по сто грамм.
20 сентября в 16 часов поехали к Новому Петергофу, ночевали в лесу. Утро и следующий день стоим в лесу. Летают немецкие самолеты. Левей и правей нас немцы обстреливают из минометов. Ходила наша разведка: пути для проезда к морю есть и вдоль берега к Ленинграду тоже. Завтрака не было. Хлеб получили на два дня.
22 сентября. Стоим в лесу. Наша батарея не стреляла. Вблизи от нас идет бой, бьют наши и немецкие минометы и пушки. Немецкие самолеты летают непрерывно. Недалеко от берега Финского залива усиленно бьют наши зенитки.
23 сентября. Наша дивизия расположилась в лощине, растянулась на большое расстояние, где был мелкий редкий лес и кустарник. С правой стороны, через поле, на горе, стояла деревня Большие Семиногоны. На пригорке, за леском, мы установили две пушки. Лошадей ездовые отвели в овраг. Провели к штабу полка телефонную связь. Погода была хорошая, солнечная. Немецкие самолеты летают непрерывно и бомбят.
Рано утром немцы обстреляли из минометов Большие Семиногоны и заняли деревню. Установили на этой высоте наблюдательный пункт, увидели передвижение. наших людей. Лес был невысокий и редкий. Днем немецкие автоматчики вошли в этот лес и, не получив отпора с нашей стороны, открыли огонь из автоматов. Трескотня автоматов и свист пуль сделали свое дело, началась паника. Расположившиеся в этом лесу разрозненно отдельные подразделения бросились бежать. Дорога в лесу была только одна и с горы хорошо просматривалась. Увидев поток бегущих по дороге, немцы открыли ураганный огонь из минометов. Свист летящих мин, треск их разрывов и стоны раненых усилили панику. Потеряв самообладание, люди бежали по дороге, забыв о предосторожности. С пригорка нам видно было, как люди падали и не поднимались, осколки разорвавшихся мин настигали бегущих.
От Советского Информбюро
24 сентября 1941 года
…одна танковая дивизия гитлеровцев будто бы уничтожила под Ленинградом 302 советских танка. На самом деле никаких 302 советских танков ни под Ленинградом, ни в каком-либо другом месте гитлеровцы «на днях» не уничтожали.
Командир нашего взвода лейтенант товарищ Смирнов нервно ходил от орудия к орудию и непрерывно твердил: «Как быть? Как быть?». Если бы Смирнов, не дожидаясь указания сверху, проявил инициативу и дал команду открыть огонь по этой деревне, мы разнесли бы ее вместе с фашистами. Немало бы было спасено от гибели наших людей. Но этого не случилось. А все же лейтенанту Смирнову пришлось проявить самостоятельность: принять решение, не дожидаясь команды, так как батарея наша могла оказаться в плену у немцев. Распоряжений сверху не поступало, а люди все бежали, бежали. И лейтенант Смирнов решился, дал команду: «Орудия на передки!». Поставили пушки, а выезжать надо было на ту же дорогу. Спустились с подгорка, подъехали к дороге. Ездовые надрали лошадей, и кони помчали, но пушки были старинные, тяжелые, дубовые колеса глубоко врезались в рыхлую землю. Каждую пушку везла шестерка хороших лошадей. Мы — орудийный расчет — бежали стороной недалеко от дороги. Бежали, падали, вскакивали и опять падали, кланялись каждой пролетающей со страшным свистом мине. Мины с треском рвались мгновенно, как только соприкасались с каким-либо предметом, чиркали о землю, о прутик дерева или куста. Я бежал вместе с Чудаковым. Позади нас бежал командир нашего орудия тов. Иванов, молодой красивый блондин, очень хороший парень и хороший организатор. Он вдруг закричал страшным жалким голосом, такими необычными непривычными словами: «Братцы, товарищи дорогие мои, не оставляйте меня!» Его тяжело ранило осколком мины, перебило крестец. Он не мог двигаться. В это время мимо проезжала повозка, и мы успели на нее положить его. Дальнейшая его судьба нам не известна. Даже не знаю, остался он жив или нет. У орудийного расчета другого орудия ранило двух человек.
Проскочив этот смертоносный кусок пути, наша упряжка остановилась у крутого подъема: колеса глубоко врезались в землю и лошади не могли вытащить пушку на хорошую дорогу. Впереди нас идущая пушка, преодолев препятствие, уехала и уже скрылась за горой. Командир взвода лейтенант Смирнов приказал поджаться влево, ближе к лесу, переждать, когда кончится обстрел. Мы — орудийный расчет — все расположились на траве около самой пушки. Дорога недалеко, по правую сторону от нас.
Обстрел закончился, но это как затишье перед бурей. По дороге справа санитар вез тяжело раненного, он громко страшно стонал. Санитар успокаивал его, говорил: «Вот скоро привезу тебя в госпиталь, перевяжут рану, и тебе станет легче».
Когда повозка поднялась в гору и оказалась на виду, на нас сразу же обрушился град мин. Мы были рядом; мины рвались справа и слева и позади очень близко от нас. Я лежал на траве у колеса пушки с левой стороны. Одна мина разорвалась недалеко от правого колеса, ее осколками распороло животы у трех лошадей, они беззвучно упали на землю, кишки из их животов вывалились на землю, в грязь. Лошадь, которая стояла вблизи разорвавшейся мины, ранило девятью маленькими осколками, она все время дрожала и, когда мы пришли на новое место; сдохла.
Санитар с раненым уехал за гору, повозки стало не видно. Обстрел прекратился. Лейтенант Смирнов приказал отстегнуть оставшихся трех лошадей, пушку оставить до вечера тут, а когда стемнеет привести шесть лошадей и вытащить орудие. Когда поднялись, встали на ноги, то увидели, что деревянный приклад винтовки Чудакова был расколот. Осколок мины попал в торец ложа, железку согнуло, а половину дерева ложа оторвало. Винтовки, моя и Чудакова, лежали между нами, а мы были бок о бок плотно прижаты друг к другу. Маленькая рваная воронка на траве была не более в трех метрах позади наших ног.
Боец из нашего расчета Федорец добровольно остался часовым у пушки до вечера. Мы с тремя лошадьми пошли по дороге в сторону Ораниенбаума. Прошли шесть деревень. На дороге и даже в противотанковом рву лежали разорванные тела погибших от немецкой бомбардировки.
От Советского Информбюро
25 сентября 1941 года
Еще одна гитлеровская ложь
Очередная порция лжи была преподнесена миру от имени верховного командования вооруженных сил Германии. Фашистское радио сообщило, будто бы германская армия разбила крупные силы трех советских армий, которые якобы потеряли 53 тысячи человек пленными, 320 танков, 695 орудий. Это сообщение германского командования от начала до конца является хвастливой брехней.
Немецкие солдаты, захваченные нами в плен на этом участке фронта, в один голос заявляют об огромных потерях немецких войск в этих боях. Как правило, показывают пленные немецкие солдаты, в ротах осталось 25–30 человек, а во многих ротах по 8–12 человек. По самым минимаылъным подсчетам, за время боев на этом участке фронта немцы потеряли убитыми, ранеными и пленными не менее 45–50 тысяч человек. Таковы факты, а факты упрямая вещь. Не имея действительных успехов, немецкое командование вынуждено эти успехи выдумывать.
Прошли деревню Бабино, переехали широкий и глубокий противотанковый ров и оказались на территории Ораниенбаумского плацдарма. Расположились в густом ельнике. Недалеко от противотанкового рва установили и замаскировали шестидюймовые пушки. Помощник командира дивизии по политчасти тов. Аверин собрал коммунистов и сказал, что отступать нам больше некуда, здесь стоять будем насмерть. Сказал, что, если мы отдадим врагу Ораниенбаум, то падет Кронштадт, а потом и Ленинград. На воротнике шинели у тов. Аверина были три «шпалы».
Вечером, когда стемнело, взяли шесть лошадей с постромками и пошли за оставшейся пушкой. Ночь была темная. В деревне Бабино, подожженной вражеским снарядом, горел один дом. Пошли за деревню, вышли в поле. Навстречу нам шел наш командир, спросил нас, куда мы идем. Когда мы ему объяснили, он сказал, что немцы уже заняли все шесть деревень. Вернулись обратно. Ночевали в лесу у шоссейной дороги, недалеко от Ораниенбаума. Ночь была морозная, спали под елью.
Оставшийся часовым у пушки Федорец прибежал к нам поздно ночью. Федорец был среднего возраста, небольшого роста, юркий, подвижный, легкий на ногу. Он стоял часовым у пушки с винтовкой со штыком до тех пор, пока не подошли к нему два наших командира и показали ему на приближающихся немецких солдат. Федорец вывернул орудийный замок (у старых пушек была червячная передача), отнес в сторону от пушки и зарыл его в кочках. Эта наша первая пушка осталась у немцев.
24 сентября рано утром переехали в лагерь авиашколы морских летчиков. 24–28 сентября живем в землянках-шалашах. Наш орудийный расчет находится в комендантском взводе. Я — заместитель коменданта. Нас 12 человек при штабе первой батареи. Вырыли три блиндажа с двойным накатом. Ночью был артиллерийский обстрел, в первой батарее убило трех лошадей. Командовал первой батареей лейтенант В. П. Кузанов. Его батарея вела сильный орудийный огонь по немцам. Тов. Кузанов, несмотря на обстрел наших позиций и рвущиеся вблизи вражеские снаряды, был энергичен, настойчиво требовал подвозить снаряды, и пушки первой батареи били по врагу, не переставая.[9] Нас объединили с кадровыми частями, они отступили к Ораниенбауму из Эстонии. Вместе с ними мы сказались отрезанными от Ленинграда на Ораниенбаумском пятачке. Немцы заняли Стрельну и Новый Петергоф.[10]
От Советского Информбюро 28 сентября 1941 года
На одном из участков Ленинградского фронта противник пытался перейти в наступление, но был отброшен с большими для него потерями…
28 сентября пришел лейтенант К. Н. Дубенецкий, записал весь наш орудийный расчет в орудийный расчет четвертой батареи, а после обеда в тот же день переехали на новое место. Около самой шоссейной дороги, вблизи авиашколы, вырыли землянку. Вычистили и смазали пушку. Пушка была новая, на резиновом ходу, с раздвижным лафетом, полуавтоматическая, с клиновым затвором. Стреляла не на шесть километров, как та, старая, а на четырнадцать километров и при хорошей слаженности расчета давала до двадцати пяти выстрелов в минуту. Немцы все время обстреливают нас из орудий крупного калибра, снаряды рвутся недалеко от нас. Уже несколько дней немецкие самолеты не появляются. 29 и 30 сентября ночевали в блиндаже семь человек.
1 октября в 18 часов переехали от авиашколы на новое место, ближе к Новому Петергофу. Ехали через Ораниенбаум, парком мимо большого пруда. Стены дворца до самой крыши были обложены мешками с песком. До 24 часов рыли окопы, установили пушки. В 24 часа легли спать в узкие щели.
3 октября в четыре часа приехала кухня. Старшина привез хлеб и сухой паек на два дня и по сто граммов водки. Ночью немцы обстреливали из минометов. Мины рвались в нескольких метрах от нас. Наша артиллерия активно стреляет по немцам. Погода солнечная.
6–8 октября мы стреляли по немцам уже из новой пушки. Ночевали в блиндаже. Погода неплохая, но холодный сильный ветер. Листья осыпаются. 9 и 10 октября живем в том же блиндаже.
11 октября выпустили по немцам из нашей пушки около 40 снарядов. Стрельбу признали отличной. Нашу пушку немцы быстро засекали по звуку. Минут через десять в 19 часов они открыли по нам сильный огонь из дальнобойных крупнокалиберных орудий. Снаряды рвались около наших блиндажей. Мы, тринадцать человек, сидели в котловане, прикрытом одним накатом нетолстых бревен. Между нами и нашей пушкой стояли три толстые в три обхвата сосны. Винтовки наши были расставлены в пирамиде, а на сучках сосен висели кружки, котелки и прочее имущество. Когда закончился обстрел, нам надо было выбираться из убежища, но выбраться было непросто. С большим трудом удалось вылезти из блиндажа одному, а все остальные вышли после того, когда этот товарищ обрубил сучки, расчистил выход.
Мы увидели нагромождение срезанных осколками снарядов этих огромных сучковатых сосен. Трехсотдесятимиллиметровый снаряд угодил в правую станину нашей пушки и от нее не найти было ни одного кусочка металла. Ровик, вырытый недалеко от пушки, сравняло, к счастью никого там не было. Три столетних сосны просто состригло, как былинки ножницами. От оружия, стоящего в пирамиде, не уцелела ни одна винтовка. У некоторых были перерублены стволы, а некоторые оказались исковерканы осколками и стали непригодными. Котелки и кружки обкромсало, превратило в щепки. Справа от нас перед соседней пушкой была большая глубокая воронка. Пушку сильно засыпало песком, но повреждений не было. Воронки были так велики, что в них сразу же набралось много воды.
Итак, мы потеряли вторую пушку. Ее увезли через Финский залив в Ленинград в ремонт. Третья пушка, такая же, как вторая, честно служила до конца войны. Но ей тоже пришлось претерпеть много больших неприятностей: на ее щите было много рваных дырок, он был пробит осколками вблизи разорвавшихся снарядов.
12 и 13 октября стрельба с обеих сторон относительно слабая. 13 октября в 14 часов переехали на новое место левее авиагородка в противоположную сторону от Ораниенбаума. К нашей дивизии под Ораниенбаумом было присоединено 500 человек моряков-балтийцев: они помогали нам удержать Ораниенбаумский плацдарм, а береговая артиллерия и пушки кораблей каждый день обстреливали немцев. Тяжелые снаряды с воем летели над нами и опускались на вражеские позиции.
15 октября рыли блиндажи. Жили в землянках. Наши пушки стреляют ежедневно.
19 октября получил от сестры из Ленинграда письмо. Питаемся неплохо. Завтрак в 9 часов, обед в 19 часов. Хлеба дают 800 граммов на день, сахара 35 граммов, папирос — 2 пачки на 3 дня.
От Советского Информбюро
16 сентября 1941 года
Наши части, защищающие подступы к Ленинграду, захватили в плен большую группу немецких солдат 58 германской дивизии. Пленные говорят об упадке боевого духа у солдат в связи с наступившими холодами и усилившимися контратаками советских войск. Пленный Айзель рассказывает: «Уже несколько недель на фронте беспрерывно стреляют дальнобойные орудия. Такого грохота еще никто из нас никогда не слыхал, в полку есть старые солдаты, видавшие виды. Мы словно в пекле. Нельзя голову высунуть из окопа. Снаряды рвутся справа и слева, спереди и сзади. Снаряды рвутся все чаще и в самих окопах. Спрячешь голову, прижмешься к сырой земле и ждешь, считаешь минуты — сколько еще осталось жить. За целый месяц мы ни разу не помылись. Нас съедают вши. Мое тело покрылось язвами».
Пленные солдаты сообщили, что в 220 полку 58 германской дивизии произошли волнения. Полк отказался пойти в наступление. Чтобы заставить солдат выполнить приказ, командование дивизии пустило в ход оружие. Пленный пулеметчик Ганс Харвст говорит: «В последней атаке наш батальон был целиком уничтожен. Под Ленинградом убито очень много офицеров. Потери в офицерском составе достигают 70 процентов».
Ефрейтор 209 полка Эрих Мойхе говорит: «После одного ожесточенного боя в нашем полку осталось всего 150–170 солдат. Вскоре прислали пополнение, но уже 8 октября полк опять насчитывал не больше 200 солдат. Наш полк потерял все свое вооружение». Старший ефрейтор того же полка Отто Латц сообщил подробные сведения о потерях своего батальона: «В первой и второй ротах осталось по 35 солдат, а в третьей роте всего 23. Из всех старых офицеров остался один лейтенант. Среди убитых офицеров — командир батальона Гартте. Батальон растерял под Ленинградом почти все пулеметы, противотанковые пушки, винтовки и автоматы».
С 24 на 25 октября в ночь выехали в Ораниенбаум. Остановились в парке. Немцы методически обстреливали парк.
Ночью грузились на баржи. На пристани и на берегу запрещено было курить и громко разговаривать. 25 октября в 4 часа с пристани Ораниенбаума на баржах поехали в Ленинград. Одна баржа, перегруженная имуществом, затонула в Финском заливе.
В 7 часов мы были в Ленинграде.[11] На Васильевском острове и в центре города вражеские самолеты уже успели оставить после себя черную память: видны были разрушения, много домов разрушено. От берега Финского залива ехали по Большому проспекту Васильевского острова, по Съездовской линии, через Дворцовый мост, Невским проспектом, по Литейному проспекту, по Кирочной улице, через Большеохтинский мост проехали на Пороховые. Переночевали в бане и 26 октября поехали в Колтуши. Идет густой снег.
27 октября остановились в березовом лесу около деревни Березовка. Ночевали в лесу, спали прямо на снегу. Костры разжигать не разрешали. Морозы стояли крепкие. Шинели у меня не было, плащ-палатка не грела. Одеты были в то время в летнее обмундирование. Грустно вспоминать, как тяжко мне было.
От Советского Информбюро
27 октября 1941 года
Резкое ухудшение физического и морального состояния солдат гитлеровской армии
За последние 20 дней произошло дальнейшее серьезное ухудшение морального состояния солдат немецко-фашистской армии. Многие пленные немецкие солдаты проявляют явное неверие в победу фашистских войск. Пленные немецкие солдаты заявляют, что моральные и физические силы солдат гитлеровской армии на грани истощения. Внешний вид захваченных немецких солдат резко отличается от внешнего вида солдат, захваченных в плен в первые недели войны. Все пленные до крайности завшивлены, непрерывно чешутся и обирают с себя паразитов. Большинство пленных немецких солдат имеет оборванный и изможденный вид. Многие немцы одеты в дырявое, поношенное летнее обмундирование и совершенно не имеют нижнего белья. Стало обычным явлением, что немецкое командование водит своих солдат в бой пьяными.
Среди захваченных за последнее время в плен фашистских солдат встречается много людей с серьезными физическими недостатками, как-то: отсутствием с раннего детства одного глаза, сильной близорукостью, при которой человек без очков совершенно не видит, с хромотой в результате неоднократных операций по случаю гниения ноги и с другими подобными физическими недостатками. Пленные заявляют, что сейчас в германскую армию взяты поголовно все лица от 17 до 50 лет, не исключая людей с такими физическими недостатками, с которыми раньше в армию никогда не брали.
28 октября утром вырыли блиндажи как лисьи норы на 8–10 человек каждый. Сбоку сделали углубление для «печки» и дыру для выхода дыма. Каждый из нас дежурил по 2 часа для поддержания огня. С 28 октября по 19 ноября живем в этих землянках, умываемся снегом. Появляются вражеские самолеты «Мессершмидты», пушечные выстрелы слышны вдалеке. Изучаем материальную часть пушки. Через некоторое время поедем к Шлиссельбургу. Получил два письма от сына Жени из Энгельса 2 ноября и
4 ноября от сына Толи. Наши условия с продуктами очень плохи, получаем 300 граммов хлеба, черного, как земля, суп-водичку. Лошадей кормим березовыми прутьями без листьев. Лошади дохнут одна за одной. Местные жители Березовки и наши солдаты от упавшей безнадежной лошади оставляют только одни кости: мясо вырубают кусками и варят.
Мне повезло: командир нашего артиллерийского дивизиона тов. Дубенецкий дал мне свою шинель (Сам он получил новую), теперь я живу. Этому предшествовала церемония: тов. К. Н. Дубенецкий приказал выстроиться всему артдивизиону. Затем он же дал команду: «Чуркин, четыре шага вперед! Кругом!» Я повернулся лицом к строю. И тов. Дубенецкий стал читать мораль, это относилось ко всем людям нашего дивизиона. Он говорил, что вот тов. Чуркин живет в землянках в одинаковых со всеми условиях, но его внешний вид требует уважения, всегда побрит, его одежда и обувь в опрятном состоянии. В заключение тов. Дубенецкий зачитал приказ о присвоении мне звания сержанта. Сам Дубенецкий имел интеллигентный вид, был строен, высок ростом, всегда подтянут.
В ночь 20 ноября в 2 часа выехали на новое место. 21 и 22 ноября ночевали на новом месте.
Следует вспомнить такой неприятный факт, который произошел, когда мы жили в березовом лесу около поселка Березовка. Наш старшина Андронов, высоченного роста, широкоплечий, энергичный, допустил большую погрешность, за что поплатился жизнью. Под каким-то предлогом начальник снабжения отправил его на автомашине в Ленинград. В Ленинграде в то время уже голодали больше, чем мы здесь, в березняке.[12] А у большинства наших военных там остались семьи. Выехавшую из части автомашину в пути остановили. В машине обнаружили консервы, мясо, крупу, продукты, оторванные от наших скудных пайков. Трибунал вынес решение: высшую меру наказания Андронову и его начальнику. У Андронова в Ленинграде оставалась жена с маленьким ребенком. Говорили, что ребенка его съела соседка, и жена Андронова сошла с ума.
Еще о житье-бытье в березовой роще. В нескольких шагах напротив нас в плохо оборудованной землянке жили молодые ребята, тринадцать человек, студенты ЛИТМО. Они закончили институт, но защитить дипломы не успели — помешала война. Из института всей группой они пошли на фронт. У нас они стали связистами. Телефонная связь между подразделениями должна быть бесперебойной. Батальоны любого полка, а полки каждой дивизии скреплены, гЛавным образом, телефонной связью и, в меньшей степени, рациями. Не считаясь с обстановкой и опасностью, связист, разматывая с катушки кабель тянет его от одной точки до другой. Лес, болота, река не могут быть препятствием выполнения приказа по обеспечению телефонной связи. Особенно опасна работа связиста, когда кабель перерубило осколками разорвавшихся мин и снарядов. Связь перестала работать и ее надо немедленно восстановить. Под обстрелом вражеских орудий, связисты идут по линии. Найдя порванное место, соединяют концы, или заменяют другим кабелем. Убедившись в исправности связи, они возвращаются в свое подразделение.
Молодые ребята не имели опыта и закалки, у них не было руководителя-специалиста, имеющего соответствующий опыт. Поэтому, встретившись с такими большими трудностями, они скоро упали духом и дошли до такого состояния, что перестали мыть лицо и руки.
В нашей землянке было душно. Мы поддерживали тепло по очереди, каждый из нас дежурил по два часа. Я вышел из землянки на улицу, чтобы подышать немного свежим воздухом, и обратил внимание на то, что у связистов дым из отверстия в крыше не идет, а мороз в то время стоял крепкий. У входа, запасенные еще днем, лежали сухие дрова. Дыра — вход в землянку не была прикрыта. Я решил посмотреть их жилье внутри и пролез через отверстие. Разложенный с вечера в самой середине землянки костер потух. Над костром в крыше зияло отверстие для выхода дыма. Внутри было холодно, как на улице. Связисты, скорчившись, лежали у стен землянки вокруг потухшего костра. Мне стало их жаль, замерзнут, подумал я. Набросал в землянку дровишек, на том же месте разжег костер. Затрещали в огне дрова, защелкали искрами. Проснулись несколько человек, прижались ближе к огню, чтобы согреться. Я сказал им, чтобы они установили очередность дежурств у костра для поддержания огня, и вышел.
Построенный с удобствами блиндаж нашего политрука Наума Борисовича Карасика находился в нескольких шагах от землянки связистов.
В один из вечеров Карасик приказал собрать в его блиндаже кружок. В числе восьми человек был приглашен и я. В блиндаже были сделаны нары и даже столик. На столике горела керосиновая лампа. Когда все разместились на нарах, политрук Карасик сказал нам, что мы должны разучивать написанную им «поэму-песню». Он сам запевал, а мы все подхватывали, громко орали вразнобой нестройными голосами. Безграмотно написанная галиматья оказалась очень длинной.
Из «сочинения» Карасика мне запомнились несколько слов. Вместо: «города, деревни вырастали у нас», у него было написано: «города, деревнЯ вырастали у нас». И вместо «ползущие танки» у него было написано: «ползучьи танки». Я не выдержал и сказал Карасику о неграмотно написанных словах и добавил, что по русскому языку у меня были пятерки. Карасик привскочил, ударил себя кулаком в грудь и резко сказал: «А я был зав. РОНО!» Спорить было нельзя — он начальник. Когда мы выходили из блиндажа Карасика, впереди меня шел наш писарь — студент второго курса Педагогического института Сашка Рыжков. Сделав несколько шагов, он упал на землю и пытался отшутиться, что, мол, поскользнулся. На самом же деле свалился он от недоедания. Кто-то сказал: «Еле ноги таскаем, а Карасик «песни» петь заставил». И добавил: «Лучше бы Карасик, как политрук, своим делом занимался: он не знает, как устроились люди».
Карасик не мог не заметить, что у него под носом, в нескольких шагах от его блиндажа, жили связисты, молодые ребята, которым крайне требовалась хотя бы моральная поддержка. Но политрук совсем не думал о своих прямых обязанностях, не заботился о солдатах. Он заботился только о себе, о создании собственного благополучия и удобств, и ему это удавалось. При всех переездах на новые места Карасику строили удобный и крепкий, в несколько накатов, блиндаж, охраняли его персону от случайного снаряда. На новом месте солдаты сразу же рыли котлован, срезали тупыми пилами деревья и заготовленные бревна таскали на своих плечах к блиндажу, иногда на расстояние до двух километров (Карасика устраивал только блиндаж не менее чем в три наката), А сами солдаты часто оставались ночевать под открытым небом, на снегу или под дождем. Связисты при каждом переезде разматывали с катушки кабель, обеспечивали Карасика телефонной связью. Какую пользу приносил командованию Карасик? Я считаю, никакой. На мой взгляд, он был лишь ненужной обузой.
В дивизии было три брата, три Карасика, и все трое каким-то образом устроились на теплые места. О Карасиках кто-то позаботился. Все трое с первого дня организации нашей дивизии оказались в офицерском звании. Младший брат Карасик Борис Борисович вначале младший лейтенант, политрук взвода. Он умел довольно неважно читать газету солдатам. Средний брат Карасик Наум Борисович, лейтенант, политрук в нашем дивизионе. О нем я уже упоминал выше. Старший брат Карасик (не знаю, как его звать, я его видел всего два раза) имел звание майора. И вот так три Карасика, три брата всю войну при полном благополучии ехали на чужом горбу, сидели на шее у солдата. Кроме всего у каждого из них была прислуга — связной (денщик), он приносил с кухни пищу, чистил сапоги. А теперь, вероятно, они получают приличные военные офицерские пенсии. Мне вспомнился немецкий писатель Фейхтвангер, он в романе «Война иудейская» удачно подметил привычки некоторых товарищей, выручающих своих знакомых, сравнивая их с обезьяной, забравшейся на дерево, куда она перетаскивает на своем хвосте много своих соотечественниц.
22 ноября в 4 часа выехали обратно к полустанку Каменка. Приехали в 9 часов. До 16 часов сидели у костров в лесу. В 16 часов обед, потом поехали дальше.
Моряки, которые еще под Ораниенбаумом пришли в нашу дивизию, были направлены на укрепление плацдарма «Невская Дубровка», на левый берег Невы. Говорили, что во время переправы через Неву все они были расстреляны немцами.
От Советского Информбюро
22 ноября 1941 года
Немецкие солдаты и унтер-офицеры, захваченные в плен на одном из участков Ленинградского фронта, рассказывают о больших потерях немецких частей под Ленинградом. Ефрейтор 3-й роты 1-го батальона 2-го парашютного полка Вольфганг Пройль, член союза фашистской молодежи, успевший побывать в Польше, Норвегии, Голландии и на острове Крит, сообщил, что 2-й парашютный полк прибыл на Ленинградский фронт в середине октября. В связи с огромными потерями немецких частей квалифицированные парашютисты были приданы танковой дивизии генерал-майора Шмидта в качестве обычных пехотных подразделений. 1-й батальон парашютного полка в первые же дни понес большие потери. В ротах его осталось по 45 солдат вместо 115. Во многих ротах осталось лишь по одному офицеру. В подразделениях полка наблюдаются многочисленные случаи обморожения. Санитар 1-й роты 328-го пехотного полка Губерт Шмитц заявил, что рота, в которой он находился, «потеряла до 70 человек. Боевой дух солдат сильно упал; даже молодые солдаты недовольны войной и стремятся на родину». Солдат 4-й роты 127-го строительного батальона Иозеф Блатцитко показал, что в его роте имеется до 40 человек больных, большинство из них — это обмороженные или сильно простуженные солдаты.
С 28 декабря по 19 января 1942 года жили около бараков в этой землянке в 17 км от станции Погостье. С 10 января увеличен паек, хлеба вместо 600 грамм в день получаем 900 грамм. Кухня кормит два раза в день; завтрак в 8 часов 30 минут, обед в 17 часов.
С 19 января по 26 января живем на болоте в срубиках, сделанных кое-как из тонких бревен. На топливо собираем сухие сосновые сучки и пеньки. Они сильно коптят, мы все превратились в негров, покрылись копотью. Расчистили снег и установили пушки, но земля под снегом не промерзла, пушки стали тонуть. Пришлось их переставлять на другие места. От станции Погостье находимся примерно в 7 км.
От Советского Информбюро
Пленный солдат 5 роты 445 немецкого пехотного полка Иозеф Роберт заявил: «Наша рота сейчас состоит из обмороженных солдат. Каждый солдат что-нибудь отморозил. Только один лейтенант Зонненбург остался невредимым. У него есть теплые сапоги. Зато все 9 унтер-офицеров разделили участь солдат. Врачи не оказывают никакой помощи обмороженным. В полку уже погибло от морозов свыше 30 солдат».
С 26 января по 14 февраля живем в лесу примерно в 13 км от бараков, в стороне. Производится ремонт орудий.
14 февраля переехали на новую позицию, ближе к станции Погостье. С 10 февраля наш артиллерийский полк переведен в одиннадцатую дивизию. Получаем дополнительный паек: масла, крупы, мяса, сахара. С 20 февраля отпали все добавки, паек стал прежний.
4 марта из орудийного расчета меня перевели писарем в штаб второго дивизиона к лейтенанту П. В. Васильеву. До войны он жил в том же доме № 27 по улице Пестеля, в котором жил заряжающий нашего орудия Лавров, и с фронта Васильев тоже не вернулся. После войны, в 1945 году, его тетради, записи разные я отнес его жене.
Лейтенант Васильев в то время находился на переднем крае. К нему я пошел прямо от орудия. Шел по берегу небольшой речки. По сторонам стоял густо запорошенный снегом хвойный лес. Навстречу мне попался солдат. Правая рука у него была перевязана, сквозь бинт просачивалась кровь, капала прямо на снег. Солдат был похож на узбека или казаха. Через некоторое время навстречу мне шел санитар, он тянул за веревку лодку, она скользила по утоптанному снегу. В лодке лежал раненый. Санитар спросил меня, где найти ПМП (пункт медицинской помощи). Но ответить было не просто. На расставленных по сторонам дороги указателях значилось: «ПМП Семенова, Петрова, Иванова и т. д.», а какой части, указано не было. Я подходил к железной дороге, к станции Погостье. С левой стороны, не очень далеко от дороги и недалеко от насыпи, стояла батарея. Вокруг нее земля всюду изрыта, воронка на воронке. Пушки покрыты сетками, как неводом, это была маскировка от самолетов. Когда я подошел близко к насыпи, меня предупредили, чтобы я шел не в полный рост, а пригибаясь. Немцы были недалеко, они это место простреливали даже из автоматов. Железной дороги я не увидел, была только насыпь, песок, да железная труба около трех метров высотой торчала в песке. Полуразрушенный мост через небольшую речку. А станции не было. Не было видно каких-либо признаков, что тут были постройки. Около железной дороги и у самой станции когда-то стоял плотной стеной лес. Теперь вокруг на большом расстоянии торчали рваные пни разной длины. Деревья были срезаны осколками снарядов, а земля вспахана так, что не было места, где бы не было воронки. С нашей стороны в насыпи были вырыты углубления, небольшие пещеры, в них сидели наши солдаты. Лейтенанта Васильева я найти не смог и пошел обратно. Навстречу мне попался наш человек, он рассказал мне, где найти лейтенанта. Я быстро отыскал его. Он сидел один в землянке, вырытой под корнями большой ели.
Через несколько дней меня вернули обратно в батарею к нашему орудию. Батарея в мое отсутствие уже переехала на новое место. Пушка была установлена на углу, в пересечении двух просек, двух дорог. Для врага это оказалось хорошим ориентиром. Когда я подошел близко, увидел около орудия грузовую машину, в ее кузов укладывали раненых четырех наших ребят. Вражеский снаряд разорвался около самой пушки, стальной щит был пробит осколками снаряда, на нем появилось много рваных дыр. Четыре человека из орудийного расчета вышли из строя. Один из четырех был тяжело ранен, ему перебило крестец. От нестерпимой боли тяжелораненый страшно кричал. Я вспомнил, как в один из вечеров, когда мы еще стояли на старой позиции, мы все сидели в землянке, разговаривали, и этот товарищ, которого тяжело ранило, вдруг заплакал. Слезы потекли по его щекам. У него в Ленинграде остались жена и двое маленьких детей. Плача, он говорил, что ему очень жаль детей. Он, как будто, предчувствовал свою большую беду.
От Советского Информбюро
7 марта 1942 года
В течение 7 марта наши войска вели наступательные бои против немецко-фашистских войск.
В результате ожесточенных боев, в ходе которых противник понес тяжелые потери, наши части на отдельных участках фронта продвинулись вперед и заняли несколько населенных пунктов.
4 января 1943 года приказом по полку переведен писарем ОВС (отдел вещевого снабжения). Утром в 8 часов немцы стреляли из скоростной пушки. Осколками разорвавшегося снаряда убило зав. делопроизводством лейтенанта Клобукова и ранило двух лошадей.
12 января в 9 часов 30 мин наши в направлении Мги и Синявино открыли по немцам сильный артиллерийский огонь, сплошной гул. Канонада продолжалась два часа 30 минут. Потом слышна была стрельба танков. Нашему командующему артиллерией дивизии было придано 25 артиллерийских полков. Били по немцам из всех артиллерийских систем.
15 января в 9 часов 30 мин сплошной гул. Наша артиллерия бьет по немцам.
14 января канонада еще сильнее, идет непрерывный бой день и ночь.
18 января опубликовали в газетах о прорыве блокады Ленинграда.[14] Освобожден Шлиссельбург и полоса земли в шесть километров шириной. Сразу же на освобожденной от врага земле проложили железную дорогу до левого берега Невы, а через Неву сделали мост на сваях и по этой дороге Пустили поезда. Но полоска освобожденной нашей земли была узкой, — вся была на виду у врага. Я видел, как шел первый паровоз, а сзади тянулись около десятка пустых платформ и между ними в середине лишь одна цистерна. Немцы обрушили страшный огонь по движущемуся поезду. Цистерна загорелась, высоко поднялся густой черный дым от нее. Немецкие батареи озверело беспощадно били из орудий, из минометов, а поезд, как конь, почувствовав свободу, светя горящей цистерной словно факелом свободы, мчался к берегам нашей дорогой Невы. Этот малый наш успех, отвоеванный с таким большим трудом кусочек родной земли, дал каждому из нас невиданный патриотический подъем. Кто думал в то время о себе?
От Советского Информбюро
18 января 1943 года
На днях наши войска, расположенные южнее Ладожского озера, перешли в наступление против немецко-фашистских войск, блокировавших гор. Ленинград. Прорвав долговременную укрепленную полосу противника глубиной до 14 километров и форсировав реку Нева, наши войска в течение семи дней напряженных боев, преодолевая исключительно упорное сопротивление противника, заняли г. Шлиссельбург, крупные укрепленные пункты — Марьино, Московская Дубровка, Липка, рабочие поселки №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, станцию Синявино и станцию Подгорная.
Таким образом, после семидневных боев войска Волховского и Ленинградского фронтов 18 января соединились и тем самым прорвали блокаду Ленинграда.
Получил письмо от сына Толи. «Здравствуй, папа! Я изучаю 152-миллиметровую пушку — гаубицу, какие у нас. Наверное, мы скоро встретимся или, может, вообще не увидимся, но об этом думать не надо, надо думать, что встретимся и поздравим друг друга с победой, с прорывом блокады нашего родного города Ленинграда. Новый год я встретил хорошо. До скорой встречи. Твой любящий сын Толя.»
23 января переезжали от станции Назия к Верхней Назии на 10 км. Утром стоит абсолютная тишина, ни единого орудийного выстрела.
От Советского Информбюро
23 января 1943 года
В течение ночи на 24 января наши войска в районе Сталинграда, южнее Воронежа, на Северном Кавказе, в районе Нижнего Дона, Северного Донца и южнее Ладожского озера продолжали бои на прежних направлениях.
С 24 по 26 января живем около Верхней Назии.
26 января наша батарея тронулась дальше километров на 15.
От Советского Информбюро
28 января 1943 года
В течение ночи на 28 января войска Юго-Западного, Южного, Северо-Кавказского, Воронежского, Волховского и Ленинградского фронтов вели наступательные бои на прежних направлениях.
29 января без двадцати десять началась сплошная канонада, идет наступление наших войск. Мы стоим на берегу речки Черная.
В этот же день выехали на новое место. Ехали по Ладожскому новому каналу по льду. Лед во многих местах пробит снарядами. Танки шли по берегу с левой стороны нового канала. Один наш тяжелый танк КВ попал в яму, вырытую немцами специально как ловушку, и выбраться своим ходом не мог. Подошел такой же мощный танк, протянули толстый трос, стали вытаскивать провалившийся КВ из ямы.
Расположились на берегу Ладожского канала, не доезжая 3-х километров до первого поселка Синявинских торфоразработок. Деревня Липки осталась позади. Недалеко от нашего расположения лежит на земле большого размера железная труба диаметром почти в рост человека.
По ней, видимо, перегоняли торф. Около трубы, с одной стороны, большие кучи стреляных гильз и пустые конусные железные коробки от пулеметных лент. Вдоль трубы на ее огромном протяжении были устроены немецкие пулеметные гнезда. На высоком берегу на валу Ладожского канала установлены тяжелые дальнобойные немецкие пушки. При отступлении немцы не успели их увезти. Одна из них была повреждена, конец ствола был разорван, и металл ее лентами вывернуло наружу и прижало кругом ствола. Четыре пушки остались в полной исправности на земле и на лафетах валялись металлические коробки — взрывчатка. Стволы всех орудий были направлены в сторону Ладожского озера.
1, 2, 3 и 4 января стоит теплая погода, валенки промокли. Пришлось достать из мешка кожаные сапоги.
6 февраля получил письмо от моего друга В. А. «Здравствуй, дорогой мой друг Вася! Я решил изменить свой образ жизни и женился. Моей женой является Анна. Германовна Беляева. Ты ее, наверное, знаешь по Ленинграду. Живем теперь вместе. Можешь нас поздравить. Ты не удивляйся, что в такое время я решился на такой шаг. Одному жить стало совершенно невозможно. За последнее время я дошел до такого состояния, что еле таскал свои ноги.
В условиях Омска приготовить что-либо одному совершенно невозможно. Я думаю, что ты меня вполне понимаешь и не осудишь. Работаем очень много»…
13 февраля два часа идет сплошная канонада, наступление по всему фронту.[15]
От Советского Информбюро 13 февраля 1943 года
В течение ночи на 13 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях.
Получил письмо из Торжка от учительницы Анастасии Ильиничны Токиной. Между нами завязалась хорошая серьезная переписка, она продолжалась все последующие годы войны.
Получил письмо от В. А. «Вася, я не имею права на тебя обижаться, но скажу, что ты не аккуратен. Разве можно так долго не сообщать о себе. Ведь у меня остались из самых близких и родных только младший брат и ты. Когда получаю письма, появляется надежда, что еще встретимся».
22 февраля канонада, наступление на Синявино. Поставлена задача взять его ко дню Красной Армии 23 февраля. С кем я шел, не помню. Шли просекой, над нами пролетел вражеский снаряд с каким-то необычным особым свистом, специально так сделанный для действия на психику. Упал он между деревьев в жидкую грязь и не разорвался. Прошли просекой еще с километр. С левой стороны дороги стоял построенный немцами из грубо сколоченных досок двухэтажный барак. Говорили, что в нем жили 75 наших девушек. Немцы согнали их из ближайших деревень. Вышли мы на открытое место на железную дорогу, рельсы расходятся в разные стороны, несколько пересекающихся путей. Нашими они сделаны для перевозки торфа или немцами для своих перевозок, неизвестно. В самой середине, в пересечении путей, стояла молодая девушка-регулировщица. В руке у нее короткая, как милицейская, палка — жезл. Она регулировала, показывала, куда можно ехать, куда идти. Недалеко от нее между двух небольших деревьев висел плакат, на нем крупными буквами написано: «Приказ регулировщика — закон». Мы прошли через рельсы дальше. Место песчаное, высокое. По сторонам много немецких землянок, в одной из них была устроена баня. Вдруг немцы обрушили на это место сильный огонь из крупнокалиберных шестиствольных минометов. Когда кончился обстрел, нам пришлось проходить тем же путем, где стояла девушка-регулировщица. Ее разорванное на куски тело раскидало на рельсы, на шпалы, на песок. Прошло всего две-три минуты, она тут стояла живая, красивая, улыбалась, и вот ее навсегда не стало. Мы вышли к нашей батарее. Пушки были установлены ночью и замаскированы очень блйзко от переднего края. Впереди в глубоких траншеях сидела наша пехота. К ним сделаны тоже глубокие траншеи, — извилистые проходы, вырытые для снабжения пищей сидящих в окопах солдат. За окопами — нейтральная зона, местами она доходила до ста и даже до семидесяти метров от наших до немецких траншей. Были случаи, когда немцы бросали в наши окопы ручные гранаты. У них граната приделана к небольшой палке, так можно дальше бросить гранату. Но ее можно успеть отбросить от себя, когда она уже шипит. Немцы занимали высокое место, сильно укрепленное дотами. Доты, построенные в шахматном порядке с уложенными на их крыши рельсами в семь рядов и залитых цементом, были неприступными. Наша артиллерийская подготовка проводилась с расчетом сначала весь огонь обрушить на передний край вражеских дотов, а затем постепенно вал огня переносить все дальше и дальше. В это время наша пехота выходит из траншей и, прижимаясь к земле, ползет вперед с целью выбить врага с переднего края и захватить доты. Немцы, зная нашу тактику, быстро занимают свои места у пулеметов и пушек, установленных в амбразурах каждого дота, и стреляют, стреляют, не целясь, жмут на гашетки пулеметов. Все рассчитано, пристреляно, плотность пуль была настолько велика, что вряд ли проскочит маленькая мышь. А человеку, даже самому маленькому, казалось бы, совсем невозможно добраться до желаемой цели.
От Советского Информбюро
23 февраля 1943 года
В течение ночи на 23 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях…
На укрепленный немцами район шириной, может быть, всего два-три километра двадцатью пятью артиллерийскими полками за два часа выброшено тысячи тонн металла. От такого огромного количества разрывов снарядов в том месте было настоящее землетрясение. Земля ходила ходуном. Так продолжалось каждый день в течение нескольких недель, а доты выдерживали, немцы тоже. В сводках и газетах писали: «Шли бои местного значения». А между тем земля в местах наступления была плотно устлана трупами. Я видел убитых, грудь которых была защищена стальными щитками-рубашками. Трудно даже представить, как тяжело было нам выбить немцев из укрепленных районов, но все же наши солдаты с ненавистью, с ожесточением, ползли по своей земле к дотам, выбивали немцев из них и так занимали дот за дотом.
От Советского Информбюро
…24 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях.
…В течение 27 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях.
…В течение ночи на 1 марта наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях.
Немцы тоже делали вылазки. Мы видели, как несколько немецких танков — «Тигров» — двигались в нашу сторону, стреляли на ходу из орудий. За танками бежали немецкие пехотинцы. Когда танки стали приближаться к нашим окопам, наши солдаты стали выбегать из траншей и отходить назад. Командиры взводов кричали на трусов, чтобы они вернулись в траншею, но паника быстро распространялась и на оставшихся в окопах.[16]
Установленная ночью вблизи переднего края шестидюймовая пушка нашей батареи была замаскирована, но ее расчет почти весь шел из строя, были убитые и несколько человек раненых. На ногах осталось только два бойца. Один из них, Петров, не растерялся дал команду второму бойцу, чтобы тот поднес бронебойные снаряды. Зарядил и прямой наводкой ударил по головному танку. Первым снарядом разбило гусеницу. «Тигр» завертелся на месте. Остальные танки повернули обратно. Петров стал стрелять по вражеской пехоте картечью. Вся группа около 150 человек была уничтожена. Петров за смелость и отвагу был награжден орденом Красной Звезды.
28 февраля переезжаем на новое место на отдых в деревню Чаплино, на расстояние в 60 км.
8 марта стоим в лесу, под ногами кочки, покрытые снегом. Ходил на кухню за кипятком, на обратном пути поскользнулся между кочек, ошпарил кипятком правую руку. Рукав фуфайки был расстегнут на пуговицу, и кожа под концом рукава фуфайки сошла лентой вокруг руки до самого мяса. Зажило только через месяц.
13 марта переезжаем на новое место километров на 195 по маршруту: Старая Ладога, Извоз, Плеханово, город Волхов. Переехали реку Волхов по мосту, сделанному недалеко от гидростанции. Мост, видимо, на сваях, его не видать, он чуть-чуть прикрыт водой. Едем по правому берегу Волхова через населенные пункты: Ульяшево, Паново, Братовйще, Сестра, Бережки, Прусинская Горка, Городище, Рысино. Правый берег Волхова высокий. Река местами шире Невы.
22 и 23 марта расположились в лесу в землянках на расстоянии двух километров от станции Малая Вишера. Погода солнечная, снег тает.
24 марта приехали в Малую Вишеру. Вещи сложили у железной дороги, ждем состав для погрузки, куда ехать — неизвестно. В ночь на 24 марта один немецкий самолет бомбил, угодил в сторожку. Убит сторож и две его дочки.
В Малой Вишере жили целую неделю, жили в доме, в чистом теплом помещении. Пили чай из самовара, сидели за настоящим столом. Хозяйка — Марья Николаевна, женщина средних лет и ее мать гостеприимно, очень приветливо отнеслись к нам. Подавали на стол жареную картошку, огурчики и грибы соленые. Как все это было ново, необычайно для нас. Но в более неловком положении мы оказались, когда увидели, что нам на двоих с Чудаковым отвели полуторную кровать с пружинным матрацем, а Канделю — мягкий диван и стали их застилать белыми чистыми простынями. Не то, чтобы стыдно, но, прямо скажу, нам было как-то не по себе. Как же мы ляжем в такое чистое, думали мы. Третий год уже мы живем в поле, в лесу, на болотах, в землянках, в срубиках, а иногда и под открытым небом. Спали, не снимая ни сапог, ни одежды. А здесь не ляжешь на чистое белье в ватных штанах, в гимнастерке, надо все снимать. Какой контраст, сразу и не привыкнешь, а надо сразу, сейчас.
30 марта погрузились на поезд в Малой Вишере, выехали в 22 часа. Ночью в 3 часа были в Акуловке.
31 марта в 7 часов были на станции Хвойная. Готовилось наступление на Новгород, но почему-то его отменили и дивизию вернули обратно за Волхов.
1 апреля в 7 часов стоим на станции Чагода. В 16 часов были на станции Подборовье. До Волховстроя 300 км.
2 апреля в 8 часов приехали в Волховстрой, переправились через Волхов. В 11 часов приехали на станцию Глажево на левом берегу Волхова, оттуда — к деревне Тихорицы, разгружаемся.
6 апреля река Волхов очистилась ото льда. Стоим на берегу Волхова, от переднего края находимся далеко, редко слышны выстрелы наших дальнобойных орудий.
21 апреля живу в землянке, деревня Тихорецы. Встал в 7 часов, в окно светит солнце. Работаю и смотрю в окно на реку Волхов, сильные волны от ветра. Из берегов вода не вышла. Река очень широкая, местами около километра. Сегодня в полк привезли целый мешок писем, мне почему-то нет. Жду письма от Толи, на душе невыносимая скука. В голове страшные мысли, так и тянет подойти к берегу и утонуть в Волхове. От Толи письма нет третий месяц. Может быть, он уже убит. Потери второго сына, я чувствую, просто не выдержу. Сегодня полк получил летнее новое обмундирование, гимнастерки, брюки-галифе и пилотки.[17] Находимся в пассивной обороне вблизи Киришей.
22 апреля 1943 года получил от Толи письмо: «Папа, я долго не писал тебе, мы эти два месяца все время были на колесах. Сейчас я опять нахожусь на Ленинградском фронте. Когда я был под Синявиным в Беляевских болотах, то спрашивал ваш полк, искал тебя, но, видать, вы уехали на юг. Может, мы туда тоже поедем. Сам знаешь, резерв главного командования. Я живу хорошо, питания мне хватает. Папа, ты меня обижаешь, так написал мне. Ты сам знаешь, что мы с тобой остались одни, и, неужели, я позволю себе забыть тебя. Папа, я всегда любил тебя и сейчас люблю. Правда, я виноват, что давно не писал тебе писем, но больше этого не будет. До свидания, жду твоего письма. Твой сын Толя». И сегодня же получил письмо из Торжка от Аси.
23 апреля. Настроение неплохое. Погода пасмурная. С нового места пришел мой товарищ ветеринарный фельдшер Иван Матвеевич Архипов посидеть у меня в землянке. Сегодня мой коллега — писарь финчасти Богородицкий Николай Владимирович уехал на новое место. Завтра я переезжаю туда же.
25 апреля переехал со своим имуществом на лошади из деревни Тихорицы ближе к фронту за деревню Андреево. Убрали воду из старого блиндажа, оборудовали нары, окна, стол и печку.
25 апреля был первый гром. Получил письмо от Толи.
7 мая с речки, которая впадает в реку Оломну, переехали за реку Оломну в лес, вблизи деревни Андрееве». Живем в срубиках. Два окна, светло. Погода стоит хорошая, трава зазеленела. На деревьях распускаются листья, на березах даже по пятаку. Появились комары. Настроение хорошее. Обмундирование летнее получил на 1 мая. Питание хорошее.
9 мая вечер тихий, птицы поют, тепло. Невдалеке от нашего домика играет духовой оркестр 165-й дивизии. Впереди, под Киришами слышна сильная канонада наших орудий и пулеметная перестрелка. Сегодня воскресенье, втроем — Чудаков J1. Д., Александр Павлович и я — выпили по 100 граммов водки, она хранилась еще с февраля, теперь давать уже перестали.[18]
13 мая получил письмо от Толи. Он беспокоится, что письма идут целый месяц. Пишет: «Живу хорошо, работаю радистом все на старом месте. Защищаю наш родной Ленинград. До свидания, папа! Жду твоих писем. Любящий тебя твой сын Толя».
16 мая в 16 часов иду в распоряжение КП полка. Штаб второго эшелона сокращен. Погода стоит замечательная. Перешли речку Оломну по направлению к Киришам. В 20 часов пришли на КП первого дивизиона. В 21 час пришли в третью батарею. Меня назначили на должность помощника старшины. Редкая орудийная перестрелка. Очень высоко летает один немецкий самолет-бомбардировщик.
20 мая получил письмо от сына Толи. «Здравствуй, папа! Письмо твое получил, очень рад. Живу хорошо. Живу в городе под Ленинградом, где нет ни одного целого дома». Я понял, что находится в Колпино. «Но все же работает клуб, магазины, есть квас по 3 рубля за кружку, соевое молоко по 2 рубля 40 копеек за литр. Первое мая встретили хорошо».
21 мая летал один двухмоторный немецкий бомбардировщик в сопровождении двух истребителей «Мессершмиттов». Сейчас они появляются очень редко. Орудийная перестрелка слышна нечасто. До переднего края около трех километров. До Киришей шесть километров.
От Советского Информбюро
21 мая 1943 года
На Волховском фронте наши части вели обстрел позиций противника. Огнем советской артиллерии разрушено 11 немецких дзотов и 4 наблюдательных пункта, уничтожено 4 автомашины и
9 повозок с грузами. Ружейно-пулеметным и минометным огнем истреблено свыше 80 гитлеровцев.
25 мая получил письмо от отца. «Здравствуй, дорогой мой сын Вася! Письмо твое получил 1 мая, большое спасибо за него. А написать тебе ответ сразу не пришлось. Начали пахать 10 апреля и Пасху пахали, только на второй день попраздновали по случаю дождя. Мать хворает вторую неделю, нога также болит. Молодых девчонок всех забрали на торфяные работы. Мне уже под восемьдесят, не по годам такая тяжелая работа, но ничего не поделаешь: некому, все на войне. До свидания! Твой отец».
2 июня получил письмо от брата Ивана. «Здравствуй, дорогой Вася! Шлю тебе свой братский привет и наилучшие пожелания. Нахожусь на реке Ловать, от Старой Руссы 18 км. Числюсь как строевой, хотя ноги не ходят. Лежал в госпитале полтора месяца. Со дня на день ждем отправки на фронт. Может не придется с вами увидеться. До свидания! Твой брат Иван».
16 июня получил письмо от старшего брата Ивана Васильевича. «Здравствуй, дорогой брат! Шлю тебе привет и желаю благополучия в твоей жизни. Письмо твое получил за что премного благодарен. Я нахожусь на реке (зачеркнуто цензурой) в стрелковом полку, назначили к станковому пулемету пулеметчиком. Пулемет тяжелый, 64 кг, носим на себе. Ноги плохие, был ранен в правую ногу, лежал в госпитале. Был на берегу озера (зачеркнуто цензурой). Здоровье у меня очень плохое. Пока до свидания! Твой брат Иван».
9 июня пошли во вторую батарею, в 8 часов были уже на КП полка. Погода стоит неплохая, но очень много комаров. Тихо, стрельбы не слышно. Птицы поют, настроение хорошее.
В 18 часов вернулся обратно в батарею на ту же работу помощника старшины.
10 июня получил письмо от Толи. «Дорогой папа, здравствуй! Письмо твое получил сегодня и сразу же пишу ответ. Ты живешь на самом берегу в лесу; а у нас равнина и болото, ходить группами опасно, часто обстреливают нас немцы. От нас хорошо виден Пушкин, он весь разрушен. Каждый день туда дает «Катюша». Город все время горит. Сейчас, папа, мы стоим в обороне, изучаем свою специальность. Вчера ходили в кино, смотрели картину «Секретарь райкома». Картина мне понравилась. До свидания, пиши чаще. Твой любящий сын Толя».
19 июня погода стоит замечательная. Стреляем очень редко, немцы тоже. Но немецкие самолеты стали появляться чаще, летают партиями по 12 штук. Стоим на высоте, видно, как немцы бомбят город Волхов.
От Советского Информбюро
19 июня 1943 года
На Волховском фронте наши подразделения разрушили 18 немецких дзотов и 2 блиндажа, уничтожили артиллерийскую батарею и рассеяли до батальона вражеской пехоты. Снайперы Н-ской части истребили более 80 гитлеровцев. Огнем зенитной артиллерии и в воздушном бою сбито 2 самолета противника.
20 июня приступили к сенокосу. В батарее имеются две косы. План дали накосить 11 тонн сена.
25 июня идет дождь. Утром к нам на батарею из 153 СП пришла помощник повара — девушка Галя. Они с нашим поваром собирали щавель для котла. Стоим мы от 153 СП недалеко. Самолеты не летают. Перестрелки почти нет, тишина.
Приехал из командировки из Ленинграда капитан Гурьев. Впечатление у него о Ленинграде хорошее. На улицах чисто. Город выглядит хорошо. Но немцы обстреливают Ленинград из Лигова и из Пушкина.
29 июня в 8 часов ушел на КП полка на двухдневный семинар парторгов.
30 июня ночевал на КП полка. Погода стоит пасмурная. Невдалеке от нас какая-то тяжелая батарея бьет по немцам. КП полка имеет вид поселка, срубики и домики со стеклами или же вместо стекла сшиты бинты-марля. Печки железные с трубой в каждом срубике.
4 июля откомандировали в штаб КАД (командующий артиллерии дивизии). Вышли в 5 часов, пришли в 17 часов.
В ночь на 5 июля у меня украли полевую сумку и вещевой мешок у Родинова. В сумке было все мое крайне необходимое имущество в наших условиях. Бритва опасная и безопасная, мыло, линейка, карандаши, тетради и блокноты, носовые платки, ножницы, конверты, бумага. Пилотку вор одел мою, оставил свою, грязную.
Были у нас во взводе два вора, один молодой Борька — карманник, второй тоже Борис, средних лет, взломщик.
8 июля получил письмо от сына Толи. «Папа, мы переехали в Колпино. Три дня окапывались. Нам троим пришлось поработать крепко. Накаты таскали издалека, устали здорово, да и земля попалась плохая, с кирпичами. Город Пушкин от нас недалеко, километров семь».
19 июля утро пасмурное, но в 10 часов погода стала лучше, появилось солнце. Подъем в 6 часов, в 8 утренний осмотр, снимают рубашки, проверяют на вшивость, но это очень редко, когда вши есть у кого-либо. В баню ходим через 10 дней. Белье дают чистое, мыла достаточно. Баня хорошая.
20 июля получил письмо от брата Ивана. «Нахожусь в очень плохом положении, дали мне носить ручной пулемет, заставляют бегать с ним бегом, а ноги у меня совсем плохие. Придется умирать раньше времени. Скоро отправят под Старую Руссу. До свидания! Твой брат И. В.»
26 июля получил от сына Толи письмо. «Ехали через Ленинград по железнодорожному мосту. Приехали на старое место в Синявинские болота. Носим бревна по болоту для землянок. Когда мы выберемся из болота, не знаю. Живу по-старому. Твой сын Анатолий».
2 августа. Стоим на берегу речки, блиндаж сухой. Столик хороший деревенский стоит посередине землянки. На столике — мои бумаги, чернильница с чернилами, керосинка. Коробочка для перьев, стакан для карандашей и букет цветов. Погода стоит хорошая. На нашем участке тихо, нет выстрелов. Вдали, километров за 70 от нас по направлению к Синявину слышна канонада уже четыре дня. Обедами пользуемся с кухни АХЧ (административно-хозяйственная часть), кормят замечательно. Утром в 8 часов завтрак, обед в три часа дня, очень вкусные первые и вторые блюда. Ужин в 8 часов вечера. Времени свободного много, ходим за малиной. Сегодня принес целый котелок малины, пополам со смородиной. Настроение хорошее, начальство замечательное. В 10 часов вечера уже темно, приходится сидеть с лампой. Утром встаем в 7 часов. Спим больше, чем положено. Читаю Лермонтова.
5 августа получил письмо от Толи. «Здравствуй, дорогой папа! Письмо твое получил 24 июля. Прости, что сразу не ответил. Не было времени, у нас война, стреляем по фашистам. Я жив и здоров, но очень устал, спать хочется. Нахожусь с нашими пушками на ПНП (передовой наблюдательный пункт) в роте со своей рацией, работает она хорошо, связь все время есть.
Об успехах говорить еще рано. Твой сын Анатолий».
5 августа временно работаю в штабе КАД 80-й стрелковой дивизии,[19] переписываю разведсводки для отправки в штаб армии и, одновременно, выполняю свою основную работу.
С 13 по 16 августа четыре дня работаю у начальника снабжения 80-й стрелковой дивизии, Евгения Викторовича Фроста. Помогаю Тосе составить квартальный отчет. Погода пасмурная, временами дождь. Живу тут же на берегу речки вместе со связистами втроем. Слободенюк и Самохвалов ребята хорошие, живем дружно. Самохвалов скромный тихий парень, уроженец с Волги. В свободное время он поет приятным тенором. Пел он в то время новую замечательную песню «За городом Горьким, где ясные зорьки, в. знакомом поселке подруга живет». И особенно нежно и грустно у него получается, когда он, вкладывая все свое умение и душу, пел: «Вчера говорила, навек полюбила, а нынче не вышла в назначенный срок».
Тишина, стрельбы почти нет, только ночью была слышна стрельба в направлении Мги. Малина уже осыпалась. Очень много брусники. Настроение неплохое.
17 августа получил письмо от Толи. «Здравствуй, дорогой папа! Письмо твое получил, спасибо за него. Я нахожусь на ПНП, оттуда лучше корректировать огонь, а то еще попадешь по своим. Папа, за меня не беспокойся, когда меня ранило, я с ПНП[20] не уходил двое суток, пока мне не дали смену, а то некому было работать на рации. Немцы пошли в атаку, я стал просить огня по радио, но перебило антенну. Я стал ее исправлять, в это время меня ранило, пуля пробила палец на правой ноге, но антенну я исправил. Сейчас я поправляюсь. Нахожусь на батарее, работаю на рации. Так что, за меня, папа, не беспокойся, я комсомолец. Неделю тому назад я был в пятом поселке. Там осталась только одна «семья»: кот, кошка и котята и такие гордые. Как они остались в живых, не знаю. Я очень удивился, когда их увидел. Живут они в ДЗОТе. До свидания, папа! Будь здоров, жду твоих писем. Твой сын Анатолий».
В тот же день получил письмо от брата Ивана. «Добрый день, дорогой брат Вася! Письмо твое получил, рад, что ты жив, здоров. Мы проходим тактические занятия с боевыми патронами по болотистой местности, ходим по пояс в воде. Мне дали ручной пулемет. Таскать его очень тяжело, он с дисками весит 11 кг. Здесь у нас все время идут дожди. Ботинки у меня худые, все время полны воды. До Старой Руссы 10 километров. Ты, Вася, пишешь, что в любых условиях надо быть бодрым, но, если ноги не ходят, на крыльях не полетишь. До свидания! Твой брат И. В.»
Мой брат Иван в своих письмах всегда выражал недовольство. Писал, что ему очень тяжело, и ноги больные, и ботинки рваные, кормят плохо. Я в своем письме здорово отругал его за его такое нехорошее настроение. Но потом понял, что я был неправ, и напрасно его обидел. Условия в пехоте действительно более тяжелые, чем у нас в артиллерии. Он писал мне правду.
19 августа получил письмо от Аси из Торжка.
Получил письмо из Омска от моего друга В. А. «Здравствуй, дорогой мой друг Василий Васильевич! Письмо твое получил, очень рад, спасибо за него. Письмо очень интересное, но, к великому сожалению, я не представляю, где ты теперь находишься. Когда читал о Толе, мне напоминало всю нашу ленинградскую жизнь. У нас ходят упорные слухи, что наш завод здесь в Омске долго не задержится. Как только будет полностью снята блокада, мы будем возвращены в Ленинград. Мы живем пока сносно. В настоящее время с продуктами стало лучше, потому что копаем свою картошку. До свидания! Будь здоров. Твой друг В. А.»
Получил письмо от брата Ивана. «Добрый день, брат Вася! Письмо твое получил, спасибо за него. Я нахожусь от фронта в 4-х километрах. Пришли ночью, находимся в лесу в палатках. Немцы всю ночь обстреливали из минометов. Сегодня в ночь идем на передовую рыть окопы, так, может, и не придется вернуться обратно. Пиши, может еще буду жив, а убьют, так не поминай лихом. После войны, если останешься жив, так сколько-нибудь поможешь моей жене и сыну. До свидания! Твой брат Иван».
29 августа тихо, выстрелов не слышно. Погода замечательная. Живем хорошо. Находимся около КП (командный пункт) дивизии. От деревни Оломны — 7 км, от деревни Дуплево — 1,5 км.
Командир нашей дивизии генерал Абакумов очень любил аккуратность и дисциплину. Требовал их от каждого подчиненного, как с солдат так и с офицеров. Он никогда не проходил мимо бойца, который не отдаст ему приветствия, немедленно потребует и не упустит, если у бойца нет пуговицы, заставит пришить ее. Я тоже имел с ним встречу на узкой дорожке, спрятаться было некуда. Дело было так. Выдали нам новые фуфайки. Я сразу же и одел ее, мне срочно надо было пойти в штаб КАД. Иду я по неширокому настилу, место болотистое, плотный мелкий лес. Вижу из-за поворота навстречу мне идет генерал, за ним свита человек восемь, идут тоже по настилу. Бежать в сторону в лес уже поздно, да и неудобно. Я отскочил в сторону, взял правую руку под козырек, немного развернулся к нему лицом. Он поравнялся со мной, остановился и тоже руку взял под козырек. «А почему у вас погон нет?» — спрашивает меня. «Не успел пришить, товарищ генерал!» Мол срочно вызвали меня в штаб. «А фуфайку одеть успели?! Идите доложите начальнику штаба, что я сделал вам замечание». Я пришел в штаб КАД (Командующего артиллерийской дивизии). Начальником штаба КАД уже был полковник тов. Кузанов В. П. Доложил ему. Он сказал мне: «Иди и пришей сейчас». Я так и сделал. Начальником штаба дивизии в то время был пожилой высокого роста с некрасивым угреватым лицом мужчина (фамилию его не знаю). Носил он не военную форму, а длинное узкое пальто на лисьем меху с меховым воротником. Выглядел смешно, как баба рязанская. Однажды в таком виде его увидел генерал Абакумов. Вызвал к себе, отчитал его и предупредил, чтобы он никогда в таком виде не появлялся.
Большим авторитетом пользовался у нас генерал Абакумов. Он был честным и правдивым. Я несколько раз проводил беседу в нашем взводе, изучали его биографию. Он на военной службе был с юношеских лет, мальчишкой пришел в Красную Армию в Гражданскую войну. У него было 75 разных наград. В то время еще не было ни медалей, ни орденов. Некоторые награды я помню: золотые часы, сабля в серебряной оправе, наган, маузер — именные и т. д. Я неоднократно видел, как наш генерал каждое утро выходил из землянки раздетым, в одной рубашке без головного убора, а на улице метель и мороз, брал в обе руки гири и делал упражнения. Конечно, он занимался гимнастикой, когда была возможность, в периоды затишья. Но, к сожалению, комдивом нашей 80-й дивизии он был всего несколько месяцев, его перевели с повышением в другие части. Нам дали комдивом полковника Иванова.
4 сентября получил письмо из Торжка от Аси.
5 сентября переезжаем на новое место в деревню Оломну для пополнения и едем дальше.
8 сентября получил письмо от Толи. «Здравствуй, дорогой папа! Письмо твое получил. Я опять «шатаюсь» по переднему краю. Нога зажила, уже не хромаю. Кажется, стали в оборону, но это еще неизвестно. Нам надо сейчас наступать и наступать по всему фронту. Твой сын Анатолий».
Получил письмо от отца. Пишет, что живут хорошо, но стар стал. У мамы нога все еще болит так же. Погода стоит хорошая.
22 сентября выехали из деревни Оломна на расстояние 12 километров к Восточным баракам. Погода дождливая. Место болотистое. Срубики хорошие, готовые.
3 октября переехали к деревне Зенино, расстояние 30 километров. Погода дождливая, грязно. Есть слухи, что немцы правого берега Волхова ушли, взорвали железнодорожный мост.
11 октября в 10 часов переезжаем на новое место на 6 километров в районе Зенино.
С 5 по 11 октября идут упорные бои. Наши выбили немцев из передней линии, заняли ее. Немцы контратакуют по 7 раз в день, но атаки все отбиваются.
От Советского Информбюро 7 октября 1943 года
Севернее города и железнодорожного узла Кириши войска Волховского фронта, прорвав оборону противника, продвинулись вперед на 15 километров и с боями овладели городом и железнодорожным узлом Кириши и крупными населенными пунктами Новые Кириши, Ларионов Остров, Посадников Остров, Мерятино, Красново, Дуброво, Драчево, Мягры и железнодорожными станциями Посадниково, Ирса.
С 19 по 22 октября с 18 часов и всю ночь немецкая артиллерия бьет по нам беглым, а периодами, — методическим огнем. Настроение неважное. Я лежал около настила в мелком осиннике. Снаряды рвутся в пяти-шести метрах от меня. Мы находимся в «мешке». Это место простреливается с трех сторон. Стоим в лесу от Зенина на расстоянии полутора километров. До станции Любани 18 км. До переднего края 10–12 км. В этом «мешке» 4 дивизии (седьмой корпус и наша — 80 cд). Подготовлено наступление на Любань.
Получил письмо от Толи. «Твое письмо, папа, я получил, рад что ты жив и здоров. Я живу хорошо. Нахожусь на старом месте, на обороне, тихо. Папа, ты пишешь, что фрицы крепко сидели в доте. Так эти доты мы разбили. У нас на каждую гаубицу приходится несколько дотов. Может быть, немцы сами уйдут отсюда, а не уйдут так мы им здесь сделаем второй Сталинград. Теперь мы фрицам показали, что умеем воевать и летом не хуже, чем зимой. Папа, скоро праздник 7 ноября — к празднику мы преподнесем хороший подарок для Родины. До свидания, папа! Пиши. Твой сын Анатолий».
25 октября утром переехали обратно на старое место в 6 км от деревни Зенино к фронту.
2 ноября получил письмо от Аси из Торжка. «Здравствуйте, Вася! Поздравляю Вас с 26-й годовщиной Октябрьской революции, желаю счастья и успехов! На Ваше письмо сразу не ответила. Послали в командировку в район на 5 суток. Пришлось идти 30 километров пешком. На другой день занялись подготовкой здания к учебному году. Я получила очень печальную весть о гибели моего младшего брата, ходила, как шальная. Теперь у меня из двух не осталось ни одного родного брата, это приводит меня в отчаяние. Жду Вашего письма. До свидания. Ася».
4 ноября. Первый заморозок. Получили шапки, но еще не носим.
5 ноября. Каждый день немцы стали нас обстреливать. Обстреливают весь «мешок», в котором мы находимся. Стреляют по квадрату, по карте, по закрытой невидимой цели. Особенно активно работала одна батарея. Ее уже узнавали все по звуку выстрелов «бам, бам», и каждого настораживало, куда будут ложиться снаряды. Много раз мне приходилось быстро падать на землю, в грязь ли, в лужу ли под зловещий свист опускающегося рядом снаряда. Всем своим существом, а, может быть, интуицией мы чувствовали чрезвычайно точно направление полета снарядов, угадывали, когда недолет, когда перелет, и, когда надо быстро прижиматься к земле-спасительнице. Дело в том, что снаряд врезается в землю и разрывается в земле, разрывом создает конусную воронку. Осколки летят из воронки под углом 20–30°. Если лежишь от воронки хотя бы в пяти метрах, осколок не заденет, он летит выше, делая дугу, и приземляется уже ослабленным.
От Советского Информбюро
5 ноября 1943 года
…на остальных участках фронта — разведка и артиллерийско-минометная перестрелка.
Но был со мной такой случай. Ехали мы на машине полуторке. Вел машину шофер Вагин, я сидел рядом. Услышали мы эти зловещие звуки «бам, бам, бам». Выскочили из кабины и сразу шлепнулись на землю между кочек. Кочки были довольно высокие. Снаряды рвались совсем рядом. Кончился обстрел, я вскочил и говорю: «Вагин, поехали». Но он не поднимается. Он был мертв. Осколок снаряда угодил ему в левый бок, а ведь мы лежали недалеко друг от друга, я слева, а он справа. Разделяла нас одна кочка. Схоронили мы Вагина на крутом берегу речки, поставили столбик, на нем написали фамилию и адрес. Я написал извещение и отослал матери.
Есть слухи, что немцы имеют приказ отойти с Ленинградского Волховского фронта до 15 ноября 1943 года.
7 ноября выпал первый снег. Немцы нас обстреливали. Но наши батареи били еще больше.
От Советского Информбюро
7 ноября 1943 года
…на остальных участках фронта — разведка и артиллерийско-минометная перестрелка.
17 ноября получил письмо от отца. «Здравствуй, дорогой сын Вася! Письмо твое получил. Рад, что ты жив и здоров. Толя прислал нам 100 рублей, передай ему благодарность от нас. От Дмитрия давно не было письма, но на днях получили. Ивану миной оторвало большой палец у ноги, зацепило губу и нос, а ноги обе не ходят. Лежал в госпитале в Бежецке, теперь перевели в Ярославль. Нам, старикам, жить стало тяжело, дети наши — все три сына на фронте. Мама стала плохая, нога у нее болит все так же. Пока до свидания! Твой отец Василий Ефимович».
23 ноября получил письмо из Торжка от Аси и расческу.
27 ноября получил письмо из Омска: «Здравствуй, дорогой мой друг Вася! Я очень беспокоюсь за тебя, от тебя очень давно не получал письма. Я с 1 по 20 октября был в командировке в городе Йошкар-Ола, там живет моя дочь Нина с мужем. Он вернулся с Ленинградского фронта инвалидом, на левой руке потерял четыре пальца. Ноги тоже были прострелены, но в мягкие места, ноги поправились. Работает механиком в гараже. Из командировки я вернулся и теперь работаю там же. До свидания! Пиши. Твой друг В. А.»
5 декабря переехали под Кондую, от места на 12 км. Получил письмо от Толи. «Здравствуй, дорогой папа! Письмо твое получил, очень рад ему. Я только что приехал на старое место под Синявиным. Ездили мы выполнять одну задачу под Пушкин. Два раза, туда и обратно проезжали через Ленинград. Прямо по Литейному проспекту, по улице Пестеля, до Садовой, ехали трамваем номер 3. От улицы Пестеля до нашего дома рукой подать, но меня не отпустили забежать. Я все время думал, кого-нибудь встречу, но никого не видел. Только посмотрел на знакомые улицы. Город выгладит хорошо, 41-го года и в помине нет. Народ веселый, одет чисто. Радио играет, на улицах движение. Но везде чувствуется напряженность. На задании были 10 суток, пришлось поработать. Было трудно, сделали марш в полном боевом 30 км под дождем. Обсушиваться негде, ночью подморозило, ночевали на улице под открытым небом. Сейчас нахожусь на старом месте в землянке. До свидания. Пиши, жду. Твой сын Толя».
16 декабря партийное собрание. Повестка дня — о ходе выполнения приказа № 309.
18 декабря получил письмо от Аси и фотокарточку.
6 января 1944 года получил письмо от Аси из Торжка. Она пишет: «Плохо с освещением, керосина мало. Приходится сидеть с коптилкой, но не отчаиваемся».
Получил письмо от Димы Тимофеева из Свердловской области. Пишет: «Мы уже хорошо изучили огневую службу комвзвода и материальную часть 263-миллиметровых систем, но на фронт не отправляют. Заставляют совершенствовать свои знания».
11 января получил письмо от Толи. «Папа, письмо твое получил, большое спасибо за него. Живу хорошо, но с жильем туговато. Новый год встречать не пришлось, были на колесах. В Ленинграде походили по Международному проспекту, зашли в магазин. Посмотрели, как живут люди. Только мужчин мало, больше все женщины. Нахожусь под Пушкиным. Устраиваемся, чтобы вернее бить фашистов. До свидания, папа! Пиши. Жду твоих писем. Твой сын Анатолий».
16 января 1944 года в 9.30 пошли в наступление. Передний край — деревня Доброе. Наполовину разбитая церковь. Около церкви березы, побитые вершины и сучки. Забор из бревен, а местами из прутьев, внутри засыпано землей. Наши бьют по немцам, а они по нам. Снаряды рвутся недалеко.[21]
От Советского Информбюро
17 января 1943 года
В ряде пунктов шли бои местного значения…
18 января 1943 года
В ряде пунктов бои местного значения…
17 января получил письмо от Толи. «Здравствуй, дорогой папа! Шлю тебе свой сердечный привет и желаю успехов, продвигаться быстрее на Запад к окончательному разгрому немецких захватчиков. Я нахожусь на ПНП рядом с пехотой, держу с ней связь. Сейчас мы далеко впереди, продвигаемся успешно все дальше от Ленинграда. Дедушке послал еще 100 рублей. До свидания, папа! Пиши. Твой любящий сын Толя».
Послал письмо в Торжок Анастасии Фокиной. «Здравствуйте, Ася! За письмо большое спасибо. Сегодня у нас день особенный. Немцам мы дали жару. В этом наступлении есть хорошие успехи. Условия в наших местах довольно сложные. Хочется скорей освободить от фашистской нечисти Ленинградскую область. Ведь Ленинград еще подвергается обстрелу немцами. Такой чудесный город продолжает разрушаться каждый день от вражеских снарядов. Обидно! Жаль до боли в сердце. Но крепко зарылся в землю враг. Долго придется выбивать его из траншей и дотов. А ведь преимущества у нас очевидны. Будьте счастливы. Пишите. Очень жду. В. В.»
21 января выехали с речки Смердыньки километров за 5 к фронту деревне Доброе.
От Советского Информбюро
19 января 1944 года
Войска Волховского фронта под командованием генерала армии Мерецкова, севернее Новгорода, за пять дней упорных боев продвинулись вперед до 30 километров, расширили прорыв до 50 километров по фронту и освободили более 80 населенных пунктов
22 января выехали к Любани, деревня Рамцы, километров 6. В ночь на 21 и на 22 января видим большие пожары. Немцы уходят, дома при отступлении поджигают, минируют дороги и местность около дорог. Идет сплошная артиллерийская перестрелка с обеих сторон. После мощной артиллерийской подготовки 77-й стрелковый полк нашей дивизии должен был пойти в наступление, но немцы вели сильный пулеметный и минометный огонь. Пехота наша не поднималась, сидела в траншеях.
От Советского Информбюро
22 января 1944 года
Севернее и северо-восточнее Тосно наши войска, продвигаясь вперед, заняли свыше 30 населенных пунктов и полностью очистили от противника железную дорогу Кириши — Мга — Ленинград. Нанося немцам непрерывные удары, части Н-ского соединения уничтожили до полка пехоты противника. Захвачены 7 артиллерийских батарей и несколько складов с боеприпасами. На другом участке наши передовые отряды внезапно ворвались в деревню, в которой находились гитлеровцы. Немцы в панике побежали и в большей своей части были уничтожены. Захвачен большой обоз с военным имуществом.
Я вспомнил Стендаля, книгу «Красное и черное». «Для всякого существа наипервейший закон — это сберечь себя, жить». Может и прав был Стендаль, но нашему командованию была поставлена задача выбить немцев. Новый командир нашей 80-й стрелковой дивизии полковник Иванов решил энергично воздействовать на пехоту 77-го стрелкового полка. Молодой высокий, красивый блондин, в серой каракулевой папахе, он поднял пехоту и несколько раз ходил с ней в атаку на немцев. Атаки увенчались успехом, был захвачен передний край немцев. Окрыленный хорошими результатами комдив Иванов встал в полный рост и с криком: «За Родину, за Сталина, вперед, товарищи, за мной!», забыв об осторожности, о собственной жизни, увлекая пехоту, высокий в серой папахе, он ринулся вперед. Пехота нашего 77-го стрелкового полка заняла три линии траншей немецкой обороны. Но командир дивизии полковник Иванов не успел добежать до них, он погиб смертью храбрых, погиб как настоящий большой герой, отдав свою жизнь за Родину, за Ленинград, за ленинградцев. Осколок вражеского снаряда сразил его. Всего семь дней прошло, как полковник Иванов пришел командовать нашей 80 стрелковой дивизией, но эти семь дней при его большой настойчивости, храбрости и отваге принесли большие успехи, враг дрогнул и стал отступать.
От Советского Информбюро
24 января 1944 года
Севернее и северо-восточнее Тосно наши войска продолжали продвигаться вперед. Попытки противника удержаться на промежуточных рубежах не увенчались успехом. Стремительными ударами советской пехоты, поддержанной огнем артиллерии, немцы были отброшены и, в беспорядке отступая, понесли большие потери.
В ночь на 26 января было видно большое зарево в направлении Любани.[22]
С 25 на 26 января ночевали в лесу в немецком блиндаже. Он устроен в горке. Поставлены стояки-трубы железные и подвешены панцирные сетки в три этажа.
26 января переехали за 2 километра, остановились в немецком блиндаже, он также устроен в горке.
26 января едем в деревню Рамцы за 4,5 километра. Днем пошли наши танки. Пушки наши стреляют за 14 километров по окраинам Любани. По краям, около дороги и настила немцы при отступлении расставили Мины. Сходить с дороги нельзя.
28 января из деревни Рамцы переехали в деревню Ильинский Погост. Любань горит вторую ночь. Ехали просекой, но потом пошел плотный мелкий лес. Шел густой снег. Навстречу нам прошли три человека в плащ-палатках с капюшонами, на них никто не обратил внимания. Ехали мы длинной цепочкой. Трое прошли почти до конца, кто-то спросил, куда они идут, ответа не последовало. Идущие трое оказались немцами. Автоматная очередь — и все трое упали на снег. Просека, видимо, была ближайшей дорогой к Любани. Наша колонна внезапно остановилась. Кончился настил. Немцы специально убрали его. Ехать дальше было нельзя, земля была рыхлая, жидкая. Просека была узкая, с большим трудом развернулись и поехали обратно. На это было потрачено лишнее время. Ехали по небольшой поляне, редкий низкий лес и кустарник. Вдруг застрочил немецкий пулемет из бугорка. Немецкие «жилища» были рассредоточены, и эти немцы не знали, что все их войска уже ушли отсюда. Мы развернули пушку, послали по горке два снаряда, и из этой горки показался белый флаг. Пошли двое наших ребят; Кашеваров Иван и Бодягин, вызволили из землянки 9 человек и привели их к нам. Один из них был пожилой с большой лысиной, видимо, их начальник, пришел почему-то без головного убора. Голова была в крови. 8 человек были молодые парни. Эти же двое наших ребят повели их в штаб дивизии.
От Советского Информбюро 28 января 1944 года
Северо-западнее и севернее города Любань наши войска с боями продвигались вперед. Части Н-ского соединения прорвали оборону немцев на подступах к Любани и завязали бои на окраинах города. В течение дня уничтожено свыше 800 вражеских солдат и офицеров, 9 орудий, 14 минометов, из них 3 шестиствольных. Захвачено у немцев 12 орудий, 16 минометов, склад боеприпасов и 3 радиостанции.
Подошли к Любани, перешли речку, вышли к церкви. Ворота каменной церкви были открыты настежь. Около ворот и внутри церкви валялись шапки, валенки, пиджаки. В церкви немцы, вероятно, держали гражданских заключенных. Возможно, они их захватили с собой, и, может быть, расстреляли в другом месте. Немцы только что удрали из Любани. Оставили они лишь группу человек 30 поджигателей. Все они были захвачены. Одеты они были в короткие брезентовые куртки — полупальто на вате. Все молодые, здоровые. Населения в Любани было очень мало.
От Советского Информбюро 28 января 1944 года
28 января войска Волховского фронта после упорных боев овладели городом и важной железнодорожной станцией Любань и, продвигаясь вперед, северо-западнее, западнее и южнее Любани овладели населенными пунктами Пери, Рамболово, Мина, Лисино-Корпус, Сидорово, Усадище, Мельница, Лустовка, Гришкино, Каменка, Болотница, Варваринский, Кирково и железнодорожными станциями Померанье, Трубников Бор, Бабино и Торфяное.
Войска Волховского фронта, продолжая наступление, сегодня в течение дня вели упорные бои в районе города Любанъ. Атаковав противника, наши бойцы выбили немцев из северо-западной части города. В это время другие наши части юго-восточнее Любани заняли железнодорожные станции Померанье, Трубников Бор, Бабино и Торфяное. Последующими ударами советские войска разгромили противника и овладели городом и важной железнодорожной станцией Любанъ. Немецкий гарнизон, оборонявший город, в большей своей части уничтожен. Захвачено много вооружения, боеприпасов и различных военных материалов.
Стали мы тушить еще небольшие очаги пожаров. В каждом доме горел пучок соломы, или горел керосин, вылитый на деревянный пол. В одном доме взрывчаткой, заложенной в русскую печь, вырвало верх печи и потолок, но дом не загорелся. Столбы телефонных проводов были перерублены взрывчаткой и вместе с проволокой валялись на земле. Все мосты и мосточки тоже были взорваны. На одной из улиц города Любани пожилая женщина с большим трудом за веревку тащила санки. На них лежали четыре белые подушечные наволочки, наполненные мукой. Я взялся за веревку и потащил санки. Женщина шла рядом и рассказывала, как она переживала, лежа в борозде в грядах, когда шел бой. Дом этой женщины уцелел. Перетащил я ее муку в дом и пошел к своим.
29 января переехали в деревню Коркино — 6 км. Потом 31 января переехали в деревню Устье-Конец (а может быть, — Конец-Поляна).
30 января получил письмо от отца. Пишет, что от моего брата Дмитрия уже 4 месяца нет писем, а Иван еще в Ярославле.
31 января переезжаем в деревню Красная Горка.
1 февраля автомашины вернулись обратно, мосты взорваны все.
2 февраля на расстоянии 10 км от деревни Устье-Конец на железной дороге обнаружены два разбитых немецких эшелона. На одном из них все вагоны были загружены крупными брусками желтого тола. Огромная воронка в самой середине рельс, а в ней, накренившись вниз фарами, торчал паровоз. Вагон, первый за паровозом стоял на рельсах, а на его крыше стоял идущий за ним вагон. Он так аккуратно разместился на крыше, будто его специально подняли и поставили туда краном. Во втором эшелоне первые два вагона были пассажирские, в них, видимо, жили офицеры. Немцев не было. В другом вагоне было много трофеев — мед, консервы, конфеты, вино, сахар, мука, лимоны и разные шерстяные вещи. Мы с Малышевым не растерялись и запаслись трофейными продуктами.
3 февраля вдвоем с Малышевым живем в деревне Усть-Конец в избе. Стены оклеены газетами. Название — «Северная газета» на русском языке. Помню напечатанную статью: «В Гатчине выступал выдающийся артист — певец Пичковский. Его прекрасный тенор радует зрителей».
Пичковский до войны был артистом Мариинского театра. В то время он был лучшим певцом театра. Его коронной ролью была роль Ленского, он привлекал много зрителей. Красивый тенор Пичковского особенно пленял женщин. В 1941 году, когда немцы были близко от Гатчины, за ним дважды посылали легковую машину, а он грязно выругался и заявил, что проживет неплохо и при немцах. После войны он заявился в Мариинский театр, но весь коллектив театра запротестовал, и он был отстранен. Из двух квартир, которые он имел до войны, ему дали одну. Больше он нигде не выступал, и все его забыли.
4 февраля наши автоматчики привели пленных, группу в 19 человек, здоровых молодых рыжих немцев. Их вылавливают в лесу и в населенных пунктах.
7 февраля летает наш самолет, кружил несколько раз. Утром слышна была канонада, но далеко от нас. Седьмой день с 30 января живем с Малышевым в этой деревне, питаемся трофейными продуктами.
8 февраля 1944 года на машине поехали через Любань по дороге на Тосно. Немецкие войска очень торопились. На дороге было брошено много разного рода имущества, повозок, колымаг и автомашин. Телефонные столбы были свалены на землю вместе с проводами. Они привязывали к столбу коробку взрывчатки, поджигали бикфордов шнур, и столб рвало поперек. Мосты были взорваны, приходилось объезжать стороной. В Тосно все дома целы, немцы уходили быстро, поджигать было некогда. Из Тосно поехали на Вырицу лесом. По дороге тоже картина: и столбы свалены, и мосты взорваны, и брошено много разного имущества, чувствуется, что враг бежал без оглядки. В Вырице я с одним нашим товарищем заходил в его дом. В дому никого не было. Соседи сказали, что его жену немцы угнали в Германию. Передовые наши части, вступившие первыми в Вырицу, встретили четырех наших парней-подростков, одетых в немецкую форму, и сразу же расстреляли их. Уж очень была велика ненависть ко всему немецкому. Но парни не были виновными. Немцы их сделали ездовыми, они в тылу что-то перевозили на лошадях. Выдали им шинели и заставили надеть.[23]
Наши самолеты летают очень низко, над самыми деревьями.
Из Вырицы через деревню Ново-Сиверскую приехали в поселок Дружная Горка. Ночевали в школе на топчанах. Пожилой мужчина — учитель, энтузиаст, уже собирал скамейки и уцелевшие парты. Вдвоем приносили их в школу и ставили на место. Он торопился поскорее открыть школу и начать занятия.
8 февраля живу в поселке Дружная Горка. Выстрелов не слышно. Наши самолеты делают несколько рейсов в день. Получил письмо из Омска от Василия Алексеевича. Поздравляет меня с Новым годом. Он беспокоится за меня, что так долго нет от меня писем. Получил письмо из Торжка от Аси. «Здравствуйте, Вася! Долго ждала от Вас ответа, но безуспешно. Почему же Вы не пишете? Чем вызвано Ваше молчание? Правда, по сводкам информбюро я знаю, что Ваш участок дает немцам жару. Может из-за недостатка времени Вы и не пишете? Если это так, то еще простительно. Но я начинаю беспокоиться за Вас. Ведь война, все может случиться. У меня сейчас каникулы. На три дня ездила домой. Измучилась в дороге ужасно. Очень много пассажиров, страшно трудно было при посадке на станции Лихославль. Вагоны товарные, садиться в них очень неудобно. Нахлынула орава женщин с огромными узлами и такой ужасный подняли крик, визг и грязную брань, что Вы и представить себе не можете. В вагоне стало так тесно, что всю дорогу пришлось стоять попеременно то на одной, то на другой ноге. Вася, как Вы себя чувствуете, как обстоят у Вас дела? Очень рада, что Ленинград теперь освобожден и теперь не будет подвергаться разрушительному обстрелу. Ленинградцы истинные патриоты, в таких тяжелых условиях сумели отстоять свой город. Желаю Вам счастья и успеха. С приветом, Ася».
10 февраля. Дружная Горка. Послал письмо в Торжок: «Здравствуй, Ася! Письмо получил вчера. Очень рад ему. Мы все время в движении. Завтра едем дальше на Запад. Нашу дивизию уже называют Любаньской. Я, как участник штурма вокзала Любани, попал на кинопленку. Одет был в короткую без воротника шубу, русские кожаные сапоги, ватные широкие шаровары, шапку, через плечо автомат. Среди бегущих к насыпи я буду выделяться тем, что несколько повыше и плотнее своих товарищей. В момент обстрела здания вокзала мы, прислонившись к поленице дров под перекидным, мостом, строчили из автоматов по зданию вокзала. Немцы бегут, мы не успеваем догонять их. Ася! Прости, что утомил тебя. Пиши скорей, очень жду. Желаю счастья. С приветом Вася».
Получил письмо из Омска от моего друга В. А. «Здравствуй, дорогой мой друг Вася! Давно нет от тебя писем, все ли у тебя в порядке? Я очень беспокоюсь, у вас ведь теперь настало время очень горячее, некогда и письма написать. Ты, Вася, хоть пару слов напиши, чтобы знать, что ты жив. Нам здесь в тылу становится совершенно непонятно то, что случилось под Ленинградом, просто никак не укладывается в голове, это — чудо! Немцы строили укрепления 2,5 года, а вы разбили и уничтожили их за 15 дней. Вася, ты представь настроение наших ленинградцев, война еще не закончена, а мы все уже мысленно на колесах. Директор завода Манин и секретарь парткома Головань уже поехали в Москву в Министерство. Принимают меры к скорейшему возвращению завода в Ленинград. Вася, напиши, где находится Толя. Я ему писал, а ответа от него не получил. Будь жив и здоров, скорей бы увидеться. До свидания! Твой друг В. А.»
8 февраля получил письмо от Толи. Последнее, как оказалось, письмо. «Здравствуй, дорогой папа! Письмо твое получил, за которое большое спасибо. Извини, что не ответил сразу, не было возможности. Все время нахожусь на ПНП, а у нас сейчас война. Пришел помыться на батарею, и дня два, сказал комбат, отдохнем. В эту операцию успехи лучше, чем в предыдущую. Само Синявино взяли. Мы сидели в землянке около церкви, уцелевшей каким-то чудом после нашей артподготовки. Было одно прямое попадание, но она крепкая. Поганых навалено целые траншеи. Чубатые, грязные. Видел много пленных немцев. Так они, папа, не знают, что наши наступают на юге, и успехи хорошие. Офицерье им не говорят, боятся. Но ничего, для каждого фрица уже приготовлено — пуля и два метра земли. Писать больше нечего. До свидания! Твой любящий сын Толя».
12 февраля. Из Дружной Горки едем в Кингисепп через Волосово. Наша дивизия получила пополнение. Идем для преследования врага.
13 февраля. Деревня Межно.
16 февраля приехали в Кингисепп.
17 февраля. За Кингисепп 5 км, деревня Александровская Горка. Немцы все дома сожгли. Приехали в деревню. Монастырек, дома все кирпичные, но остались только одни стены, все сожжено. Негде согреться. Несколько часов прыгаем на снегу, стараемся согреться. Но вот появился огонек, Иван Кашеваров разжег костер, его окружили, не подойдешь, Всем хочется погреться у костра. Кашеваров Иван из Кургана, работал на железной дороге, забивал костыли в шпалы. Малограмотный, косноязычный, говорил вместо «что ты ищешь» «кого ты ищешь», вместо «чайку попьем» — «чайкЮ попьем». Имел три судимости, прошел все лагеря. Положительное в нем — он здорово и быстро умел приспосабливаться к обстановке в любых плохих условиях. Вот и тут все растерялись, не видя выхода, замерзли, потускнели, а Кашеваров разжег костер — и все оживились. От деревни Монастырек направились к берегу реки Нарвы. Около реки тоже деревня, но все дома сожжены. За рекой Нарвой плацдарм, пятачок диаметром около тридцати километров.[24] Через реку построены два моста на сваях и одна дорога на льду. С правой стороны город Нарва, в нем еще немцы. Там у них много техники и оставить ее нам они не хотели. Немцы здорово сопротивлялись и, во что бы то ни стало, старались выбить нас с плацдарма. От города Сланцы до среднего моста через реку Нарву, через гати, болота расстоянием в двадцать километров устроен из толстых пластин настил, неширокий для проезда машин только в один ряд, но на некоторых расстояниях по обе стороны сделаны разъезды для пропуска встречного движения. Грузовые машины во избежание затора, пробок, ходили по точному расписанию и встречались только около разъездов. По настилу из Сланцев сплошным потоком шли грузовые машины со снарядами, разгружаясь прямо на правом берегу реки Нарвы, а навстречу от реки к Сланцам ехали пустые машины. На этот настил никого не пускали, на обоих концах настила стояли вооруженные патрули. Однажды мне пришлось видеть такую сцену: по берегу реки верхом на лошади ехал полковник, а за ним тоже верхом ехал, видимо, его ординарец. Доехав до настила полковник повернул свою лошадь и поехал по настилу.
Девчонка из патруля резко крикнула: «Назад!» Полковник и его ординарец продолжали ехать, не обращая на нее внимания. Девчонка щелкнула затвором карабина и еще громче крикнула: «Назад, стрелять буду!» Полковник съехал с настила и направил свою лошадь на дорогу по берегу реки. В объезд болота дорога до Сланцев в два-три раза длиннее. Недалеко от девчонки я увидел красную ткань с надписью крупным шрифтом: «Приказ регулировщика — закон».
19 февраля приехали за реку Нарву на плацдарм, весь простреливаемый. Дивизия вклинилась левее города Нарва на эстонскую территорию. Место невысокое, местами болотистое, лесистое, а на более высоких местах стоят домики, хутора. Посевов нигде нет. Жители занимаются молочным хозяйством, травы и пастбищ вдоволь. Мы остановились на хуторе, в нем живут мать и дочь. У них было семь коров. Недалеко от их дома на дороге стоял большой бидон. В него они выливали молоко. Приезжала машина, бидон с молоком увозила, а на его место ставили другой, пустой. Дороги, когда мы приехали были везде замечательные. По краям глубокие кюветы, настил дороги высоко поднят, выбоин не было. Местных жителей и эту семью, дочь и ее мать выселили в тыл за реку Нарву за 10 км. Я видел, как они неохотно укладывали на повозку свои вещи, поверх их лежали два велосипеда. Сзади, за повозкой тянулись привязанные к ней коровы.
Нашей артиллерии было очень много. Всюду были установлены пушки разных систем. Они бьют, не переставая, но немцы тоже не уступают. Железная дорога Нарва — Таллин обстреливается нашей артиллерией. Мне надо было пойти во второй эшелон за реку Нарву. Видел, как около опушки небольшого плотного леса распускали с катушки тонкий металлический трос, и в воздухе выше и выше поднимался аэростат-наблюдатель, прикрепленный к этому тросу. Как только он поднялся в высоту около 200 метров, немцы открыли по нему прицельный огонь. Второй разорвавшийся в воздухе снаряд очень близко от аэростата, вынудил его срочно приземлиться. Выполнив свои дела, я возвращался на плацдарм, к своим. На берегу реки Нарвы стоял выгоревший внутри кирпичный дом. От этого дома начиналась накатанная гладкая дорога по льду. Я подошел и стал смотреть на дорогу и на другой берег реки. Все знали, что дорога немцами простреливается. Лед на ней в разных местах был пробит снарядами. На другом берегу стояли люди. Им надо было перебраться на этот берег, но они колебались и чего-то выжидали. Река в этом месте была широкая, более 500 метров. Но вот с того берега на лед выехала лошадь. Она везла полевую кухню. На передке сидели двое — ездовой и повар. Лошадь сразу же пошла вскачь, а ездовой продолжал драть ее кнутом. Лошадь по льду неслась, как птица. Колеса кухни вертелись так быстро, что им спицы были невидимы, они вместе с ободами слились в единый диск. Мы с замиранием сердца смотрели, как она мчится во весь дух. Вот она уже достигла середины реки, и вдруг… в воздухе свист и треск. Снаряд разорвался. Голова лошади отлетела в сторону, ее отрубило осколком снаряда. Лошадь без головы по инерции немного бежала, потом передние ноги подкосились, она упала и ткнулась в лед кровавым конусом шеи. Как из фонтана лилась кровь из обрубка шеи. На льду образовалась большая лужа крови. Двоих, сидевших на передке, отбросило вперед на лед. Ездового убило, а повар вертелся на льду на одном месте и страшно кричал. Ему перебило позвоночник, передвигаться он не мог.
На берегу, недалеко от меня, стояла молодая девушка санитарка. Через плечо у нее висела сумка с большим красным крестом. С нею рядом стоял молодой мужчина санитар. Они делали порывы, пытаясь бежать к раненому, но, видимо, боялись. А раненый вертелся на одном месте и громко неистово кричал, мучаясь от нестерпимой боли. Около него на льду уже было много крови. Девушка санитарка, сделав решительный рывок, побежала по ледяной дороге к раненому, за ней побежал и мужчина санитар. Они схватили раненого подмышки и быстро потащили его волоком по льду к нашему берегу. Немцы проявили гуманность, не стреляли по ним.
Я вышел за дом к берегу реки и увидел с левой стороны плацдарма подвешенный в воздухе аэростат-наблюдатель. Немцы с него просматривали в бинокль эту переправу и корректировали огонь. К берегу недалеко от меня подошла группа 12 человек молодых солдат. На них были новые неглаженные в складках грубошерстные шинели. Они немного постояли, колебались, и, растянувшись цепочкой, гуськом на небольшом расстоянии друг от друга пустились бежать по снегу, правее от накатанной гладкой дороги. Еще не успели они добежать до середины реки, как послышался свист снаряда, треск и… четыре бойца, сраженные осколками разорвавшегося снаряда, остались лежать на льду реки Нарвы навсегда. Остальные восемь молодых ребят успели шлепнуться на лед и потом стали перебегать на другой берег по одному. Я тоже волновался, но переходить реку надо было и, будь, что будет, решил идти по наезженной гладкой дороге. Как занесенный над головой Домоклов меч, мысль напряженно работала: вот сейчас, вот уже выпущен снаряд, уже летит, сейчас разорвется. С этим чувством я дошел до середины реки и пошел дальше. Но по мере приближения к другому берегу, страх постепенно уходил. Я понял, что немцы пожалели тратить снаряд на одного человека. Был уже третий год войны, запасы снарядов у них иссякли.
От Советского Информбюро
19 февраля 1944 года
…разведка, артиллерийско-минометная перестрелка и в ряде пунктов бои местного значения.
19–20–21–22 февраля. Стоим на опушке леса.
21 февраля пошли выбирать новые КП.
23 февраля в 10 часов ехали за фуражом во второй эшелон 88-го артполка. У развилки дорог около убитой лошади попал под сильный артиллерийский огонь. Лежал в глубокой канаве рядом с шоссейной дорогой. Снаряды рвались даже в канаве, в десяти, пятнадцати метрах от меня, куски мерзлой земли летели далеко через меня. Думал, уже все, конец мне. Лошадь моя Находка повернула обратно, вырвала из рук вожжи и галопом помчалась домой (откуда мы приехали). Думал, что ее ранило. Побежал за ней и увидел недалеко в стороне от дороги. Ее задержали военные из другой части. Взял я свою Находку и поехал обратно по той же дороге во второй эшелон. Немцы сегодня обстреливают нас интенсивно. Снарядов бросают очень много. Наши бьют мало. Два, три немецких самолета летают каждую ночь, бросают небольшие бомбы.
24 февраля на плацдарм пришел еще корпус. Пехота шла день и ночь.
25 февраля с 8.30 наша артиллерия вела сильный огонь несколько часов. Вместе с пушками активно проявляли себя «катюши». Немцы отвечали слабо. Авиация наша тоже принимала участие. В ночь на 25 февраля 1944 года немецкая авиация сильно бомбила весь «мешок».
2 марта получил письмо от отца. «Добрый день, дорогой сын Вася! Деньги твои 450 рублей получил 27 февраля. Толя тоже прислал 100 рублей на неделю раньше. За ваши посылки большое спасибо. От Мити нет писем уже три с лишним месяца. Иван находится еще в госпитале в Ярославле. Пишет, что у них таких слабых отпускают домой. Затем до свидания! Твой отец».
От Советского Информбюро
2 марта 1944 года
В течение 2 марта на Нарвском направлении наши войска овладели несколькими сильно укрепленными опорными пунктами немецкой обороны и улучшили свои позиции юго-западнее города Нарва.
3 марта послал письмо в Торжок Асе. «Здравствуйте, Ася! Длительное время я находился в пути. Ехали от Любани до Нарвы свободно, никаких боев не было. Немцы отступили сразу за реку Нарву. Кингисепп и все деревни до Нарвы немцы сожгли, мосты взорвали. Ночевать приходилось под открытым небом. Сейчас так же живем в лесу в кустарнике за рекою Нарвой. На эстонской земле деревень нет, только изредка хутора. Жители все на месте, у них много скота (коровы, овцы, свиньи, лошади). Наши их не трогают, берут лишь сено для лошадей, и то редко. Немцы сопротивляются здорово. Снарядов выпускают очень много. Авиации порядочно подбросили. Ася, условия, в которых мы сейчас находимся, очень, очень тяжелые. Никто из нас не рассчитывает выбраться целым из этого «мешка». 23 февраля 1944 года я попал под сильный артиллерийский обстрел, лежал в канаве около шоссейной дороги. Снаряды рвались метрах в десяти. Я простудился и заболел, лежал три дня. Сего дня чувствую себя лучше. Будьте счастливы, Ася».
6 марта утром спокойно, обстрела нет. В 11 часов наши батареи бьют по левому флангу плацдарма.
От Советского Информбюро
6 марта 1944 года
На Нарвском направлении бойцы Н-ской части атаковали узел обороны противника. Небольшие группы стрелков и автоматчиков под прикрытием артиллерийского огня ворвались в укрепления врага и в рукопашной схватке истребили до 300 гитлеровцев. Овладев узлом обороны немцев, советские бойцы захватили 4 орудия, 6 минометов,
20 станковых пулеметов и другие трофеи. Артиллеристы Н-ской части, поддерживая наступательные действия пехоты, разрушили 20 немецких дзотов, подбили 3 танка типа «Тигр» и рассеяли батальон пехоты противника.
День был солнечный, появились немецкие бомбардировщики. Когда вынырнули из облаков и с ревом моторов стали пикировать, наши зенитные орудия открыли по ним сильный огонь. Заработали автоматические пушки, их трассирующие разноцветные снаряды цепочкой, как бы догоняя один другого, скользили буквально около летящих самолетов, а облачки разорвавшихся в воздухе снарядов, посылаемых дальнобойными зенитками крупного калибра, окружали каждый самолет, вспыхивали справа, слева и спереди. Самолетам было неуютно, и они остались вилять, делали разные виражи, падали вниз, бросались вправо и влево. Но снаряды неотступно преследовали их. Бомбовой груз они поспешно сбросили, куда попало, и поспешили удирать. Два самолета из семи были сбиты зенитным огнем. Пять оставшихся «юнкерсов», сбросив свои бомбы как ненужный груз, поспешно уходили, прячась за облака. С 3 марта наши люди подготавливают срубики для КП дивизии. Скоро будем переезжать километра за три от старого места.
8 марта послал Толе письмо. «Здравствуй, дорогой Толя! Меня уже начинает беспокоить твое молчание. Со 2 февраля писем от тебя не было. Что-нибудь с тобой случилось? Напиши скорее. Теперь в Ленинграде началась нормальная жизнь. Дорога Ленинград — Москва уже восстановлена, ходят пассажирские поезда. Я нахожусь под Нарвой в большом «мешке». Обстреливают нас немецкие батареи каждый день. Мы им даем еще больше. Но место, где мы находимся очень и очень неуютное. Часто попадаешь под сильный обстрел и считаешь, что уже конец. Напиши, Толя, где ты находишься. Будь счастлив, твой папа». Мое письмо пришло обратно с надписью: «Чуркин Анатолий из части выбыл, адрес неизвестен».
От Советского Информбюро
8 марта 1944 года
На Нарвском направлении крупные силы немецкой пехоты перешли в контратаку. Советские артиллеристы и минометчики открыли шквальный огонь и произвели в рядах противника-опустошительные потери. Оставив на поле боя до 900 трупов, немцы в беспорядке отступили.
14 марта переехали на новое место, за три километра от старого КП, в лес около просеки, но тут нас сильно обстреливают немцы.
31 марта получил письмо из Торжка от Аси. «Здравствуйте, Вася! Получила Ваше письмо. Очень рада ему. Теперь ваши письма для меня редкость, зная, в каких условиях Вы находитесь. Плохо, что Вы себя не бережете. Сейчас за собой нужно следить больше, чем когда-либо. Береги, Вася, себя. Будь здоров и счастлив. С приветом, Ася».
Идет сильная артиллерийская стрельба с нашей стороны и со стороны немцев. Сегодня к нам привезли из Ленинграда в ящиках новые автоматы ППС с откидным прикладом. На плацдарме, где мы находимся, несколько наших корпусов. Враг жестоко сопротивляется, сдать Нарву не хочет. Вражеская авиация нас бомбит день и ночь, но днем наши зенитки не дают им летать. Потери с обеих сторон очень велики. Готовится наше наступление. До Финского залива осталось около трех километров, перешеек, который весь простреливается. Три полка нашей 80-й дивизии и полки 256-й дивизии вклинились дальше, перерезали железную дорогу Нарва — Таллин. Немцы снабжают свои части в гор. Нарве по шоссейной дороге, по берегу Финского залива.
Писал ответ се.
2 апреля с Чудаковым Л. Д. отослал в Ленинград порошок в вещевом мешке, мыло, носки шерстяные две пары и еще кое-что.
4 апреля вторично послал письмо командиру части и Толе. «Дорогой Толя, что с тобой? Ты же знаешь, что для твоего папы ты единственный самый родной остался. Скоро два месяца, как от тебя нет писем. Что же это, Толя, а? Не мучай меня. Или ты уже не жив? Эх, как тяжело, если тебя уже нет, дорогой мой сыночек Толя. Ведь все, что осталось у меня таким близким, дорогим — это только ты, мой родной Толя. С потерей тебя для меня наступит мрак, закат радости навечно. Чувства мои будут атрофированы. После этого я буду живым трупом. Война отняла у меня все. Ты, Толя, оставался моей последней надеждой и радостью. Может быть, ответишь, Толя? Ох, как я буду рад. Твой папа». Письмо мое без ответа вернулось обратно. Сердце мое забило тревогу. Мне не терпелось, я стал искать его среди убитых. Ходил по лесу, по пустырям, по болоту. Один из убитых лежал вниз лицом на траве. По затылку, по волосам и ушам я решил, что это мой сын. Сердце мое замерло, я остановился и, наклоняясь, стал рассматривать и вспоминать до мельчайшей подробности все его приметы. Я стоял над трупом в оцепенении может минуту или две и решился, будь, что будет — взяв руками за плечи, резким движением повернул убитого на спину. Голова убитого вместе с туловищем легла затылком на траву. Но лица у солдата не было. Лоб, нос и подбородок срезало осколком снаряда. Неровная плоскость, оставшейся полголовы, запеклась кровью. Может быть, это был мой сын, а, может быть, не он, но такое лицо убитого запечатлелось на всю мою жизнь. Уже стало темнеть, наступала ночь, а я упорно продолжал искать среди убитых своего сына. Я уже много осмотрел, поворачивал головы, всматриваясь в лица убитых. Стало совсем темно, уже нельзя было отличить одного от другого. Я пошел лесом в направлении к просеке, где стоял наш сруби и, перешагивая через трупы, низко наклонялся, стараясь узнать моего Толю. Наконец понял, что для того, чтобы осмотреть каждого убитого на этом пятачке, потребуются многие месяцы. Вся эстонская земля на этом плацдарме была устлана трупами. Убитые лежали на дорогах, около дорог, в лесу и на болотах, на открытых полянах. Нарвский плацдарм поглощал дивизию за дивизией. На смену им приходило новое пополнение.
От Советского Информбюро
4 апреля 1944 года
…На других участках фронта — бои местного значения.
5 апреля на нашу сторону перешли семь немецких солдат. Они сказали, что Гитлер приказал любой ценой выбить нас с плацдарма. Подтянуты отборные части (три дивизии) и много техники. Этих немцев послали на ту сторону проверить еще раз. Четыре немца ночью вернулись к нам обратно. Они подтвердили свои первые показания. Данные нашей разведки совпали.
6 апреля в 5.30 немцы открыли по нам ураганный артиллерийский огонь. Плацдарм весь заполнен был нашими военными частями. Мощная канонада, непрерывный гул выстрелов и разрывов идет второй день. В это время на плацдарм шло пополнение целого корпуса. Они еще не успели рассредоточиться и окопаться. Попав под такой мощный обстрел, корпус, понеся потери, вынужден был срочно откатиться обратно за реку Нарву. Мы, 12 человек взвода КАД, в это время находились в срубике. Кругом рвались снаряды. К нам в срубик, запыхаясь, вбежал молодой с черной бородкой красивый мужчина, инженер из саперного батальона. Он остановился, прислоняясь к стене срубика. Осколком разорвавшегося снаряда пробило бревно срубика и его спину. Он как подкошенный молча упал на землю. 256-я дивизия и три наших полка 218-й, 77-й и 88-й АП вместе с пушками оказались отрезанными. Немцы заняли свою прежнюю линию обороны. В ночь на 7 апреля командир взвода капитан Широков вместе с 25-ю бойцами вышел из окружения. Он рассказал нам, какой был ад, где они сидели в землянках. От такого огромного количества рвущихся снарядов, было настоящее землетрясение. Второй день немцы наступают, их авиация делает несколько налетов в день.
От Советского Информбюро
6 апреля 1944 года
…бои местного значения.
7 апреля около 9 часов наша артиллерия открыла по немцам сильнейший ураганный огонь. Наши пушки непрерывно били в течение двух часов. Стволы орудий раскалялись докрасна. Немецкие отборные дивизии были перемолоты огнем нашей артиллерии. Немцам нечем было держать линию обороны и они отступили. Занимаемые до 6 апреля наши позиции были восстановлены. Но и нам надо было срочно искать пополнение для укрепления передней линии. Стали отбирать людей из орудийных расчетов и других подразделений. От нашего взвода КАД взяли трех человек — Макарова, Коновалова и Луппова. Через несколько дней двое из них были убиты, а Луппова тяжело ранило. Позднее он писал мне, что лежал в гипсе семь месяцев.
Все мы получили новые автоматы ППС, очень легкие с откидным металлическим прикладом.
В ночь на 9 апреля дежурил по взводу управления КАД (командующего артиллерии дивизии). Настроение отвратительное. Видно, не видать мне больше сына Толи. Чувствую, что потерял в этой войне второго и последнего сына. Потерял всю семью. Теперь очередь за мной.
До нашего прихода на эстонскую землю все дороги были безупречно хорошие. Весной 1944 года они превратились в густое месиво. Сплошной грязью стали все луга, все тропинки. Я видел, как пара запряженный в дышло лошадей не смогли вытащить из грязи пустую ничем не загруженную повозку. Колеса утонули в густой грязи по самые ступицы. Маленький автомобиль «виллис» с ведущими передними и задними колесами здорово выручал нас. По такой непролазной грязи свободно таскал наши 76-миллиметровые пушки.
По большой дороге я шел в глубь плацдарма. По обе стороны дороги в кюветах лежали убитые. Недалеко от меня шагал молодой лейтенант. На нем была новая шинель, новые сапоги и новая шапка… Видно было, что он идет из тыла для пополнения в какую-то часть. Дорога круто пошла вправо, в сторону города Нарвы. Мы с ним пошли прямо, пути наши совпали. Вышли на высотку, на поляну, на ней стоял эстонский дом. С левой стороны недалеко от хутора установлена батарея. Пушки стояли очень близко одна от другой. Они открыли по немцам огонь в ту же сторону, куда мы шли. Впереди, чуть правее, недалеко лежал огромный с деревенский домик камень. Батарея отстрелялась и несколько минут было тихо. Но вот где-то впереди послышались выстрелы немецких пушек, и сразу же около нас свист и разрывы снарядов. Немцы били по только что отстрелявшейся батарее. Я шлепнулся на землю в грязь, а лейтенант присел на корточки у камня метрах в пяти от меня. Я кричал ему, чтобы он ложился на землю. Он немного пригнулся к земле, но продолжал сидеть на корточках около камня. Снаряды рвались так близко, что комья земли летели далеко через меня. Когда кончился обстрел, я встал на ноги, стряхнул с шинели прилипшую землю, повернул голову в сторону моего попутчика и обомлел. Он спрятался за камень, а снаряд разорвался с левой стороны. Лейтенант лежал на спине, а новенькая шапка вместе с черепом недалеко от него перевернутая лежала на земле. Мозги как белые черви оказались на земле и в шапке. Молодой еще неопытный офицер боялся запачкать грязью свою новую шинель, был так жестоко, так беспощадно наказан. «Судьба вторая всем в мире управляет» — говорил Шекспир. Может быть и так, а может быть, он остался бы жив, если бы, не жалея шинели, сразу же шлепнулся на землю.
От Советского Информбюро
9 апреля 1944 года
…поиски разведчиков и бои местного значения.
12 апреля получил письмо из Омска от В. А. «Здравствуй, Вася! Получил твое письмо, которое явно говорит, что ты устал, и опасность настолько велика. Это меня очень и очень беспокоит. Поневоле приходится задумываться над тем, а придет ли то время, когда мы встретимся. По всему видно, что конец войны недалеко, и после пережитых тобой страданий и мучений за эти годы, просто будет невыносимо жалко и обидно, что судьба изменит в жизни. Нам, очевидно, в скором времени придется переезжать в Ленинград. Туда уже поехали Примайчук и Городисский (главный механик завода) для приема старого завода. Предполагается переехать в апреле-мае месяцах. Прошу тебя, не задерживайся с ответом. Пиши хоть пару слов, что ты жив и здоров. Желаю тебе быть здоровым и скорейшего возврата. Твой друг В. А.»
С 14 по 17 апреля был в 32-м медсанбате на сборе парторгов.
18 апреля получил письмо из Торжка от Аси. Написал ответ: «Здравствуй, Ася! Бесконечно рад твоему письму. Твое письмо, Ася, для меня праздник, не смотря на. мои такие условия, где, казалось бы, и не до писем. Ведь я еще ни разу не видел тебя, а уже представляю себе тебя такой хорошей и серьезной. Твоя фотография и письма убедили меня в этом. Твои письма я буду хранить даже и в том случае, если нам не придется встретиться с тобой. Как Гете любил девушку, которая была уже за другим замужем, потом умерла, а он продолжал ее любить. Но почему-то я уверен, что наша встреча состоится, хотя наша фронтовая жизнь часто такая тоненькая как ниточка. Будь счастлива, Ася! Очень жду твоих писем. С приветом Вася».
19 и 20 апреля немцы наступают. Открыли по нам усиленную орудийную стрельбу. Канонада идет день и ночь. Пустили 400 танков и 200 бронетраспортеров, но все их атаки отбиты. Наши на плацдарм подтянули много артиллерии. Пушки занимали все свободные места. На каждой полянке рядами почти вплотную стояли наши орудия. Снаряды из Сланцев возили день и ночь по двадцатикилометровому настилу на грузовых машинах к реке Нарве. Берег реки около моста был превращен в большой склад без крышй. При появлении немецких самолетов дымовая завеса прикрывала все ящики со снарядами. На плацдарм пришли танки и «катюши». Возможность переездов с одного места на другое, более удобное, была ограничена. Большая насыщенность разного рода войск на таком небольшом клочке территории не позволяла выбирать безопасные места. Я видел недалеко от дороги мелкий лес и в нем стояла сгоревшая «катюша».
От Советского Информбюро
24 апреля 1944 года
На фронтах существенных изменений не произошло.
25 апреля получил письмо от бойца нашего взвода Ильи Луппова. «Добрый день, Василий Васильевич! Счел долгом сообщить Вам как хорошему товарищу по службе, что я нахожусь в госпитале.
7 марта получил тяжелое сквозное ранение разрывной пулей с переломом кости правого бедра. Лежу в госпитале уже два месяца. Чувствую себя неважно. Находился в Ленинграде, теперь лежу в госпитале вблизи Вологды. Напиши мне о судьбе Макарова и Коновалова. Передай привет Шульгину, Верховскому, Струкову, Бодягину, Харченко и другим. Василий Васильевич, сообщи, пожалуйста, адрес Родина и Шинырева. Луппов Илья Пл.»
Получил письмо от жены брата Анны Семеновны. «Здравствуй, многоуважаемый Василий Васильевич! Деньги твои 250 руб. мы получили, большое спасибо за них. Сообщаю Вам нерадостную весть. На Вашего сына Толю пришло извещение. Вместе прислали его медаль, удостоверение и записную книжку с фотографиями. Он умер от ран и похоронен западнее 200 метров населенного пункта Темнистол Хундач Ленинградской области, могила № 11, ряд второй слева. Аня».
Вот и рухнула моя последняя надежда. Один. Совсем один остался. В горле горе комом. Я так был убежден, так верил, что мы еще встретимся с Толей.
1 мая получил письмо от невестки А. С. Она пишет, что получила нерадостное письмо из части. В нем лейтенант Бобров сообщал о гибели ее мужа, моего брата Дмитрия. Он погиб в Белоруссии в Гомельской области под дёревней Волкошанка. Немецкий снаряд пробил броню танка и угодил ему в грудь.
8 мая обстрела почти нет. Погода хорошая, солнце светит. Сегодня жду оформления в командировку в Ленинград с капитаном Герасимовым и майором Широковым.
9 мая погода замечательная, солнце яркое. Самолеты не появляются, обстрела нет, тишина. Говорили, что немцы отступили за Петровский вал.
10 мая получил открытку от Аси. Поздравляет меня с праздником 1 мая.
13 мая в 5 часов переезжаем в тыл за 7–8 километров по настилу за переправу. Погода стоит хорошая, солнечная. Тихо, обстрелов нет. Ночью на 13 мая была слышна стрельба.
18 мая вечером с Ведерниковым ходил к могиле сына Толи. Над могилой столбик, а к нему приколочена доска и на белом ватмане написаны тушью фамилии схороненных. Среди них мой сын: «младший сержант Чуркин Анатолий Васильевич, второй ряд слева». Эх, Толя, Толя, дорогой мой сыночек, оставил ты меня одного. Как же теперь быть мне, родной мой? Сколько надежд было у нас обоих, что мы еще увидим друг друга, и вот ты ушел от меня. Никогда уж больше, никогда мы не встретимся с тобой. Прощай навсегда, любимый мой, дорогой сыночек. Мы подняли стволы автоматов вверх и, нарушая тишину, над могилой две автоматные очереди прощального салюта подвели зловещую черту безвременно ушедшему из жизни в цветущем возрасте моего сына Толе.
Рассматривая незавидную местность, мелколесье и кустарники совсем недалеко от нас я заметил сидевшую на тонком сучке большую серенькую птичку. Мы с Ведерниковым заторопились обратно и уже сделали несколько шагов, как вдруг раздался свист, щелканье соловья. Озадаченные таким неожиданным разливистым пением в нескольких метрах от нас, мы остановились и стали слушать его волшебные трели. «Путевка в жизнь» мелькнуло в моей голове. Я устремил свой взор в сторону могилы, где во втором ряду слева лежал сын мой, незабвенный Толя, и слезы обильно текли по моим щекам. «На мою на могилку никто не придет, только раннею зарею…», — звучало в моих ушах. В тот же вечер мы вернулись в свою часть.
19 мая в 12 часов выехали в Сланцы. Стоим в лесу. Недалеко река Плюсса. Погода стоит хорошая, солнечная. Около линии железной дороги стоят две больших березы. На одной из них на толстом суку лежала метров пяти длиной изогнутая рельса, взрывом оторвало от шпал и забросило так высоко на этот сук. Рельсу покачивало ветром, но она не падала на землю. Я ее на суку березы заметил еще, когда мы приехали сюда.
20 мая получил письмо из Торжка от Аси. «Здравстбуй, Вася». Твое письмо получила. Тысячу раз спасибо за него. Как была рада. У нас, Вася, уже начали готовиться к экзаменам. Работаем в подсобном хозяйстве, обрабатываем свои участки. Землю копаем лопатами. Сегодня с радостью узнала о взятии нашими войсками Севастополя. Теперь весь Крым освобожден от фашистской нечисти. Вася, пиши, как себя чувствуешь. Береги себя».
24 мая получил письмо от отца. «Здравствуй, дорогой сын Вася! Письмо твое получил, большое спасибо за него, очень рады, что ты жив и здоров. Теперь нам писем ждать не от кого, кроме тебя, и надеяться не на кого. Погода у нас стоит хорошая, сейчас идет яровая. Лошадей мало, всего восемь в бригаде и то все плохие. А раньше было 120 лошадей. Усадебный участок придется копать лопатой. Дрова возили на себе зимой. Я ездил 15 раз. Дров уже немного. Сделал тележку, чтобы дрова возить на себе. Но мне скоро восемьдесят».
26 мая получил письмо от Ильи Луппова. «Здравствуй, Василий Васильевич! Письмо Ваше получил, очень рад ему. Вот уже три месяца я нахожусь в госпитале. Нога не движима, лежать тяжело. Почти по горло в гипсе. Хотя бы поскорее ходить на костылях и выходить самому на улицу. Такая прекрасная сейчас погода, а лежать приходится в помещении. Но ничего, асилий Васильевич, как-нибудь переживем все трудности. Что же поделаешь, раз выпала такая судьба. Очень жаль, что Вы лишились всей семьи и даже последнего сына. Ведь хорошие были ребята. Вот что наделала проклятая война, унесла всю твою семью и моего отца и брата. Но ничего не поделаешь. Будем терпеливо и настойчиво все переживать».
28 мая в ночь на 29 мая в 1.30 поехал в Ленинград в командировку на 8 дней вместе с Козыревым и Климовским. В товарном вагоне было так много народу, как в бочке сельдей. В 4.30 стояли на станции Веймарн.
29 мая в 16.40 приехали в Ленинград на Варшавский вокзал. Живу на улице Пестеля, 27, кв. 54 у двоюродного брата Ст. Дм. Приходил в свой дом, на Рылеева, 6, кв. 1. В коридоре темно. Комната моя заколочена.
2 июня. Послал письмо Асе в Торжок. «Здравствуй, Ася. Я с 29 мая по 5 июня 1944 года в командировке в Ленинграде. Подъезжая к Ленинграду, радовался. Меня тянуло в свой родной город, не был 3 года. Но приехав в него, разочаровался. Настроение с первого же дня придавленное, угнетающее. Тоска грызет. Прямо скажу, Ася, не смогу прожить этих коротких дней отпуска. Пришел в свою квартиру, комната моя забита гвоздями, на дверях наклеена бумажка, печать на ней, но бумажка в створе разорвана. Пошел к двоюродному брату С. Д. на улицу Пестеля, 27, жил у него. Три дня собирался посмотреть свою комнату, но все не мог войти в нее, камень в груди лежит. На четвертый день решился сходить. Выдрал гвозди, вскрыл комнату. Там погром — хозяйничал вор. Костюмы, пальто, ценные вещи украдены. Из шкафов, что похуже — выброшено на пол. Но хищник еще не успел все унести. Внизу шкафа лежали белые в полоску брюки, два фотоаппарата, один из них большой, плоский штык, кинжал и еще кое-какое барахло. Книги с этажерки свалены на пол. Ценные книги — несколько томов справочника Хютте и учебники — утащены. Вор в комнату ходил много раз. Убитый горем, я в то время пропаже вещей не придал никакого значения, а лишь запечатлел все разбросанное на полу, на кроватях, на столе и на стульях. Когда я взял альбом с фотографиями, сразу же все восстановилось в памяти. Вот они, родные мои, смотрели на меня, но молчали. Теперь я их больше никогда не увижу. На душе у меня, Ася, стало так тяжело, я горько заплакал».
5 июня в 23 часа выехали на Балтийский вокзал на товарную станцию. Отправились на Гатчину в 0.30. 7 июня поехали в Сланцы: наша дивизия ушла по шоссе на Кингисепп, 25 км от Сланцев. Климовский пошел в 88 АП, за деревню Большие Поля, а я иду в Гостицы за 3,5 км в штаб 59 армии[25] и дальше — за 11 км в деревню Полоса.
7 июня. Нашел часть совершенно случайно. Живем около деревни Монастырек. Проходят занятия по расписанию. Тишина. Погода хорошая. Лес, птицы поют.
14 июня получил письмо от Аси. «Очень долго ждала от тебя письма. Уже стали появляться дурные мысли, вдруг что-нибудь случилось. Не знаю, как мне выразить, Вася, мое соболезнование в твоей глубокой скорби. Представляю, как тебе было тяжело, когда все напоминало о самых дорогих и близких, а самих их не оказалось. Очень сочувствую тебе, Вася. Но что же делать. Приходится все переживать. Береги только себя. У нас уже начались экзамены. У меня экзамены в 6-х классах. Одновременно приходится заниматься с заочниками по 6 часов в день. Это очень большая нагрузка. На своем участке в 0,05 га посадила картошку, посеяла морковь и свеклу. Участок далеко от города, ходить туда нет времени. Урывками читаю А. Толстого «Хождение по мукам». Будь здоров, Вася. Пиши».
30 июня приехали в Сланцы. С машины вещи сгрузили около линии железной дороги.
1 июля получил письмо от отца.
2 июля 1944 года в 10 часов в Сланцах грузимся на поезд. Едем через Ленинград в Выборг.[26]
3 июля в 4 часа приехали в Ленинград. На станции Кушелевка стояли до 16.50.
4 июля в 6.15 стояли в Белоострове, в 10 часов в Териоках. Нашел фотокарточку групповую. Сняты: Скиталец, Горький, Шаляпин, Телешев, Андреев и Бунин. Солнце печет.
5 июля в 7 часов станция Выборг. Старая крепость с толстыми стенами. Поехали вправо от Выборга. Переехали рельсовые пути. С правой стороны от дороги четырехэтажная мельница, где работал заместителем директора товарищ из нашего орудийного расчета. Он погиб во время артобстрела под Кондуей. Плотно укатанная хорошая дорога, сделанная из мелкой щебенки, пересекала огромную каменную скалу. Вырубка скалы для этой дороги производилась, вероятно, при помощи взрывчатки, динамита. Переехали скалу и свернули тоже направо, по дороге, идущей невысоким плотным сосновым лесом к поселку Тинехара. Не доезжая двухэтажного кирпичного здания, с левой стороны у самой дороги лежал огромный высокий камень, а на этом камне росла небольшая, около трех метров сосна. Каждому, кто смотрел на эту растущую на камне сосну, пришлось задуматься, чем же и как она питалась, находясь так далеко (высоко) от земли.
Дивизия разместилась в финских домиках, они были пустые, хозяев не было. Финляндия вместе с немцами воевала против нас. Раньше у меня почему-то было отрицательное мнение об этой стране. Я считал, что Финляндия отсталое государство. Но увиденное своими глазами заставило меня резко изменить суждение о ней. Я думал, что финны живут рассредоточенно на хуторах в лесу, как медведи. А оказалось, жителям наших деревень есть чему поучиться у них. Не только в отношении старательного, аккуратного и умелого хозяйствования, но и в части культуры. Буквально в каждом доме, даже на чердаках я видел очень много газет, открыток и журналов с иллюстрациями. У каждого дома колодец, хорошо оборудованная чудесная баня. В сарае необходимые строительные материалы: известь, мел, песок, цемент, краски разные. Хорошие туалеты с тонкой бумагой. Прекрасно оборудованные дворы для скота. Желоба для пойла и канавки для стока жидкости, сделанные из цемента. Жители, видимо, занимались животноводством, травы было достаточно. Посевов хлеба было мало. Земля у них была только там, где была равнина и очень низкое место. Где не выше место, был песок, еще выше — камни, а дальше — скалы. Дома дощатые засыпанные. Печка в доме похожа на русскую, но комбинированная, перед устьем сделана плита с множеством комфорок для разной величины горшков и продольным котлом для нагрева воды. Занавески на окнах красивые, разных цветов из гофрированной бумащ. Полотенца и салфетки на столах тоже из бумаги, похожи на шелковые. Фруктовых деревьев нет, кусты черной смородины около домов есть, но ягоды очень мелкие. Но какие хорошие дороги, нет нигде ни одной выбоины. Сделаны из плотно укатанной мелкой щебенки из дикого камня. ОЗер — бесчисленное количество с узорными извилистыми берегами. В них было много рыбы.
6 июля немецкие бомбардировщики бомбят остров, был виден пожар. Наши взяли этот остров и два населенных пункта. Погода стоит солнечная, сильная жара. Наши дальнобойные пушки, морские, установлены на железнодорожных рельсах, бьют по финнам.[27]
7 июля стоим в хуторе в 11 километрах от Выборга станция Солыме, дер. Парламти. Ночью в 3 часа на 9 июля уехали на Мальчике (на лошади) 8 человек к Выборгскому заливу, километров 20–25. Все батареи артполка уехали туда же.
10 июля получил письмо от Аси. «Очень благодарю тебя, Вася, за внимание ко мне. Оно мне дорого. Карточку, Вася, обязательно пришли. Я очень жду. Моя жизнь протекает все так же в рабочей обстановке. Трудный период идет к концу. Осталось у заочников принять два экзамена. Занятия уже кончились. За это время похудела, но чувствую себя хорошо. Сейчас подводим итоги работы за год. Работаем в подсобном хозяйстве, готовимся к отпускным и выпускным вечерам. После чего учащиеся будут отпущены на каникулы. А нам учителям работать все лето. На этом закончу. Желаю тебе Вася, счастья и крепкого здоровья».
10 июля послал письмо и три разных по времени и по форме снимка.
18 июля справляли третью годовщину организации дивизии. С 88-го артполка не было ни одного человека. На балу были только второстепенные подразделения дивизии: химрота, развед-рота, рота связи и т. п. Почему так получилось, очень странно. Ведь основной костяк ветеранов дивизии 88-й артполк. Виноват в этом, надо полагать, политотдел, возглавляемый тов. Бердичевским. А может быть, не позволяли условия быть представителям 88 АП.
20 июля. Идет дождь. Давно уж не было. В ночь на 20 июля слышна была орудийная стрельба. 88-й артполк рассредоточен на островах Выборгского залива. Стрелковые полки стоят в тылу, от передовой километрах в 15–20.
22 июля находимся в деревне Порлампи, вблизи станции Солимее.
24 июля получил письмо от Аси.
С 6 августа по 16 августа работаю писарем вместо А. Рыжкова в штабе командующего артиллерии дивизии. Рыжков уехал в Ленинград.
18 августа саперы устроили «козла», подняли на них бревна, закрепили их крючьями к козлам, и вдвоем, один встал наверху, а второй снизу, стали распиливать бревна на доски продольной пилой. Из досок сделали лодки, просмолили их, установили в них пулеметы и спустили на воду в большое озеро. Посередине озера был небольшой островок, его заняли финны. Наши из минометов выбьют финнов с этого острова, на лодках поедут и займут его. Потом финны начнут бить по острову, так что нам приходится отступать. И так островок много раз переходил то к нашим, то к финнам.
Однажды мне пришлось ехать на двуколке. Дорога хорошая, ровная. Лошадью правил молодой парень Иван Курач. Было очень тепло, солнце пекло. Послышался звук летящих самолетов. Над самыми макушками деревьев, на бреющем полете быстро вынырнули два мессершмидта. Они шли слева от нас. Вдруг недалеко раздались взрывы брошенных с этих самолетов нескольких бомб. Самолеты прошли так быстро, что их сразу же не стало видно за лесом. Когда мы возвращались обратно по этой же дороге, увидели военных моряков, вырытую могилу, выступающего с речью над убитым, захоронение его и салют из десятков винтовок над могилой. Тут стояли моряки-артиллеристы. Увидели длинноствольные дальнобойные морские орудия. На их стволах сбоку, на правой стороне, нарисованы красные звезды, так отмечали хорошие результаты стрельбы орудия по неприятельским сооружениям.
Дом, где мы жили, стоял недалеко от озера. Вместе с нами в этом доме жили два любителя рыбной ловли: Иван Кашеваров из города Кургана и Витька Шуньгин из Архангельска. Рыбу они «ловили» варварским способом, взрывчаткой. Оглушенную взрывами рыбу они черпали сачками и на лодке подвозили к берегу озера. Потом приносили домой. Однажды принесли огромную щуку. Витька щуку нес на плече, а хвост тащился по земле. Только ее половина уместилась на столе, вторая часть лежала на полу. Убитой взрывами рыбы оставалось больше в озере. Она всплывала наверх, лежала боком.
Мы тогда жили на пороховой бочке: под кроватями, в чулане и в прихожей лежали разные мины, противопехотные, противотанковые, тарелочные, мины от минометов и снаряды разных калибров. А они все еще продолжали увеличивать запасы взрывчатки. Однажды вдвоем они принесли в дом огромный снаряд. Когда поставили его на пол у кровати, он оказался выше ее. Иван Кашеваров взял топор и обухом стал ударять по боку снаряда. Мне пришлось остановить его. Начиненный толом снаряд от сильных ударов мог сработать, и его мощным взрывом дом, где мы жили вместе с нами был бы сметен начисто.
Головки — взрыватели мин и снарядов они просто отвинчивали и выбрасывали. Но у мины, которыми стреляют из миномета, кроме тола внутри оставался еще запрессованный в хвостовике патрон. Он похож на патрон охотничьего ружья. Витька Шуньгин патроны из хвостовика мин выколачивал о камень. Однажды патрон сработал, Витьке оторвало три пальца правой руки, а ладонь разрезало. Это было настоящее ЧП. Боев в то время не было. Чтобы скрыть случившееся от командования, доложили, что при уборке территории тов. Шуньгина поранило взорвавшейся миной.
К Ивану Кашеварову и Витьке Шуньгину присоединился рыбачить еще один парень, он был здоровее и значительно выше ростом каждого из них. В наш взвод этот парень прйшел в начале третьего года войны. Фамилия его Дегтярев Александр. Он из Белоруссии, жил на захваченной немцами территории два года. Общаясь с оккупантами, научился хорошо говорить по-немецки. Вместе с ним пришел к нам еще один солдат по фамилии Пилгуй. Наши ребята говорили, что у них были какие-то теневые стороны в части общения с немецкими оккупантами.
Этот, еще не имеющий опыта новый рыбак, зарядил взрывчатку, зажег бикфордов шнур, мину бросил в воду и на лодке поспешил отъехать подальше от места взрыва к берегу. Но его расчет оказался неверным: взрывной волной лодку перевернуло, и он стал тонуть. Его крик о помощи услышали на катере. Включенный на полный газ мотор катера быстро доставил моряков к месту, где покачивалась на волнах перевернутая кверху дном лодка, а «рыбака» уже прикрыло волной, его пилотка плавала на воде. Один оряк быстро сбросил бескозырку, форменку и брюки и, не теряя ни секунды, нырнул в воду. Оставшиеся на катере смотрели на воду и ждали появления своего товарища. Вот он появился на поверхности воды, левой рукой работал, греб в сторону катера, а правая рука была занята, ею он держал за волосы неудачного рыболова. «Рыбака» из воды с трудом вытащили на катер. Намокшая одежда, целые воды сапоги и сам он весил не менее 90 кг составили для моряков немало хлопот. Сделав доброе дело, катер доставил «рыбака» на берег, и моряки уехали выполнять свои дела. Спасенный ими «рыбак» долго смотрел с благодарностью вслед уходящему катеру. Но вдруг он изменился в лице, он почувствовал себя обезоруженным, его автомат утонул на дне озера. Как же быть теперь, думал он. Но в таких случаях он был весьма находчив. Его мысль быстро сработала. Через несколько дней у него появился автомат, и никто не заметил, что автомат был чужой под другим номером.
Моряки жили не очень далеко от нас. «Рыбак» упорно искал выход из своего положения, ему во что бы то ни стало надо было достать автомат, он не хотел быть наказанным за утерю своего. Дверь дома, где жили моряки была не заперта, Дегтярев вошел в дом и увидел несколько автоматов, они доверчиво стояли в пирамиде. Первый попавшийся он быстро схватил, повесил себе на плечо и поспешил выбраться из дома. Из-за угла, дома появился моряк, это был его спаситель. Он поприветствовал «рыбака» и, не подозревая о хищении автомата из пирамиды, стоял у двери дома, смотрел вслед удалявшемуся «рыбаку» и с радостью думал, как хорошо, что он спас этого молодого и здорового парня.
19 августа послал письмо в Торжок.
28 августа получил письмо от отца. Он пишет, что они остались одни, старые стали, а помочь некому, детей нет.
3 сентября получил письмо от Аси. «Здравствуй, Вася! Письмо твое получила. Большое, большое за него спасибо. Письмам твоим я всегда рада. Они для меня дороги. Мне тебя очень жаль, Вася. И кажется, если бы ты сейчас был вот здесь со мной, я бы, отбросив девичью стыдливость, тебя бы пожалела, очень пожалела, знаешь, как маленькие дети жалеют взрослых, за все твои страдания и переживания. Я тебя сейчас представляю таким хорошим и… несчастным, но в то же время и сильным, волевым. Когда я была, Вася, дома, то рассказала о нашей переписке маме, передав ей от тебя привет. С 1 сентября опять поеду домой в отпуск на 20 дней. Так ты мне письмо напиши туда в мою родную деревушку: г. Калинин, п/о Бурашево, дер. Вашутино, д. 23. Пиши, родной, жду. С горячим приветом и лучшими пожеланиями Ася».
5 сентября в 8 часов прекратились военные действия с Финляндией. Тихо, стрельбы нет никакой. Погода хорошая солнечная, тепло. Живу невдалеке от Выборга, дер. Порлампи, до станции Солимее 2 км. Мы видели, как полетел на переговоры в Москву Маннергейм. Большой самолет сопровождал эскорт — три наших истребителя.[28]
6 сентября получил письмо от отца.
20 сентября переехали в палатки из сарая. В сарай будут складывать хлеб.
Подписано перемирие с Финляндией.
24 сентября в 12 часов едем за Выборг, в 22 км от всех подразделений: заставили рыть траншеи, их стены обложить бревнами, а где нет их — прутьями. С расчетом, чтобы стены траншей не осыпались, и они сохранились бы в течение 10 лет.
8 октября в 17 часов в помещении бывшей школы, теперь нашего клуба, собрание партактива 80 cд. Доклад комдива тов. Кузьмина о строительстве второй линии обороны. Срок окончания 30 ноября 1944 года. Коммунистов — полный зал, человек 300, большинство офицеры. Обратить внимание на партработу в отношении грубости, устранить этот имеющийся недостаток. Повысить идейный рост коммунистов. Коммунист должен повседневно работать над собой. Книга тов. Сталина о Великой Отечественной войне и Краткий курс ВКП(б).
10 октября послал Асе письмо. «Здравствуй, Ася! Как я рад твоему письму. Ты, Ася, стала для меня близкой и родной. Война отняла у меня всех близких, всех родных, кроме отца и матери. Они простые хорошие люди, дорогие мне, с ними я имею переписку. Живем мы хорошо, все на том же месте. Будь здорова и счастлива, Ася. С сердечным приветом Вася».
15 октября получил письмо от отца.
16 октября получил письмо от Аси.
17 октября лекция. Против нас выступили 199 дивизий. На западном фронте 131 дивизия. Америка до войны имела 32 миллиона автомашин.
19 октября в 18 часов в клубе партсобрание о повышении идейно-политического уровня коммунистов. После изгнания немцев в освобожденных районах они оставили чуждую нам идеологию и эта чуждая нам идеология подхвачена чуждыми нами людьми. Надо разбить эту чуждую идеологию. Философы Юдин и др. в 3-ем томе «Истории философии» извращают действительность. Они уже снимают роль классовой борьбы. Писатель Товженко написал сценарий, где проводит такую линию, что война не имеет классовой цели, она бесклассовая.
22 октября — письмо от Аси. «Добрый день, Вася! Получила твое письмо. Я его очень ждала, Вася, и несказанно обрадовалась, когда его получила. У нас закончилась вторая учебная неделя. Начинаем входить в нормальную колею своей трудовой жизни. Работать с каждым годом становится легче. Я не жалею, что стала учительницей. Я переехала на новую квартиру. Чувствую себя очень хорошо. Насколько, Вася, интереснее жить с людьми более развитыми и культурными. Целый год я прожила на квартире у простой малограмотной женщины, интересы которой очень узки. Правда, она крайне была очень добра, заботилась обо мне, но жить с нею неинтересно. Теперь живу вместе с учительницей нашего училища».
22 октября послал письмо Асе в Торжок. «Здравствуй, Ася! Письмо твое получил, спасибо большое за него. Я рад, что твоя работа идет хорошо. Мы сейчас живем шикарно, так не жили ни разу за всю войну. Большая квадратная светлая с двумя большими окнами 25 м2 комната. Четыре стола — один у плиты, второй у стены. На них наша посуда: котелки и кружки, на них же и обедаем и у каждого окна поставлен стол, на них керосиновые лампы без стекол. Горючего у нас много. На столах у окон ребята пишут писыца. Наши кровати — топчаны, каждый на два человека, застланы толстой бумагой, у них здесь ее очень много. Вместо подушек — шинели. Стенки комнаты обиты толстой гладкой бумагой. На стенке около кровати прибита красивая, как коврик, бумага. Портреты Грибоедова и Горького и разные цветные карточки, их здесь очень много. На столе лежат пачки финских и немецких журналов с картинками и несколько наших. На тумбочке около стола ящик из-под мин, в нем моя канцелярия — дела. Я по совмещению веду учет всего нашего имущества: вещевое, инженерное, связи и вооружение. А также учет личного состава нашего подразделения и партийные дела. Наши автоматы стоят в прихожей в пирамиде. Погода хорошая, но холодновато. Согласно договору приехали финны разминировать минные поля, там где была их оборона. На их лицах — улыбки. Они приветствуют каждого нашего солдата. Некоторые из них умеют говорить по-русски. Вчерашние враги стали чуть ли не друзьями. На днях привезли 10 автомашин с велосипедами. А позавчера прибыло несколько эшелонов из Финляндии с нашими пленными, одеты некоторые в нашу форму, а некоторые в финскую.[29] Стрельбы нет — тишина. Все заняты работами. Вчера в нашем клубе слушал концерт ленинградских артистов. Читаю Флобера «Госпожа Бовари». Ася, поскольку мы сейчас не воюем, стало много учебы, в том числе и партийной. Мне, как парторгу, очень нужен краткий курс истории партии, а достать негде. Если имеешь возможность, Ася, то пришли мне его. Буду очень тебе благодарен. На этом закончу. До свидания, Ася! Будь счастлива».
24 октября в 18 часов шесть человек нашего взвода пошли в г. Выборг оборудовать помещение для КП дивизии и нам в том числе.
5 ноября получил письмо от Аси из Торжка. «Наше педучилище помещается в доме игуменьши при бывшем женском монастыре. Дом пришел в ветхость и стал тесен. Скоро мы переезжаем в другое помещение. За войну наше училище переезжает восьмой раз. А свое помещение педучилища занято под госпиталь, освободится, когда кончится война. В пятницу ходила с учащимися выгружать из реки дрова (сплав). Вода холодная, дрова обледенели, образовались сосульки. Работали с 9 часов до 15 часов. Измерзли сильно. Но настроение у всех было бодрое. Снегу еще нет, но морозы бывают сильные. Как ты себя чувствуешь, Вася? Наверное, мерзнешь в землянке? Жаль мне тебя, очень жаль, родной. Напиши, как ты живешь? Будь здоров и счастлив, родной».
8 ноября выпал первый снег, но погода сырая.
13 ноября партсобрание. Директива № 12 обязывает дать каждому коммунисту поручение. Организовать партучебу с коммунистами.
15 ноября получил письмо от Луппова. Послал ему красноармейскую книжку и боевую характеристику.
27 ноября поехали из Тиенхары в г. Выборг. Разместились в домах. У нас комната на 5 человек. Живем хорошо. Разведчики нашей дивизии отчаянные ребята, избили коменданта г. Выборга. Комендантский взвод солдат оцепил распоясавшихся буянов. Разведчики встали к стене дома, держа автоматы на изготовку, кричали: «Не подходи, стрелять будем!». Сцену эту увидел случайно проходивший мимо подполковник нашей дивизии. И он уговорил коменданта города не принимать никаких мер к нашим разведчикам, обещал ему наказать их. Но обещание это осталось невыполненным, наша дивизия через несколько дней уехала в направлении Польши. Были слухи, что полковник тов. Бердичевский командировал в Ленинград старшего лейтенанта (фамилию его не помню), который договорился с управдомом дома на углу ул. Салтыкова-Щедрина и проспекта Чернышевского на оформление квартиры для семьи тов. Бердического. Через некоторое время его жена и сын появились в доме на улице Салтыкова-Щедрина, а глава семьи направил из Выборга в Ленинград в приобретенную с черного хода квартиру, казенную машину с трофейной мебелью. После войны я встречался с тов. Бердичевским в продовольственных магазинах и на трамвайной остановке на ул. Салтыкова-Щедрина несколько раз.
28 ноября получил письмо от отца. Один я у них остался, самый родной, и хотят они повидать меня. Старые они стали. Жаль мне их стало. Живу так же хорошо. Выпал снег. Получили зимнее обмундирование. Нахожусь все тут же.
2 декабря в Выборге погрузились на поезд. Послал Асе открытку.
3 декабря в 5 часов были в Ленинграде.
4 декабря в 12 часов были на станции Дно.
5 декабря в 15 часов были в Новосокольниках.
6 декабря в час ночи были в Невеле. Погода — метель.
6 декабря в 23 часа приехали в Витебск. Мост через реку Западную Двину немцы взорвали, его фермы — пролеты были изуродованы, один конец торчал в реке, а другой смотрел вверх. Город был в руинах. Целых домов не было. Стоят пробитые без крыш кирпичные стены, а от некоторых стен остались только одни основания.
7 декабря в 6 часов в городе Орша, в 12 часов — в Могилеве.
8 декабря в 12 часов — Жлобин.
9 декабря в 12 часов — Калинковичи, в 16 часов — Овруч.
10 декабря в 3 часа — город Коростень, в 11 часов гор. Новоград-Волынский, в 17 часов 30 минут — Шепетовка.
11 декабря в 11 часов 30 минут станция Дубно. Тепло. Разгрузили и оставили все зимнее имущество — сани и прочую утварь.
12 декабря в 5 часов город Львов. Снегу нет, тепло. Скот пасется на полях. Молоко 20 рублей за литр, огурцы соленые 5 рублей за 2 шт. Дома не разрушены.
12 декабря в 17 часов — город Перемышль. Снегу нет, грязно. Молодых мужчин поляков много. В 19 часов объявлена воздушная тревога, бьют зенитки. Приказали маскировать окна. Работают заводы, в 18 часов слышны гудки. Разрушений не видать. Вокзалы и пути целы. В Львове и в Перемышле горит электричество. Поля засеяны озимыми на 50 %. Чересполосица, полосы разные: широкие и узенькие, есть такие, где можно проехать бороной только два раза, взад и вперед.
13 декабря наш поезд стоит в 7 километрах от Перемышля. Сильный ветер. Снегу нет, тепло.
14 декабря — мы в городе Мжайске (видимо, Польша), разгружаемся. В вагоне вместе с нами от Выборга до Польши ехал ездовой, боец нашего взвода, пожилой товарищ Савин Афанасий Иванович. Он — уроженец Ульяновской области. До войны работал председателем колхоза в течение шести лет. Образование имел от силы четыре класса сельской школы, но обладал большим даром речи. Простым мужицким деревенским языком Савин так ярко и убедительно передал нам несметное количество рассказов, да с таким юмором, что вся аудитория — взвода тридцать с лишним человек покатывались со смеху. Сочинял ли он их или черпал из жизни, а может быть, сам пережил и запомнил, мне неизвестно. 12 дней, от гор. Выборга до Сандомирского плацдарма, мы ехали в поезде, Афанасий Иванович не повторил ни одного рассказа, каждый день дарил нам все новые и смешные до слез. Слушатели в нашем вагоне то и дело просили: «Савин, расскажи еще». Хороший был человек и дисциплинированный солдат Афанасий Иванович, но злая судьба выпала на его долю, он был убит из пистолета самодуром — нашим же офицером, майором, после войны, когда он был демобилизован по возрасту и уже ехал домой к своей семье. Более подробно я расскажу, что знаю о его гибели, несколько позднее.
14 декабря разбили палатки в лесу около монастыря. Утром в 10.30 пошли на юго-запад 6 км. В 12 часов пришли в село Жолыня. Разбили две палатки на берегу речки. Интересно: вода в речке как газированная, пузырится, шипит. Совсем рядом с речкой на берегу колодец, вода в нем такая же. Лошади воду пьют хорошо, она вкусная. В селе два частных магазина, кино и клуба нет. Одна школа и большой костел. Молодежь в центре около магазинов ходит по дороге взад и вперед. Дороги скверные, грязные. Недалеко от нас, где мы расположились, особо выделялся чистенький крашеный домик с палисадником, крашеным штакетником. Все остальные выглядят уныло. Вот поляк запряг в дышло клячу костистую и тянет арбу, а в ней узелок около 30 кг зерна, повез на мельницу смолоть. Скучная картина, видна сплошная нищета. В каждой избе — пять-шесть детей. Спят на земляном полу. Почти все жилища плохие. А в крашеном с палисадником домике живет врач. В одном из домов наши установили передвижку, показывали кинофильмы несколько дней. Население повалило, все три дня помещение было переполнено. В поселке только одна баня, и та не работает.
25 декабря 1944 года, деревня Жолыня, живем среди крестьян-поляков. Они торжественно празднуют Рождество, толпами идут в костел. Погода хорошая, небольшие морозы, снегу нет. Мы готовимся к наступлению. Послал письмо в Торжок Асе. «Здравствуй, дорогая Ася! Прости, что так долго не писал тебе, не было возможности, были в пути, теперь мы в Польше. Приехали воевать. Видимо, скоро будем участвовать в последних решающих боях. Условия жизни поляков совершенно не похожи на жизнь наших крестьян. Крестьяне поляки живут единолично, выглядят нищенски, ходят рваными. Большинство живут бедно. Хаты у них низенькие, побеленные внутри и снаружи, крытые соломой. В помещении грязно, много икон в каждой хате. Газет никто не читает, книг и журналов нет. Единственным развлечением у поляков является ходить в костел, туда идут все старый и малый. В костеле играет орган, все сидят на длинных скамейках, установленных поперек, и все поют. Уходят из костела, кому, когда вздумается и приходят тоже так. На всех перекрестках дорог, даже в поле, стоят распятия Иисуса Христа. К нам поляки относятся хорошо, но не все. Лесу тут у них нет. С дровами плохо. Сена тоже нет. На полях чересполосица, одни борозды. Полоска маленькая и рядом большая. Населенность очень густая. Деревни почти не прерываются, одна от другой. Самогон гонят буквально все, в каждом доме. Наши деньги принимают лучше, чем польские злотые. В магазинах почти ничего нет. Все дорого, например, химический карандаш стоит 30 злотых (на наши деньги 30 рублей). Зима и здесь небольшая. На этом и закончу».
5 января 1945 года в 11 часов из деревни Жолыня выехали за 30 км. Стоим в лесу в палатках. Снегу мало. Напій самолеты непрерывно летают. Вдалеке слышна орудийная стрельба. Едем на Запад к Сандомиру, за Вислу.
7 января в 9 часов приехали к реке Висле, в местечко Купеческий двор. Ночуем в готовом блиндаже, тепло. В деревнях только польское население. Снегу нет, мороз 8–10°. Стрельбы нет. Самолёты наши летают непрерывно. Завтра едем ближе к передовой. Получил письмо от отца.
8 января 1945 года в 8 часов переехали через мост за реку Вислу, гор. Краков. Проехали в глубь Сандомирского плацдарма 10 км. Утром поехали обратно за Вислу. Ночуем в блиндаже около реки.
9 января наш взвод расположился в огороде крестьянина, разместились мы в трех зимних палатках. Около них в пирамиде стояли наши автоматы. Около палаток стоял часовой. Начальство наше, штаб, находился недалеко от нас в польской избе. Командир нашего взвода лейтенант (фамилию его не помню), молодой, но уж очень был не активен, и мне казался недостаточно развитым. Рано утром встали, позавтракали. На улице небольшой мороз и на земле очень мало снега. Пехотные полки разместились в лесу в нескольких километрах от населенного пункта, где мы остановились. Я находился около своих палаток. Мимо изгороди огороженного участка, где жил наш взвод, прошли двое, один из них в полушубке в погонах лейтенанта, а другой солдат. Оба с автоматами ППД (с круглыми дисками). Прошло, может быть, с полчаса, как послышался крик о помощи женщины у соседнего дома: «Ратуйте! Ратуйте!» (по-нашему — караул!). К палатке бежали наши ребята Кашеваров Иван и другие, они схватили свои автоматы и побежали в ту сторону, где взывала о помощи женщина полячка. Я тоже взял автомат и побежал за Кашеваровым. За мной бежал и командир нашего взвода. Перепрыгивая через изгороди, мы выбежали в поле, пашня была чуть прикрыта снегом. По пашне, от деревни в сторону леса, бежали двое. За ними гнались все мы. Но эти двое залегли на землю и открыли по нам стрельбу из автоматов. Засвистели пули, пришлось и нам лечь на пашню. Я перевел защелку автомата и уже положил палец на спусковой крючок, собираясь дать очередь по преступникам, но в это мгновение недалеко лежавший от меня командир нашего взвода крикнул: «Чуркин, не стреляй!» А бандиты, строча из автоматов, уходили в сторону леса. Их мы не преследовали больше. Оказалось, эти двое, лейтенант и солдат, зашли в дом, в доме была только одна женщина. «Офицер» встал с автоматом в руках у двери, а солдат взломал запоры у кладовки в сенях, нашел мешки и стал укладывать в них наиболее ценные вещи. Дочь хозяйки дома, возвращалась с гулянки домой и лишь только открыла дверь в сени, быстро оценила обстановку. Выбежала на улицу и закричала: «Помогите! Помогите!» По-польски — ратуйте. Что оставалось делать бандитам? Они схватили мешок с вещами и недалеко от дома запихали его под небольшой мост в канаву, а сами пустились бежать по пашне в сторону леса. Увидев погоню за ними, они бросили еще один мешок с замерзшим стираным бельем, видимо, снятым с веревки. Зная, что за грабежи они будут приговорены трибуналом к высшей мере наказания, если будут пойманы, преступники пошли на крайность — пустили в ход оружие. На мой взгляд, командир нашего взвода поступил неправильно. Задержать их надо было, и мы могли это сделать. Черным пятном легла бы удача бандитов на всю нашу армию, если бы им удалось осуществить грабеж, кражу вещей у населения дружественной нам страны. Через несколько дней командир нашего взвода был переведен в другое подразделение. К нам был назначен командиром взвода связист лейтенант Шпаковский.
Наша дивизия вступила в большой населенный пункт, село. Двое мальчишек катили по дороге деревянную бочку со сливочным маслом весом около 80 кг. Мы увидели, что все польское население поселка бежит в одном направлении. Несколько человек от нашего взвода пошли туда же. Оказалось: в огромном блиндаже под землей дома немцы оставили армейский продовольственный склад. Крики, визг, ругань, драки. Склад растаскивали. Каждый, кто проник в подвал, хватал, что удавалось, и бежал к выходу, но навстречу им шли все новые и новые. В проходе создалась страшная давка. Наш взвод тоже поживился трофеями немецкого армейского продовольственного склада. С этого населенного пункта мы тронулись дальше в путь с пятью бочками сливочного масла, несколькими мешками песка, с четырьмя большими эмалированными бидонами меда, с несколькими ящиками сыра, со сгущеным и топленым молоком в банках. Пришлось «позаимствовать» у поляков лошадь, хомут и телегу — арбу такую длинную с наклонными палочками с боков. Погрузили все эти трофеи в телегу, только доски потрескивали, думали, арба развалится, но, ничего, выдержала, приехали со своими запасами в Германию.
10 января 1945 года послал письмо Асе. «Здравствуй, Ася! Письмо твое получил, очень рад ему. Живу, Ася, неплохо, но уж очень далеко от родных мест. Польское население мне не особенно нравится, хотя они не все плохие люди. За рекой Вислой первый раз. Сестренке Лиде передай от меня привет. Будь счастлива, Ася!».
11 января 1945 года. Получил письмо от Аси из Торжка. «Здравствуй, Вася! Как долго нет от тебя писем. Это меня беспокоит. Мне жаль тебя, Вася, я беспокоюсь за тебя. С 31 декабря 1944 года у меня каникулы. Завтра еду домой к родителям. Новый год встретила хорошо, весело. У нас в педучилище был вечер. Играла музыка, танцевали. На этом кончаю. Пиши, родной, жду. Ася».
12 января слышна канонада, сильная артподготовка. Летают наши истребители и штурмовики. В 13 часов приехали в лес, ближе к фронту. Дубовые рощи графа Потоцкого разделены просеками. Стоят уже стройные большие дубы, а за просекой — молодняк. Мы пробовали пилить один дуб, но он был очень крепкий, бросили пилить.
Идет наступление по всему фронту. Наши продвинулись на 15 км.
13 января стрельбы не слышно. По направлению к фронту виден пожар, большое зарево всю ночь. Мы в 8 часов едем вперед еще на 10 км к фронту.
15 января получил письмо от Аси. «Наконец получила от тебя сегодня письмо. Очень рада ему. Только сегодня ночью вернулась из дома от родителей. Одиннадцатого начнутся занятия. Пиши, что нового у тебя. Очень мне жаль тебя, Вася. Как я радовалась за тебя, когда ты был в Финляндии, а теперь я за тебя очень беспокоюсь. Чаще пиши, жду. Ася».
Едем по направлению к Кракову. До Кракова осталось 50 км. Краков старинный город. Серые здания — замки. Барахолка кишмя кишит. Сколько на ней спекулянтов, жулья!!! Погода хорошая. Немцы отступают, преследует наша дивизия.
На 17 января ночевали в помещичьем доме. Взяли двух лошадей. Постройки дома каменные, низенькие, старинные, неинтересные, но огромные длинные дворы, в них у помещика много скота. Его работники разбежались, помещик сам хворостиной загонял во двор скот (коров). Зарезали у помещика телку, половину отдали тем, кто готовил.(эвакуированным из Варшавы, их 50 человек).
18, 19, 20 января 1945 года едем ближе к границе Германии. Осталось 45 км. Послал письмо Асе. «Здравствуй, Ася! Твое письмо получил. Очень рад ему. Спасибо большое за твое внимание ко мне. Я на колесах уже второй месяц. Надоело, но что поделаешь. Рад, что враг удирает. Мы преследуем его и не можем догнать. Много ночей проведено без сна, все едем и едем. Новый год я встретил неплохо. У поляков самогону много, но я пить его не могу, противно. Живу неплохо. Погода здесь хорошая. Снегу почти нет. Будь счастлива, Асенька. Пиши, очень жду».
На перекрестках шоссейных дорог лежат трупы немцев. Около них кучи гильз. Самолеты наши и немецкие летают и бомбят.
22, 23 и 24 января продвигаемся вперед по 8 км в день. Немцы сопротивляются, есть убитые и раненые. Ощущается недостаток в боеприпасах.
24 и 25 января в деревне Лось задержались: у немцев сильно укреплена линия обороны в каменоломне. Они пытаются задержать наши войска, не пропустить к промышленному району Польши к Домбровскому угольному бассейну. Активно действует наша авиация, их авиации нет. Артиллерия действует с обеих сторон, но не очень активно. Появились наши «Катюши». Погода стоит теплая, а ночи морозные. Две ночи жили в доме учителя поляка. Семья у них: муж, жена и две молоденькие красивые дочки учащиеся гимназии. У младшей такие синие-синие глаза, каких я никогда раньше не видел. Родители тоже красивые. Учитель веселый, все время распевал песенки. Жил у них еще пожилой мужчина, высокого роста, грузный, профессор математики. Девчонки все время смеялись над ним, когда он во время бомбежки и артобстрела пытался быстрее залезть под пол. К нам относились очень хорошо.
В следующем большом поселке ночевали в доме в немецком полицейском управлении. Все стены помещения от пола до потолка заставлены стеллажами, на полках стояли документы, паспорта с фотографиями, заполненные немцами на каждого жителя в этом поселке. Много документов было свалено на пол. На полу нам неплохо было спать.
Рано утром поднялись, был небольшой мороз. Наша пехота уже ушла вперед. Артполк двигался за ней. Ребята нашего взвода связисты смотали кабель на катушки и пошли по дороге.
Впереди шли трое с повешенными на плечи ремнями катушек с кабелем Репин, Рюмин и молодой парень татарин Мухаммед. Стоял туман. Они подходили к деревне. Из сарая вышли солдаты в немецкой форме. Один из них закричал на русском языке: «Стой! Руки вверх!» Ребята повернули обратно и пустились бежать, но было уже поздно. По ним открыли стрельбу из автоматов и пулемета. Репин и Рюмин были убиты, а Мухаммед шел позади, немного поодаль от них, прибежал в наш взвод. У Репина дома остались жена и двое детей, у Рюмина детишек осталось четверо. Когда туман рассеялся, стало светло, мы приехали в эту деревню. Местные жители сказали, что наших ребят убили власовцы, одеты они были в немецкую форму.[30] Остановились мы в избе. Вырыли могилу под окнами недалеко от дома. Похоронили Репина и Рюмина, поставили столбик. Я на нем написал химическим карандашом фамилии и адреса. Заполнил и отослал на их родину извещения о их гибели. В этот же день создалась тревожная обстановка, прорвались немецкие танки. Они шли по полю прямо на эту деревню, где мы стояли. Но потом танки повернули и ушли обратно. Немцы выдохлись, им было уже не до наступления, они с грехом пополам держали оборону, а мы, чувствуя свое превосходство, шли уверенно. Эта вылазка немцев на танках была лишь небольшим эпизодом. Мы продвигались все вперед и вперед. Захватили Домбровский угольный бассейн.
26 и 27 января заняли город Домбров, потом город Бендзин. Немцы отступают, стреляют из дальнобойных орудий. Въезжали в город. Я шел рядом с пушкой, недалеко от нее. На тротуаре стояла небольшого роста старушка. Когда мы поравнялись с ней, она протянула мне руку с пачкой сигарет. Я понял, что она мне дарит ее. Немного колебался, ведь я не курю. Но отказать ей — обидеть ее, мелькнуло у меня в голове. Взял сигареты, поблагодарил ее, сказав по-русски: «Спасибо», и продолжал идти дальше. Проезжали по одной из улиц города Домброва мимо магазинов с огромными окнами. Стекла в них были выбиты, около краев рам торчали лишь небольшие острые куски стекла. Въехали с нашими пушками в центр города, на площади остановились. Мне подали свежие газеты. Я стал громко читать для своих ребят. Потом смотрю, вокруг меня выросла толпа гражданских поляков женщин и мужчин. Стали меня расспрашивать. Они ведь ничего не знают. Немцы не ознакомляли их с обстановкой. На улицах города народу много женщин и мужчин поляков. Нас отвлекло, мы услышали крик женщины, зовущей о помощи: «Ратуйте, ратуйте!» — кричала она. Это происходило недалеко от нас. Мы были удивлены, увидев, как несколько парней били палками невысокого роста пожилую женщину. Они ее убили уже позади дома. Когда разошлась толпа, к нам подошла молодая интересная лет двадцати девушка. Видя наше недоумение, она стала объяснять, что женщина, которую ребята забили палками насмерть, выдала врача немцам и по ее доносу он был расстрелян. Так полякй расправляются с немецкими шпионами. В нашем присутствии они убили еще двух мужчин поляков. Разгромили все немецкие магазины; стекла выбили, товары из магазинов растащили. Мы только созерцали, смотрели, но мер никаких не принимали. Девушка, которая пояснила нам о причинах происходившего перед нашими глазами, вытащила из своей сумки бутылку с какой-то желтого цвета жидкостью и настойчиво стала предлагать ее мне. Я отказывался, не брал, так она стала объяснять, что это сок, мол, не отравитесь. Сказала, что ее сестра достала в немецком магазине. Мне пришлось взять эту бутылку с соком. Сама эта девушка работала вожатым на трамвае. Я поблагодарил ее за подарок. Потом она сказала: «До свиданья!» и заторопилась на свою работу.
28 января послал Асе письмо. «Здравствуй, Ася! Я нахожусь все время в движении. Едем все ближе и ближе к Германии. До границ осталось около двадцати километров. Некоторые наши части уже на германской территории. Население Польши встречает нас исключительно хорошо. Все здороваются с нами, улыбаются, зовут ночевать. Многие говорят по-русски. Лица у всех поляков радостные. Каждого нашего солдата обступают, расспрашивают. Заводы в городе все работают. Движемся по пятам за немцами. Местами они сопротивляются. Снаряды рвутся всюду. Погода здесь теплая, но снегу навалило много. Едем на колесах, саней здесь нет совсем. На этом закончу. До счастливого свидания! Будь счастлива».
В одном населенном местечке, где мы остановились, пришла к нам небольшого роста девушка, телефонистка Маша. Командиром взвода у нас в то время был старший лейтенант Шпаковский. Она пришла к нему. Ее отправляли в тыл из-за беременности. Он от нее стал прятаться. Много раз приходила Маша, ей, по его указанию каждый день говорили, что его нет, он ушел, а он был тут в доме. Она, бедняжка, заплачет и уйдет обратно в свою часть. Я не удержался и стал ему говорить, что это не хорошо, не этично. Шпаковский сказал мне: «Чуркин, ты подумай, я или она!» Какое, мол, сравнение. Он действительно был длинный, тонкий скуластый. Маша была небольшого роста, но симпатичная, не дурна собой, а в сравнении с ним ее можно считать красивой. Начиная с Польши и дальше, Шпаковский всю распутную жизнь не гнушался всякой «дрянью». К нему стали заходить женщины низкого поведения. За свои страсти к женскому полу он был «награжден» ими дважды стыдливой болезнью. Лечился от нее в Польше и в Германии.
Мы уже приближались к границе Германии. Ночевали последний раз в одном из населенных пунктов Польши, в крестьянской избе. Спали на соломе, разостланной на полу. С нами переночевали два молодые, чисто одетые в гражданское поляка. Хозяин дома мужчина средних лет и его жена помещались в соседней комнате. Встали мы рано утром. Прибрали с пола солому. Перекусили на скорую руку, поблагодарили хозяина и хозяйку за ночлег и гостеприимство и отправились дальше в путь. На улице был небольшой морозец. На дороге и на пашне лежал тонкий слой снега. В связи с отъездом ребята нашего взвода сматывали на катушки телефонный полевой кабель. В то время я был старшиной взвода командующего артиллерией дивизии (сокращено называли КАД). Командир взвода Шпаковский, я и еще несколько человек нашего взвода шли по дороге. Под ногами их хрустел лед. Отошли мы от этой деревни, может быть, с километр, а может быть, больше и вдруг позади услышали какой-то непонятный негромкий крик. Когда мы обернулись, увидели едущего по дороге на велосипеде хозяина дома, откуда мы только что вышли. Видно было, что он догонял нас. Мы остановились, стали его ждать. Он подъезжал к нам. Под шинами колес его велосипеда потрескивал ледбк. На лице у него были заметны не то испуг, не то страх или какая-то озабоченность, переживание. Подъехав вплотную к нам, он слез с велосипеда и сбивчиво растерянно стал объяснять нам, что у него из буфета исчезли часы, а они ему были дороги как подарок. Я, помню, был потрясен в тот момент. Мне было нестерпимо больно. За добро отплатить черной неблагодарностью. Оставить после себя черное пятно. Меня взбесило. Разгорячасть, я рванул застежки своей фуфайки, снял ее, сказав: «Давайте начнем с меня всех обыскивать». В присутствии польского крестьянина Шпаковский вывернул все мои карманы, потом мы вдвоем сделали обыск у всех наших ребят, которые ночевали в этом доме. Часов ни у кого не оказалось. Может быть, часы взяли те двое поляков, одетые в штатское, с целью навести на нас тень. Двинулись дальше в путь. Рядом граница Германии.
29 января въехали в город Гинденбург. Германия. Земля была покрыта нетолстым слоем снега. Все население города находилось в домах. Остановились около дома на дороге. У пушек оставили часового. Пошли в дом согреться. Заходим в пустые комнаты, но там было холодно. Одна комната оказалась запертой. Стали стучать в дверь, ее долго не открывали. Но вот дверь открылась. Комната небольшая. Две кровати. На одной из них спали двое детей и с ними рядом лежала их мать, она не спала. На другой кровати лежал немец — мужчина лет 30–35. Он приподнял голову, подперев правой рукой ладони подбородок, опираясь локтем о подушку. Он и его жена, вероятно, были так напуганы, что все 30–40 минут нашего пребывания в их комйате держались в застывшей позе в оцепенении без движений. В их лицах был испуг, страх как у обреченных на казнь. Мы вышли из их комнаты и поехали дальше по улицам города. Остановились у красивого, можно сказать, шикарного дома. Вошли в подъезд. Впереди комвзвода Шпаковский, с ним я и рядом наш переводчик солдат Дегтерев, белорус. Он был на оккупированной немцами территории два года и за это время научился говорить по-немецки. Встретил нас хозяин (внешне вежливо) молодой 30–40 лет интересный мужчина и его еще очень молодая, но полная, высокого роста симпатичная жена. Он был крупным чиновником, жена, вероятно, домашняя хозяйка. Две молоденькие дочери гимназистки. Их квартира, довольно большая, занимала первый и второй этажи. Квартира обставлена очень уютно: дорогие ковры, шикарные занавеси, ценная мебель. Паркет полов, старательно натертый, отражал, как зеркало. На втором этаже, видимо, жили девочки. У стены стояло пианино и хороший туалет. Мне вместе с пятью ребятами нашего взвода пришлось переночевать на втором этаже. Расположились на полу на блестящем паркете. У меня осталось в памяти, ярко запечатлелись кляксы растаявшего снега с наших сапог на паркете. Такие лужицы, болотца. Мне и сейчас как-то неловко, вроде бы стыдно.
30 января едем дальше. Маршрут 50 км.
31 января едем ближе к Берлину. Осталось 135 км. Немцы сопротивляются слабо.[31] Самолеты летают только наши. Немецкие появились только два Мессершмитта. Идет редкая артиллерийская перестрелка.
Проезжали мимо концлагеря. Бараки, где были заключены наши женщины, были обнесены семью рядами колючей проволоки. Верхняя часть столбов, высотой не менее 3-х метров, была похожа на хоккейные клюшки: вверху обращенные кривульской в сторону барака. Каждый ряд столбов держал на себе много рядов колючей проволоки. В открытые настеж ворота заключенные женщины из бараков хлынули на волю огромной толпой. Они с криком и плачем бежали к нам. Им не верилось, до этой минуты они совсем ничего не знали. Картина была потрясающей. Но меня особенно тронула случайная встреча солдата со своей сестрой. Как она бежала к нему, узнав его. Как на виду у всех они обнимались и плакали. Это было как в сказке. Бараки, окруженные семью рядами колючей проволоки. Открытые настежь ворота, и бегущие из бараков с криками и плачем женщины. До их сознания, может быть, еще не дошло, им еще не верилось, что они уже совсем свободны. Для них это было такой неожиданностью.
1, 2, 3 февраля живем в деревне. Идет артиллерийская и пулеметная перестрелка.
3 февраля переехали южнее, на левый фланг. Идет артиллерийская перестрелка. Самолетов нет. Живем в немецком доме. В домах шикарно, по-городскому: электричество, водопровод, все удобства. Тут, видимо, богато живут.
4 февраля живем в городе Миттенбрюкк. Много трофеев: масло, сыр, консервы, молоко сгущенное, мясо, мед. В каждом доме в подвалах запасы фруктов в стеклянных банках, закрытых стеклянными крышками. Обедать на кухню не ходим, даже котелки свои побросали. Питаемся своими запасами. Берем только хлеб.
6 февраля живем в деревне Рейгенсфальд. Немцы сильно сопротивляются. Некоторые наши части перешли реку Одер. Послал письмо Асе. «Я очень далеко нахожусь от тебя и все время в движении уже на германской земле. Иногда движемся день и ночь, а местами немецкие войска дают нам отпор, задерживаемся на день, на два. Бои идут не каждый день. Прошли мы Польшу, она значительно беднее Германии.
У поляков ничего нет. А у немцев много всего, продуктов и вещей. Мирное население в Германии в некоторых населенных пунктах все на месте, а местами осталось мало или совсем нет никого. С переходом на германскую землю появился довольно интересный приказ. Солдату разрешают послать на Родину посылку трофеев до 5 килограммов в месяц, а офицеру — 10 килограммов. Сначала не верилось нам. Но оказалось, это так. Посылки стали принимать на передвижной почте и отправлять их по указанным адресам в Россию. Конечно, это нехорошо, поощрение мародерства. Но, оказывается, немецкому солдату разрешалось посылать домой ежемесячно посылку в 16 килограммов с захваченной ими территории.[32] Погода здесь теплая. Снегу мало, и то он тает. На этом закончу. Будь счастлива, Асенька! Пиши скорей. Очень жду. С фронтовым приветом Вася».
6 февраля идет стрельба, к вечеру прекратилась. На улице идет дождь. Небольшой город расположен на берегу Одера. Живем в доме торговца мясом, спим на полу, на соломе. Хозяев нет.
7 февраля утром поехали дальше вглубь Германии. Через понтонный мост переехали реку Одер. Река быстротечная, глубокая, понтоны так и рвет, старается снести их. Расположились в доме на левом берегу реки. Ночью уехали обратно и остановились на старом месте в том же доме. На улице около дома, где мы переночевали, старшина грузин работник политотдела, положив наган на левую руку, прицеливался в спину ехавшему на велосипеде старшему лейтенанту и кричал: «Стой! Стрелять буду!» Офицер продолжал ехать. Но стрелок он оказался плохой, расстояние до офицера было всего 10–15 метров. Два раза выстрелил, но промахнулся. Я подошел к старшине и «сказал ему: «Если убьешь офицера, то, согласно военному уставу, тебя трибунал приговорит к расстрелу». Стрелять он больше не стал, и сказал мне: «Зачем он безобразит».
В этот же день послал письмо отцу и открытку Асе в Торжок. Следует отметить неприятный случай. Около дома, где мы жили, во дворе, окруженным кирпичным забором, стояли повозки с разным нашим хозяйством. На одной из них кем-то из ребят нашего взвода была поставлена длинная из прутьев корзина, а в ней стояла огромная бутыль. Никто из нас до этого случая не обратил внимания, что в бутыли был спирт. Около повозок с имуществом постоянно находился часовой. В этот раз разводящим был молодой и боевой парень Рябиков. На посту часовым стоял рядовой Туранов, уже пожилой мужчина. Ему пришла смена. Он вошел в дом, взял руку под козырек, отрапортовал мне, сказав: «Тов. старшина, пост сдал в порядке!» (Хотя этого в то время и не требовалось, он, находясь «под мухой» захотел щегольнуть). Снял с плеча автомат и лег спать на пол на солому. Ночью в два часа разводящий Рябиков стал будить Туранова для смены часового. Он тряс его изо всех сил, а Туранов не просыпался. Рябиков разбудил меня. Лицо его было озабоченным, испуганным, и тихо сказал «Васильич! С Турановым что-то неладно, не встает». Молодые ребята называли меня, не как положено по-военному, по званию или по чину, а Василий Васильевич или просто Васильич. Может быть, это потому, что я был старше по возрасту или по причине моей мягкости. Но отношения у нас, несмотря на это, были хорошие. Я вскочил, подбежал к Туранову. Его правая рука была поднята вверх. Лежал он на спине. Я стал щупать пульс. Рука была холодная, пульса не было. Оказывается, потом очевидцы рассказывали, Туранов наклонял бутыль и наливал спирт в крышку от котелка. Нализался, но на ногах еще держался. Говорили, что, если бы он был на ногах, двигался, то ничего бы не случилось. Утром я доложил о случившемся в штаб. Капитан (не помню его фамилию) сказал, что это ЧП. Вынесли труп Туранова в сарайчик, положили на верстак. Вместе с Верховским мы вытащили из корзины бутыль со спиртом и разбили о кирпичный забор. В этот же день по какому-то делу меня послали в тыл километров за десять. Я сел на велосипед и помчался по широкой гладкой асфальтированной дороге. Выполнив приказ, я вернулся обратно в дом, где помещался наш штаб, но там никого не оказалось. Мне удалось узнать, что наша дивизия выехала вниз по Одеру по правому берегу реки, за 60 км. На велосипеде не оказалось фонаря, а уже наступала ночь. Дороги в Германии везде, как в сказке, отличные, выбоинки не найдешь. Я жал на педали, как только мог. Наступил вечер, становилось все темней и темней. Стало совсем темно, когда дорога пошла большим плотным лесом. В темноте я ехал как с завязанными глазами. Меня качало то в одну, то в другую сторону. От случайности упасть спасала инерция, движение вперед. Педали давили на цепь «Галя», колеса велосипеда крутились, и я вместе с ним мчался по ровному асфальту широкой дороги. Вскоре стало светлее, лес остался позади. К утру я догнал свою часть.
8, 9 и 10 февраля едем севернее, маршрут 70 км.
11 февраля приехали в деревню Курфребек. Встали в оборону протяженностью по фронту (нашей дивизии) 25 км. Жили в доме. Мы стали замечать, что ребята нашего взвода вечерами проводят время с песнями и пляской. Любители спиртного были постоянно навеселе. У них где-то был спрятан спирт. Мы с Верховским искали везде, но безрезультатно. А ребята продолжали гулять. Меня стало тревожить, ЧП может повториться, так же как с Турановым. Я стал беседовать с ребятами, с любителями выпить. Однажды днем, на улице я разговаривал с Соловьевым, пытался ему внушить, что нехорошо так делать, что, мол, опять подведете наш взвод. Так он вежливо и так нежно сказал мне: «Ваеилич! Мы аккуратно, помаленьку». А сам он косит глаза на мешок, который стоял возле повозки. В мешке был овес для лошадей. У меня возникло подозрение. Улучив минуту, когда тут никого не было, мы с Верховским подошли к мешку. Стали щупать сверху и со всех сторон, овес в мешке, ничего нет подозрительного. Развязали мешок, разгребли сверху овес, и…о, чудо! — в середине стояла огромная бутыль со спиртом. Вытащили и тут же рядом ее о кирпичную стену забора разбили. Долго эти ребята косились на нас, но потом перестали, вероятно, достали другую бутыль.
На улице тепло. Снегу нет. Мостовая сухая. Ездим на велосипедах.
13 февраля получил письмо от Аси из Торжка. «Здравствуй, родной мой! Только что пришла из кино. Смотрела картину «В шесть часов вечера после войны». Прекрасная картина. Какая большая и чистая любовь показана в ней. Прости, родной, что давно тебе не писала, ожидая писем от тебя. Вася, как ты живешь? Как себя чувствуешь? Почему так долго не пишешь? Я живу хорошо. Все время жду твоих писем. Знаю, что тебе сейчас не до писем, ты идешь к Берлину. Желаю успеха и счастья, родной. Чем скорее ты достигнешь победы, тем скорей состоится наша счастливая встреча. Пусть и наша, Вася, встреча состоится в шесть часов вечера после войны».
День был солнечный. Мы ехали полем. Недалеко от дороги, справа на пашне, я увидел новенький полугоночный велосипед с бортовыми желтыми покрышками. Его никелированный руль и спицы колес так и горели на солнце. На раме было крупно написано: «Кайзер». В то время к велосипедам я питал большое пристрастие. Поставил велосипед на колеса, уже собрался встать ногой на левую педаль и увидел, что правая педаль погнута вниз. Ехать было нельзя. Пришлось его везти вручную. Отъехав не более километра, заметил лежащую около дороги деревянную пластину. Подняв ее, я стал слегка ею ударять по концу погнутой педали. Педаль понемногу стала подаваться, и наконец она выправилась и приняла нормальное, свое прежнее положение. Мне было приятно и радостно ехать на новеньком с иголочки велосипеде по идеально ровному асфальту немецкой шоссейной дороги. А какие в Германии дороги, где еще можно увидеть такую прелесть! И всюду по краям шоссейных дорог посажены фруктовые деревья — яблони. Зато у населения в каждом доме на круглый год запасы консервированных фруктов в стеклянных санках. Но не менее важно, и очень следовало бы обратить внимание на места хранения — подвалы, где скоропортящиеся продукты могут храниться даже не один год. Под каждым домом как в городе, так и в деревне, подвалы с бетонированным полом и стенками и в каждой стене сделаны полочки, куда и поставлены стеклянные банки, заполненные разными фруктами.
14 февраля послал письмо Асе. «Здравствуй, Ася! Вчера получил от тебя письмо. Рад ему. Спасибо за него. Ася, я очень тронут твоим вниманием и таким теплым отношением ко мне. Дождусь ли, когда настанет день нашей встречи. Почему же ты не писала мне, что так замерзаешь у себя в квартире? Я, может быть, помог бы тебе хотя бы советом. Ты береги себя и особенно ноги, одевай на ночь теплые чулки. Будь счастлива, Асенька! Пиши скорее. Очень жду».
С 11 по 23 февраля стоим в обороне. Живем в деревне Курфребек.
6 марта партсобрание. Выполнение приказа тов. Сталина № 5. Успехи нашей дивизии. Недостатки. Отсутствие партийной работы. Бдительность. Расхлябанность. Живем в той же деревне. Находимся в обороне. Поехали выбирать новое место, ближе к городу Опельн.
7 марта получил письмо от Аси. «Меня, Вася, очень беспокоит, почему ты так долго мне не пишешь? Нельзя же быть таким безжалостным. Я живу по-прежнему, изменений никаких нет. В кино хожу редко, билеты очень трудно доставать. Книги читать нет времени, очень много приходится готовиться к урокам, ведь у меня каждый день по шесть уроков, а два дня в неделю по восемь уроков. На этом и закончу. Пиши, родной, помни, что твоих писем я очень и очень жду. С самыми лучшими пожеланиями для тебя, Ася».
7 марта на улице снег. Погода хорошая. Солнце греет. Стрельбы мало. Самолеты летают только наши. Питаемся хорошо. Мирных жителей от переднего края выселили за десять километров в тыл. В поле и около домов бродит много скота, коров, лошадей, коз, гусей, кур и собак. Ездим на велосипедах. У немцев в деревнях в каждом доме не менее пяти велосипедов. По дорогам брошено много мотоциклов и даже легковых машин. Интересное зрелище, когда смотришь в профиль со стороны: наша армия движется по дорогам на велосипедах. Но на подъезде к очередной деревне заградиловка, все велосипеды отбирают и ставят их рядами, прислонив один к другому. И каждый раз велосипедов отобрано у солдат огромное количество, сотни штук. Велосипеды грузили на машины и увозили в Россию. Доехав до следующей деревни, каждый наш солдат обзаводился новым велосипедом, и так продолжается изо дня в день.
Послал письмо Асе.
10 марта приехали в деревню Труден, ближе к городу Опельн. Жителей выселили в тыл на расстояние 10 км, так как недалеко линия фронта.
11 марта. Весь день по шоссе двигались наши танки. Активно действует наша авиация. Летает много наших самолетов. Спим на кроватях, подушки перовые, хорошие. Питание очень хорошее: масло, мясо, сахар, мед, сыр, молоко, ягоды разные и яблоки в банках. Обедами с кухни не пользуемся. Хлеб остается. Получаем 50 г спирта на день.
15 марта. Сегодня наша артиллерия бьет не очень сильно. Десять дней непрерывно идут наши танки, целая танковая армия. Получил письмо от друга В. А. из Омска.
18 марта приехали в деревню Грофенорд к переправе.
19 марта 1945 года в 12 часов поехали на реку Одер, через город Опельн, за 30 км. К восьми вечера прибыли в колонию Пекхютте. Я на велосипеде ехал с почты 50 км.
Немцы отступают. Идет артиллерийская стрельба. На берегу реки Одер лежат убитые немцы. Крыши домов пробиты нашими снарядами.
21 марта приехали в город Нойштадт. До границы Чехословакии осталось 12 км. Немцы стреляют мало: видимо, нечем, выдохлись. Их артиллерия бьет только по перекресткам дорог. Живем в доме у самой железной дороги, у вокзала. Дорога и вокзал в хорошем состоянии, но колея железной дороги значительно уже нашей. Город Нойштадт и вообще все города и населенные пункты исключительно чистенькие, оставляют хорошее впечатление уюта. Погода замечательная, ходим в одних гимнастерках. Велосипедов много, мы практически все ездим на велосипедах. Дороги по всей Германии асфальтированные, а местами бетонные, — прекрасные ровные широкие трассы. В доме, где мы жили, замечательно удобная архитектура: из коридора под пол идет культурно сделанная лестница.
23 марта получил письмо от Аси. «Здравствуй, Вася! Наконец получила от тебя письмо. Как можно быть таким безжалостным? Не писать целый месяц! Передумала уж все. Но, слава богу, ничего страшного не случилось. Вася, родной, я очень тронута твоим вниманием. Большое, большое тебе спасибо за это. Не зная еще тебя, как следует, Вася, я тебе уже верю. Живу, Вася, я по-старому. В комнате у нас стало тепло. Плохо с электричеством, часто сидим с керосиновой лампой. Работы у меня очень много. Совершенно нет времени сходить в кино и читать книги. Много времени отнимает подготовка к урокам. У меня сейчас 34 учебных часа в неделю. Ну, желаю тебе, Вася, счастья и здоровья. С моим лучшим и сердечным приветом Ася».
Ответил на письмо Аси: «Здравствуй, дорогая Ася! Я все время нахожусь в движении. С 19 марта 1945 года на велосипеде до города Опелья ехал около 50 км, и от Опельна за реку Одер до города Нойштадт не менее 60 км. Ждем, преследуем врага, не давая ему передышки. Тебе, Ася, трудно представить картину, как удирают немцы. В панике военные и гражданские поспешно колоннами отступают по всем проселочным дорогам. Наша штурмовая авиация дает им такого жару! Всюду разбитые ломаные повозки, автомашины, мотоциклы, велосипеды. Раскиданные разные вещи. Разлетевшийся из разбитых перин пух в поле на пашне. А танки проутюжили, прогладили. Их гусеницами раздавлены повозки, автомобили, лошади и все, что было на дороге, на их пути. Красная Армия идет по немецкой земле. Лозунг «Вперед на Запад!» сменился другим «Вперед на Берлин!»
Я живу хорошо. Сейчас у меня новенькая полугоночная машина фирмы «Кайзер», очень легкая на ходу. Будь здорова, Асенька!»
25 марта получил письмо от отца.
30 марта получил письмо от Аси. «Здравствуй, Вася! Не могу выразить, как я рада, спасибо тебе за письмо. Извини, что я тебя упрекнула за долгое молчание. На то были основания, Вася, в течение февраля я не получила ни одного твоего письма. Ужасно беспокоились за тебя, переживала. Вася, родной, очень тронута твоим вниманием и заботой обо мне. Я живу по-прежнему, все время уходит за работой, а ее так много, хоть отбавляй. Пиши, Вася, как ты себя чувствуешь, как твое здоровье. Будь счастлив. Ася».
Послал ответное письмо: «Здравствуй, дорогая Ася! Получил твое письмо сегодня. Жаль мне тебя, Ася, что ты так загружена работой. Ася, прости меня за мою откровенность. Ты мне стала близкой и родной. Чтобы ни произошло в наших отношениях в дальнейшем, но твои, Ася, теплые письма были для меня большой моральной поддержкой. В самое тяжелое для меня время и особенно после потери всей своей семьи, я был в таком отчаянии, что не рад был жизни, думал уж незачем теперь мне жить. В душе было такое опустошение, не выскажешь, Ася! Я рад, что ты довольна своей профессией. У нас здесь весна. Листья на деревьях распустились, трава уже зеленая. Я живу хорошо. Единственно, что скучновато. Кроме езды на велосипеде, развлечений никаких нет. На этом закончу. Будь счастлива, Асенька!»
1 апреля. Погода сумрачная. Настроение скверное. Скука, тоска страшная.
4 апреля в 10 часов поехали ближе к Бреслау, километров за 50.
5 апреля в 10 часов приехали в деревню Ольбельдорф.
7 апреля получил письмо от Аси.
15 апреля послал письмо Асе.
18 апреля деревни: Гуден, Горздорф, Вербен, Юрау.
20 апреля получил письмо от отца, от Ст. Дм. и от Аси. «Здравствуй, Вася! Вчера получила конверт с девятью открытками. Они мне понравились. У нас, Вася, окончились каникулы, и уже неделю отзанимались после них. Сейчас, Вася, все следим за развертывающимися событиями. Кажется, война идет к концу. Союзники наши шагают быстро, благо им немцы не оказывают сопротивления. Сегодня получила от тебя письмо и 55 шт. открыток. Большое спасибо за подарки. Встреча наша, Вася, наверное, будет в Калинине. Ты согласен? Привет тебе от моих сестричек. Будь счастлив, родной! Пиши, очень жду».
Послал письмо Асе. Мы находимся невдалеке от Бреслау. «Здравствуй, дорогая Ася! Очень рад твоему письму. Большое, большое спасибо за него. Открыток, Ася, я тебе послал не менее 250 шт. Жаль их, виды были уж очень хорошие. Цензура, вероятно, выбросила. Где было написано на обороте. Мне некогда было зачеркнуть написанное на немецком языке. Писем с этими открытками не посылал, не было времени писать. Я вкладывал в конверты по 10–15 штук и отсылал их в твой адрес. Успехи на фронтах, Ася, хорошие. Конец войны близок. Но первое мая придется встретить еще здесь. А октябрьские праздники будем праздновать дома. Я живу хорошо. Погода здесь замечательная. Листья на деревьях распустились, а фруктовые уже все цветут. В конверт вложил живой цветок (только что сорвал его под окном домика, где я живу) и открытки с видами Бреслау. На этом закончу. Передай от меня привет твоим родителям и сестренкам. Будь счастлива, Асенька. Пиши, очень жду».
30 апреля послал письмо Асе. «Здравствуй, дорогая Ася! Посылаю карточку, снимок дома, где я живу и фотографию города Бреслау. Наши части этот город обошли с двух сторон, он уже остался в тылу у нас, а начальник гарнизонами упрямый немецкий генерал решил держаться до последнего. Его заставило сдать город мирное население.[33] Будь счастлива, Асенька. До скорого свидания. Вася».
5 мая получил письмо и фотокарточку от Аси.
8 мая город Франкеншейн, Гросс-Ольбередорф, Зильбельбор, Зберсдорф и Шлегель.
Двухэтажный особняк располагался в живописном месте. Недалеко от него протекала речка, а по другую сторону дома стоял большой красивый лес. Ночевали мы на втором этаже. С нами был небольшого роста пленный француз лет сорока. Одет он был в короткую сильно изношенную ободранную кожаную куртку. Пробирался он из немецкого плена на родину, во Францию, в свой Маолль. Дом, где мы остановились, вероятно, принадлежал крупному военному фашистскому начальнику. В нем было большое количество награбленных разных добротных вещей. Несколько больших платяных шкафов были заполнены новыми костюмами, пальто, рубашками, пошитых фирмами Бельгии, Голландии, Франции и Польши. В одном из шкафов было уложено много знаменитых французских салфеток. Все это «хозяйство» наши ребята вытряхнули из шкафов на пол. Надевали на себя костюмы, шутили, «трепались». Петька Жесткое (из Вольска, такой «звонок»!) примерял хозяйскую военную с высоким околышем фуражку. Много было юмора и смеха. На француза надели новый костюм. Но когда мы выехали за город, на нем оказалась та же драная кожаная куртка, новый «подаренный» костюм он оставил там, в доме.
9 мая 1945 года нам сообщили, что наши войска взяли Берлин. Немцы подписали безоговорочную капитуляцию. Мы продвигались к границе Чехословакии. Группировка немецких войск, которую мы преследовали, уходила в направлении Праги, ее командование имело цель, свести свои войска в Южную Германию в Мюнхен и сдаться американским войскам. Генералы этой группировки не признали подписанную в Берлине капитуляцию.[34]
10 мая ночевали в курортном городе Бад-Кудова. У всех наших ребят были велосипеды. Во дворе дома, где мы остановились, были поставлены наши повозки с имуществом. Более 30 велосипедов на ночь поставили в сарай под крышу. Никто не обратил внимания, что на другой стороне сарая были еще одни ворота. Часовой стоял около оставленного во дворе имущества, и в его обозрении были только одни ворота сарая. Разместились на ночлег во втором этаже. Рано утром, когда все прошли во двор, и открыли ворота сарая, велосипеды все до единого исчезли, кто-то их увел через другие ворота. Только мой велосипед остался цел: я его оставил во дворе, возле повозки.
Дом, где мы ночевали, стоял на берегу глубокой речки. В нижнем этаже дома было не менее 50 человек небритых истощенных людей разного возраста. Тут были французы, бельгийцы, поляки, люди разных других национальностей. Эта интернациональная «бригада» пробиралась к себе на родину из немецкого плена. Каждого тянуло домой.
В этот же день мы подъехали к границе Чехословакии. Впереди были видны горы, лес, редкие дома на их склонах и длинная извилистая лента дороги. Красивая, как сказка, предстала перед нашим взором чехословацкая земля. Долго петляла, местами прячась в густом лесу, дорога. Она уходила то вправо, то влево или шла в обратном направлении. Но, в конечном счете, мы поднимались все выше и выше. На нашем пути стали появляться дома. Они группами по три, по четыре стояли совсем близко от дороги. И везде, где мы проезжали, под окнами домов протекала небольшая горная речка. Вода была прозрачной чистой, как слеза. Сначала трудно было понять, почему же везде около самых домов журчала вода. Можно было предположить, что с горы течет много речек. Но, когда мы стали подниматься выше, разгадка пришла сама собой. Жители оказались находчивыми, они из одной горной речки сделали много ручьев. Речка в нужных местах была перекрыта небольшими дощатыми плотинами. Плотный настил из строганых досок в месте пересечения уложен на дно реки. С левой стороны по течению установлен дощатый бортик, с правой стороны устроено новое русло. Речка в этом месте раздваивалась. Половина ее, преодолев дощатую плотину, уходила по старому руслу, а вторая половина реки устремилась по новому руслу, и так хорошая чистая вода журчала под окнами домов, потом она, вероятно, уходила в свое старое русло. Ехали мы в гору не менее пяти километров, и, наконец, дорога пошла вниз. Я обернулся назад и стал смотреть на германскую территорию. Она резко отличалась. Крыши всех домов, крытые только черепицей, краснели на солнце. С горы было хорошо видно на далеком расстоянии. Местами спуск был очень крут, транспорту приходилось притормаживать. Выехали на равнину. Широкое поле, с левой стороны, не очень далеко от дороги, по которой мы ехали, землепашец мужчина средних лет держался за ручку плуга. Он пахал землю. И как только он заметил нас, нашу движущуюся колонну, остановил лошадь, быстро сорвал с головы шляпу, стал ею махать, радостно крича по-чешски приветствие: «Надзар, надзар!» Подъезжали к населенному пункту. Жители выходили нам навстречу, приветствовали, улыбались. Наш ездовой Савин Афанасий Иванович сидел на повозке, в одной руке держал вожжи, а второй на каждое приветствие жителей снимал пилотку, махал ею, радостно крича: «Здравствуйте, здравствуйте!» На его лице была радость и улыбка. Солнце грело, было жарко. Кто-то из наших ребят подошел к пруду, снял с головы пилотку и нагнулся, чтобы зачерпнуть ею воды. Увидев намерение солдата, двое чехов подбежали к нему, крича, мол, что вы делаете, и тут же принесли в кружке чистой питьевой воды. В Чехословакии нас встречали как самых дорогих родных, как своих братьев. Ночевать каждый житель звал к себе, старался опередить своего соседа.
11 мая мы ехали по территории Чехословакии. Навстречу нам стали попадаться огромные фургоны, запряженные парой крупных лошадей — битюгов. В них сидели немецкие мирные жители, главным образом, женщины, дети и старики. Они, видимо, были напуганы, боясь нас русских, забрали свои пожитки, бежали от нас, сломя голову. А теперь возвращались на свои родные места.
12 мая на обочинах дороги появилось брошенное немецкое оружие — винтовки, автоматы, пулеметы, пушки и снаряды. Группировка спешила скорей пересечь Чехословакию, попасть в Южную Германию и сдаться в плен американцам. Но в Праге — столице Чехословакии — уже шло восстание. На помощь восставшим наш командующий первым украинским фронтом товарищ Конев бросил из Дрездена танковую армию. Прага до подхода группировки уже была освобождена от фашистских захватчиков. Впечатляющая была картина — навстречу нам колонна безоружных военных немцев организованным порядком следовала по Чехословацкой земле обратно к себе в Германию. Я даже не видел нашего конвоя, который должен был сопровождать пленных. Немцы — народ дисциплинированный, они поняли, что всякое сопротивление уже потеряло значение и смысл. Шли они твердым шагом, понуро наклонив головы, их взоры были направлены к себе под ноги, на землю. Мне показалось, что они проходили мимо и не видели нас. Может быть, от стыда или от внутренней обиды, никто из них не разговаривал и не поднимал глаз. Никем не сопровождаемые, они шли и шли стройными рядами, как заведенные роботы.
Приехали мы в деревню Избица, вблизи города Наход. Нас, можно смело сказать, затащил к себе ночевать хозяин пивной — молодой высокого роста интересный мужчина. Весь наш взвод, 30 человек, разместился на паркетном полу в зале пивной. Столики были сдвинуты в угол. В углу этого же помещения лежала куча немецкого оружия: автоматы, винтовки и боеприпасы. На стене в хорошей раме висел портрет президента Бенеша. Где-то в поле послышались выстрелы. Хозяин дома схватил автомат и выбежал из дома. Он решил, что немцы стреляют в наших, и он был намерен помочь нам. Оказалось, что стреляли наши шалопаи, просто так, бесцельно.
Вечер и следующий день хозяин бесплатно угощал нас пивом. Потом наши деньги стали принимать из расчета 2 кроны за наш рубль. Хорошее чешское пиво было относительно недорогое: кружка 0,5 литра стоила 2,5 кроны, а на наши деньги 1 руб. 25 коп.
Когда переезжали в Чехословакию, рядовой Пилгуй взял мой велосипед, чтобы только прокатиться. Но он его загнал, поменял на старинные карманные часы марки «Мадрид» на 27 камнях. Когда я потребовал от него свой велосипед, он привел мне другой, а через некоторое время в тот же день пришел хозяин этого велосипеда. Мне было так неудобно, я был возмущен поступком Пилгуя. Но этот Пилгуй, хотя и был «лыком шитый»; имел более далекую каверзную цель и ее он осуществил. Когда мы из Чехословакии вернулись обратно в Германию в город Бад-Кудова, часы он подарил работнику штаба старшему лейтенанту Свиридову. За этот подарок Свиридов на Пилгуя оформил материал на орден Красной Звезды, и Пилгуй получил его. В нашем взводе был еще один рядовой А. Дегтярев. Он вместе с Пилгуем пришел в армию на третий год войны. Два года они были на оккупированной немцами территории. Говорили наши ребята, что они работали на оккупантов. Дегтярев тоже приложил большие усилия, принимал все меры, чтобы получить орден, но он добился только медали «За отвагу». Дегтярев упорно просил меня составить на него материал на орден. За это он предлагал мне трофейный хром на сапоги и еще что-то. Я отказал ему. После этого несколько раз приходил ко мне писарь нашего штаба А. Рыжков и настойчиво просил меня составить материал на орден Дегтяреву. Я решительно отказался. Мне чужда была такая беспринципность. Я ведь хорошо знал, что они оба, как Пилгуй, так и Дегтярев, решительно ни в чем не проявили себя. Писарь штаба Рыжков, видимо, за взятку, сам составил материал на Дегтярева, но орден Дегтяреву не дали, наградили медалью «За отвагу». Следует сказать и о том, как получил орден Красной Звезды и сам писарь штаба КАД А. Рыжков. На него был составлен такой материал: «Рядовой Рыжков в ожесточенном бою с немцами орудийными выстрелами подбил два немецких танка и уничтожил 150 человек вражеской пехоты». Но ведь нам всем известно, что Рыжков всю войну был только писарем, всегда находился в помещении, никогда не был на поле боя и не имел никакого понятия, как стрелять из пушки.
Получил письмо от Аси. «Здравствуй, дорогой мой! За последние дни с фронта приходят радостные вести, Красная Армия, громя фашистских зверей, ворвалась на улицы Берлина. Знаешь, как я этому рада! Ведь это говорит о скорой победе. Нынче в Первомай будет демонстрация. Как это у всех поднимает настроение. Да и погода стоит замечательная. На этом и закончу. Будь здоров и счастлив, родной мой. Ася».
Послал письмо Асе. «Здравствуй, Ася! Получил твою поздравительную открытку с розочкой. Спасибо тебе большое за твое внимание ко мне. Я живу хорошо. Нахожусь в Чехословакии. Обстановка резко изменилась. Когда мы перешли границу из Германии в Чехословакию, все жители, малые и старые, приветливо встречают нас. Все из своих домов вышли на улицу. Все старики и дети машут нам руками, улыбаются. Многие кричат по-русски: «Здравствуйте!» А как прекрасно выглядит чехословацкая деревня. Чистенькие уютные домики. Под окнами и вокруг домов садики и цветы. Чистота изумительная. Жители одеты довольно прилично, можно сказать, по-городскому, в костюмах и ботиночках. Я ни одного человека не заметил одетым в сапоги. Чехии очень гостеприимны. В доме, где мы живем, у хозяина пивная. Он угощает нас пивом, денег не берет с нас за пиво. Трудолюбивый и культурный народ. Особо положительная черта чехов — честность. Навстречу нам шли понуро опустив головы безоружные немецкие солдаты и офицеры. Они шли колоннами и в одиночку без конвоя. Война кончилась. Они бросили оружие и пошли к своим домам. По краям дороги всюду брошены немецкие винтовки, автоматы, пулеметы, минометы, пушки, автомашины, патроны, мины и снаряды. Ася, какая красивая здесь местность! Горы, а на них густой лес. Быстротечные горные речки журчат. Народ в Чехословакии, — что мужчины, что женщины, — очень красивые. Да, Асенька, война кончилась, теперь можно с уверенностью сказать, что на Родину есть возможность вернуться и, наверное, не так уж долго будем здесь. На этом и закончу. Будь здорова и счастлива. Вася».
14 мая в 12 часов из Чехословакии поехали в Германию. Приехали в курортный город Бад-Кудова. Разместились в гостинице (вилла «Диана» графа Мольтке). В каждом доме из всех окон были выставлены белые флаги размеров с подушечную наволочку. Город утопал в зелени. Хороший парк с гостиницей и большим водоемом, в нем плавали два черных лебедя. Вода в пруду чистая. Красиво разбитые газоны и аллеи. Напротив парка, недалеко от него, на одной из улиц города стояла трехэтажная гостиница. Вообще, выше трех этажей в городе не было ни одного дома. Велосипеды исчезли, возможно, их попрятали, а, может, уже все растащили. Недалеко от дороги, на траве лежал совершенно новенький велосипед марки «Бисмарк». Хромированные части его горели на солнышке, но велосипед почти весь был до неузнаваемости каким-то варваром изуродован.
Обода и спицы колес были помяты, руль тоже. Сохранилась только рама и все к ней прилегающее. Велосипед был с двумя скоростями. Я до сих пор жалею, что взял только одну раму, а колеса и руль оставил на траве, все бы можно выправить. В то время думал, что найду, подберу к раме колеса и руль, но ничего уже нельзя было найти.
15 мая получил письмо от Аси. «Здравствуй, дорогой Вася! Поздравляю тебя с Победой! Как я рада, Вася, что окончилась война. Наконец-то мы дождались этого дня. Но первая мысль, Вася, у меня о тебе. Признаться, я боялась за тебя и сейчас еще боюсь и буду беспокоиться до тех пор, пока не получу от тебя весточку, написанную тобой уже после победы. Письмам твоим я рада больше всего. Жду я их, Вася, каждый день, даже спрашиваю о письмах. За внимание и заботу обо мне большое пребольшое спасибо. Другого рода благодарность последует при встрече. Согласен? Мне кажется, Вася, встреча наша должна произойти в Калинине, на вокзале. Она будет хорошей, теплой, радостной и счастливой. Вася, очень, очень благодарю тебя за живой цветок. День Победы мы отмечали пивом. Даже сфотографировались за столом с кружками пива. Это было сразу же, после митинга. Будь счастлив, родной мой. Ася».
16 мая живем в очень хороших условиях. Я с Сергеем Верховским занимаю комнату с балконом в бельэтаже. Сирень вокруг балкона. В комнате две кровати. Спим на пуховых перинах и подушках. Питание хорошее. Здорово поправились. Каждый день на кухне, внизу в подвале, пьем кофе. Готовят его нам прислуга хозяйки. Тут еще остались три женщины и один мужчина. Убирать помещение приходят две молоденькие девчонки. Я возился на балконе с велосипедами, клеил камеры, подбирал покрышки и собирал их. Несобранных их у меня было два. Магазины здесь были открыты, но товаров в них было совсем мало. Я купил руль к велосипеду за 2 рубля 25 коп. и штук 30 электролампочек к фонарику. Они стоили очень дешево. В этом же 1945 году, когда я был в Ленинграде в магазине ДЛТ, мне бросилась в глаза стоимость руля велосипеда — 125 рублей и цена алюминиевой литровой кастрюли — 120 рублей.
Послал письмо Асе. «Здравствуй, дорогая Асенька! Большое спасибо за письмо. Как мне приятно читать твои письма. Несколько слов о себе. Живем в Германии в курортном городе Бад-Кудова. В особняке (вилла «Диана» графа Мольтке). Кругом много сирени, она сейчас цветет. Погода замечательная, температура +25—+30°. Война закончилась. Теперь, Ася, можно сказать уверенно, что наша встреча состоится. Скоро мы увидим друг друга. На этом закончу. Будь счастлива, родная».
17 мая. Недалеко от нас красивый парк. Ходим туда ежедневно. В большом пруду плавают два черных лебедя. В парке гостиница, она была пустая, а теперь жители нанесли столько приемников разных марок, что заняли ими все это огромное помещение. Наш комендант города подполковник Кнопов и его заместитель Кисельгоф (в прошлом работники политотдела нашей дивизии) постарались, расклеили на немецком языке объявление, чтобы жители города сдали имеющиеся у них приемники. Приказ коменданта населению города и был причиной такого большого скопления приемников в пустующем помещении парка. Коменданту города, видимо, понравилась столь легкая податливость горожан и он решил, что можно еще кое-что выжать из населения. Он приказал всем жителям, имеющим в личном пользовании золото, сдать его в комендатуру. Золото, кольца, часы дамские, кресты и прочее, от населения перекочевало в чемоданы коменданта города тов. Кнопова и его заместителя тов. Кисельгофа. Золото, какой соблазн оно имеет для неустойчивых. Не удержались от него и комендант с заместителем. Наиболее ценные золотые вещи они отложили в другой чемодан, а в опись его включить забыли. У коменданта, как и положено, были переводчик и машинистка. О чемодане с незарегистрированным золотом каким-то образом узнало вышестоящее начальство. Товарищи Кнопов и Кисельгоф, бывшие работники политотдела дивизии, питомца полковника Бердичевского, были наказаны. Через несколько дней после нашего отбытия из города Бад-Кудова в город Глатц я видел товарища Кнопова за решеткой без погон. Он мне кричал из окна: «Чуркин! Едешь в Россию?» Я ему ответил утвердительно.
До этого случая политотдел мне представлялся святыней, а работающие в нем члены партии в моем понимании были кристально честными людьми. Но, увы, я ошибался в своих убеждениях.
5 июня получил письмо от Аси. «Здравствуй, Вася! Сегодня наконец-то получила, от тебя весточку. Как я тебе, Вася, признательна. Спасибо большое тебе, очень рада. Уж очень долго идут наши письма. Я ведь жду от тебя весточку, написанную тобой после победы. Но ее все еще нет. Как на тебя, Вася, подействовало сообщение о победе? Нам не верилось, когда голос диктора зазвучал по радио: «Победа! Победа!» Всполошилось все наше общежитие, все забегали, закричали, будили тех, кто еще спал. Плакали от радости, и плясали, и песни пели. Мы с Милицей Александровной помчались в педучилище сообщить о такой великой радости. Несмотря на ранний час, на улице города уже было большое оживление. Всюду радостные лица людей, снуют взад и вперед, передают свою радость другим. В 11 часов был общегородской митинг. На этом закончу. Будь счастлив, родной. Мне пора спать, уже второй час. С приветом, Ася».
5 июня послал письмо Асе. «Здравствуй, дорогая Ася! Сообщение о победе, когда главное немецкое командование в Берлине 9 мая 1945 года капитулировало, я тоже воспринял с великой радостью, но мы, Ася, еще воевали, преследовали группировку, собирающуюся уйти от нас в Южную Германию и сдаться американцам.
Шли за ними 10, И, 12 и 13 мая 1945 года. Да, Ася, великая радость, даже не верится, что война уже кончилась. Тишина, не слышно орудийных выстрелов и разрывов снарядов. Кое-кто уже поехал домой. Я, Ася, тоже скоро поеду в свой родной Ленинград. Письма сюда писать уже не надо. Они не застанут меня. Пиши в Ленинград, ул. Маяковского, 41, кв. 1. Жить я в своей комнате не намерен. Почему, ты, Ася, знаешь. Но заходить туда буду, узнавать, нет ли твоих писем. На этом и закончу. До счастливого свидания. Будь счастлива».
Когда кончилась война, мой год подпал под демобилизацию. Всех женщин и мужчин старших возрастов, стали отправлять в Россию. На двоих мужчин давали пару лошадей с повозкой. Ехать надо было через Польшу на Львов. Ставились условия сохранить упитанность лошадей за счет попутного корма, это возлагалось на нас. В каждой повозке везли разные ценности, вещи и продукты. Мне с Савиным дали повозку, запряженную парой крупных сильных лошадей черной и карой масти.
8 июня из города Бат-Кудова мы выехали в направлении города Глатц — за 37 км. Стояли мы на берегу небольшой, но глубокой речки на лугах, а по другую сторону реки стоял плотный большой лес. Погода была хорошая, солнечная. Настроение у всех было радостное. Савин А. И. записывал себе в блокнот разные песенки, которые только что услышал. Он был в самом наилучшем расположении духа. Несколько дней жили мы в повозках тут, на берегу речки, ждали команды. Был солнечный день, в наш табун пришли распорядители военные. Стали отбирать что-то около 500 лошадей, на каждую повозку брали одного ездового. А. И. Савин попал в эту отобранную группу. Я остался один. Потом мне пришлось ехать вдвоем с пьяницей и вором Петровым. Афанасий Иванович Савин взял половину продуктов, сахар и прочее, то, что мы взяли в дорогу на двоих. Сел на повозку и поехал вместе с другими в город Глатц. Город был хорошо виден через поле. Отъехал он, может быть, полпути. Лошади повернули обратно и помчались в нашу сторону. Савин, видимо, слетел с повозки и бежал за ними. Потом он стал кричать мне, чтобы я их остановил. Остановить их мне не удалось, они помчались по берегу, по лугу. Вдвоем мы загнали их в мыс к реке. Савин сел в повозку, взял в руки вожжи, простился со мной и поехал в направлении Глатца. Больше я его не видел. Мне вспомнился роман Тынянова «Пушкин». Эпизод, когда Пушкин из Михайловского ехал в Петербург, впереди дорогу перебежал заяц. Пушкин тут же сказал своему кучеру: «Семен, поворачивай обратно!» Он решил, что не будет пути. В те дни на Сенатской площади выступили со своими войсками его друзья — декабристы. Может быть, эпизод у Савина, бегство с дороги обратно его лошадей, являлось предзнаменованием его, Савина, гибели в пути на Родину.
Получил письмо из Омска от моего друга В. А. Лысякова.
9, 10, 11, 12, 13 июня стоим лагерем на берегу реки, ждем отправки через Польшу во Львов, маршем в 700 км.
14 июня погода хорошая, солнце печет. Место красивое, но хочется скорее ехать домой, хотя знаю, что дома у меня никого не осталось. Ночью было холодно.
15, 16 июня стоим на лугу на берегу реки, от города Глатц в 3 км. Днем жарко, ночью холодно. Мой напарник болеет. Второй день через день приступы малярии, температура 41,5°.
Получил письмо от Аси. «Дорогой мой, здравствуй! Получила твое письмо. Большое, большое спасибо, Вася, за письмо, за открытки. Рада им так, что не могу выразить. Теперь я спокойна за тебя, Вася. Ты жив, и теперь, ничто не может помешать нашей встрече. Как много ты, Вася, мне расскажешь о своих походах, боях, обо всем, что видел и обо всем, обо всем. Да? Я люблю слушать, когда рассказывают. А ведь ты можешь рассказать много, очень много интересного. Ну, будь здоров и счастлив, Вася. С самым сердечным приветом, Ася».
16 июня послал письма: отцу и Асе в Торжок, Степану Дмитриевичу и моему другу Василию Алексеевичу в город Омск.
18, 19, 20 июня стоим лагерем на берегу речки на том же месте. К нам пришло пополнение из 98 дивизии, прибыло 29 девушек для отправки вместе с нами на родину.
20 июня купили 3-х коров по 400 марок и борова за 400 марок. Молоко покупаем ежедневно утром и вечером в 6 часов. Котелок 5 марок.
Получил письмо от Аси из Торжка. «Здравствуй, дорогой Вася! Пишу внеочередное. В воскресенье с подругой Тимофеевой ходили за ландышами. Набрали много. Сейчас у нас в комнате сильно пахнет. И тебе я решила в этом письме послать наших русских ландышей. На этом и кончу. Желаю тебе, родной, здоровья и счастья. Ася».
21 июня 1945 года в 5 часов выехали в Глатц на погрузку вещей. Погрузили и отъехали 3 км. Переночевали и 22 июня выехали по направлению к городу Нейсе — 56 км. В 12 часов проехали город Патшкац. Население уже живет нормальной жизнью. Можно купить молоко, яйца на марки. Ягоды уже начинают поспевать. По дорогам непрерывным потоком движутся обозы и автомашины. Навстречу нередко попадаются польские военные и милиция. Солнца нет, но очень жарко, парит, душно.
22 июня в 20.30 — мы в городе Нейсе. Много домов разрушено, сожжено. Торчат одни кирпичные стены. Жители есть только на окраинах города. Детишки и взрослые женщины-немки стоят у дороги с протянутой рукой и просят: «Хлеба, хлеба» с ударением на «а».
23 июня в 8.30 прибыли в город Нойштадт. За городом в поле делаем привал у железной дороги. Прошли два поезда с польским населением, со скотом и сельскохозяйственным инвентарем.
Едем в направлении населенного пункта Глогау, это в 20 км.
24 июня прошел в Россию большой состав с оборудованием (станки новые, упакованные бумагой). Приходили из деревни детишки собирать хлеб. Наши давали им хлеб, мясо, варенье и суп, он оставался у каждого солдата. Почему-то команды ехать нет. Стоим второй день. А мы все ждем как бы скорее ехать домой в Россию. Утром в 8 часов прошли наши танки на восток в Россию. Вечером девчата устроили танцы и пляску на поляне, на траве. Хочется скорей ехать домой. Проехали только первую сотню километров, впереди еще 600 км до Львова. А потом — на поезде.
24 июня в 21 час — город Обер-Глагоу. Едем в направлении города Козель, до него 23 км.
25 июня из Козеля выехали в 10 часов в направлении Глейвица, что в 40 км, проехали его в середине дня 26 июня. Солнце печет, жарко. Город Глейвиц чистый, народ одет хорошо, по-городскому. Население — немцы, поляки, наши и польские военные части. Ходят трамваи.
26 и 27 июня стоим в поле невдалеке от города Руда. Население остро нуждается в питании. Проезжая городами Глейвиц и Кожей, видели, детишки стоят с протянутой рукой и просят: «Хлеба, хлеба». В городах торгуют магазины, но все очень дорого (водка 0,5 л — 300 злотых). Заводы все работают, вокруг трубы стоят, как лес, все дымят. Не работает подвесная дорога.
28 июня стоим в поле второй день. Здесь сильные ветры, вся территория Польши такая.
Население, видимо, голодает: нас одолели, меняют самогон и прочие вещи. Мы косим клевер и даже ячмень — корму лошадям нет, народ это делать вынужден. Стоим 2 дня. Почему — неизвестно. Настроение — неважное, холодно и хочется ехать вперед — домой. Все здесь дорого. Детишки все время просят хлеба.
29 июня стоим все тут же, в поле. Идет дождь, кругом дымят трубы заводов. Вчера ходили в баню, помылись хорошо (душ и ванна). Русской бани нет ни в Польше, ни в Германии. Перед нами непрерывно движутся поезда во все стороны. Мы повозки свои устроили наподобие фургонов: закрыли их брезентом — можно и сидеть, и спать в фургоне. Писем не получаем. Газет не читаем. Небольшой город Руда, есть кинотеатр, пивная. Кружка пива стоит 6 злотых, стрижка волос — 5 злотых.
29 июня в 11.30 снялись, проехали города Катовицы и Хжашнув, остановились в поле в 23 часа. Травы нет, одна лебеда на пустырях. Моросит мелкий дождь. Сильный ветер. Настроение плохое.
30 июня стоим тут же, погода не изменилась. Колено правой ноги и левая рука после вчерашнего болят, ни опереться, ни повернуться нельзя — жуткая боль. Аппетита нет, ничего не ем. Суп плохой: гнилая капуста. Весь котелок сразу же выливаем на землю. Жалко, пропадают консервы, лучше бы их выдавали на руки.
30 июня в 20 часов ехали, городом Краков. Шел небольшой дождь. В городе оживление, рынок-барахолка кишмя кишит. Жулики и спекулянты снуют в толпе. Ходят трамваи с тремя, двумя вагонами. Много велосипедистов. Торгуют магазины, но все дорого, маленькая булочка стоит 10 злотых (10 рублей), яйцо — 6–7 злотых, 0,5 литра водки — 500 злотых. Много зелени, вишни в магазинах полно.
1 июля едем в направлении города Торнув. Двйжение по дороге очень большое, приходится много стоять впустую. Движется и артиллерия, «Катюши», автомашины и повозки. С нами едут женщины, они много безобразят — рвут по дорогам и в садах у крестьян ягоды и яблоки. Некоторые женщины ведут себя совсем по-хулигански, выражаются нецензурными словами. Погода хорошая, солнце печет. Стоим у небольшой деревушки.
2 июля в 7 часов двинулись дальше, в 16 часов остановились у рабочего поселка. Народ стал менять вещи на водку, на самогон у поляков.
3 июля стоим лагерем в поле. Живем в повозках, установленных в ряд. Всю ночь и день идет дождь. Поляки приходят, просят что-нибудь поменять из вещей на молоко, на яйки, на водку. Для лошадей косим траву.
4 июля в 12 часов проехали гор. Тарнов, отъехали от Кракова 100 км. До Львова еще 240 км. Стоим в поле, ночуем в повозках. Погода хорошая, тихо. Корма лошадям хватает, косим траву. Питаемся с кухни и покупаем у поляков молоко яйца.
5 июля в 8 часов поехали дальше на Львов.
6 июля в 12 часов проехали город Жешув. До Львова осталось 180 км. Погода хорошая. Корма нет. Лошадей пасем на лугу. Некоторые косят на полосах овес, поляки ругаются. С нами едет Шура Миронова, она ленинградка.
7 июля стоим в поле около Жешува. Вчера в нем был большой базар. Громадная площадь. Все есть, но очень дорого. До Львова осталось 175 км. Погода хорошая, солнечная. Газет не читаем. Вчера многие мужики напились пьяными, пели до глубокой ночи песни. Поляки приносят самогон и краковскую водку, меняют на вещи (полотенца, рубашки, белье, наволочки и прочее). Приносят яйца, масло, ягоды, молоко.
6 июля Шура выстирала мои пару белья и полотенце, я был ей очень благодарен. А то у меня болит рука, и стирать сам не мог.
8 июля остановились невдалеке от города Ландув на берегу реки. Стреляли, глушили рыбу. Убили 6 штук. Шура вычистила. Погода переменная — дождь небольшой и солнце. Травы нет.
9 июля в 11 часов проехали город Ярослав. Город весь в зелени. Магазины торгуют. Стоим лагерем около деревни. Косим овес для лошадей.
10 июля — город Краковица. Погода дождливая. В 15 часов проехали Перемышль. Ночевали около деревни на лугу.
12 июля проехали Городок. Магазины торгуют, цены на товары ниже польских — масло 100 руб. за 1 кг, яйца 30 руб. за десяток. Вещи наши (барахло) тоже подешевели. Погода хорошая, солнце.
Жарко. Стоим около Городка на лугу. Послал письмо Асе (открытку с видом города Бад-Кудова) «Здравствуй, дорогая Ася! Знаю, что ты ждешь от меня весточки, но, к сожалению, ничего не мог сделать: находился в пути, откуда послать письмо было нельзя, поскольку ехали по территории Германии и Польши. От своей части, — я тебе уже писал, — оторвался 8 июня, и адреса у нас никакого нет. Дорога длинная. Скоро буду ехать поездом. До Львова осталось только полтора дня перехода — 70 км. Жаль, что не имею возможности читать твои письма, а как хочется, если бы ты знала. Путь наш проходит благополучно и без особых приключений. Ужасно надоело столько времени ехать. Сердце рвется домой. Уже в воображении мысли о будущем гражданском домашнем житье. Своя уютно обставленная комната, книги — мои лучшие друзья, газеты и т. д. Нахожусь на русской территории. На обороте открытки — город Бад-Кудова, из которого я уехал домой. Будь счастлива. Вася».
13 июля в 9.30 — город Львов. Около города высоченная гора. Вечером сдали мебель, которую везли из Германии.
14 июля стоим около местечка Божуховица. Погода не солнечная. Яйца стоят 40 руб. за десяток, масло 100 руб. за килограмм, молоко 20 руб. литр, водка 140 руб. литр.
15 июля поехали обратно, в местечко западнее Львова, в 20 км от города. Стоим лагерем у соснового бора по линейке, сделали коновязи.
16 июля девушки уехали за Львов (от нас — 30 км). Погода хорошая. Солнце печет. Питаемся с кухни два раза в день (завтрак и обед), вечером чай. Покупаем яйца, масло, молоко, лук, ягоды.
17, 18, 19 июля стоим у соснового бора на полянке. Погода хорошая. Питаемся хорошо.
С 20 по 24 июля стоим тут же, вблизи станции Жуховица. Был сильный ураган, ломало деревья. Была выводка лошадей. Наших пару записали в артиллерию. Ждем сдачи лошадей.
25 июля приехали за лошадьми колхозники из Ставропольского края.
26 и 27 июля сдали повозки и лошадей. Ночуем тут же под соснами около поляны. Погода хорошая. Солнце печет. Народ пьянствует. Барахло у некоторых военных все распродано.
28 июля в 7 утра переехали за Львов, километров за 30. Проходил заполнение карточек. Ждем погрузки на поезд. Пришел к нам связист Герман Анохин и сказал, что А. И. Савина застрелил пьяный майор. Савин и повар везли походную кухню, сидели на передке. Им было приказано поехать вперед, обогнать свой эшелон, в указанном месте остановиться и приготовить пищу для людей. Выполняя приказ своего командира, Савин вместе с поваром, свернули и торопились поехать побыстрее. В это время навстречу ехал на велосипеде пьяный майор, он бросил велосипед, выхватил пистолет и выстрелил в Савина, попал в плечо. Савин поднял руки кверху, майор, выстрелил еще раз и попал прямо в висок. Савина схоронили, на могиле выступал с речью капитан, подчиненный убийцы-майора, обвинял Савина, якобы, в невыполнении приказа майора. А командир отряда, в котором находился Савин, видимо, был такой пентюх, что со своей стороны никаких мер не принял. Сопровождать уезжающих на родину, посылали таких офицеров, которые не нужны были в части, ни на что не пригодны. Расправа над ни в чем неповинным честным человеком, исполнительным и преданным бойцом нашего подразделения А. И. Савиным произошла на дороге между городами Глатц и Нейсе, примерно 22 июня. Неужели не проснется совесть у тех, кто в момент расстрела А. И. Савина был тут рядом, видел все и не заявил о бандитском произволе пьяницы-майора, который так и остался не наказан законом? Говорили, что все вещи Савина присвоил себе ехавший с ним в одном отряде рядовой нашей дивизии (кстати, проживает он до сих пор в Ленинграде, на ул. 9-я Советская).
29–30 июля переехали на новое место в лес. Построили шалаши. Погода хорошая. 1–2 июля живем в шалашах. Взамен рваных гимнастерок и шаровар дают новые. Подготавливают документы к отправке нас. Питаемся с кухни неважно. Хлеба дают 700 г. Идет дождь. Стоим под открытым небом группами: ленинградские, новгородские, псковские и т. д. Получили по 10 кг белой муки, по 2 кг сахара — подарок из военторга. По 6 метров мануфактуры по 12 руб. 50 коп. за метр. Продукты — сухой паек — выдали на 10 дней и 30 продталонов. Денег за 4 года выдали 3000 руб. и за 3 месяца 350 руб., обменяли немецкие марки 1200 марок на 615 руб. наших денег. Всего денег дали 4400 руб. Оружие: автоматы и патроны к ним сдали во Львове. Я с собой везу ружье охотничье 16 калибра, 100 шт. патронов к нему, велосипед с двумя скоростями марки «Бисмарк». Две запасные покрышки и камеры 10 шт. Два бинокля, фотоаппарат с треногой и еще кой-какая мелочь. Л. Д. Чудаков живет в шалашах с нестроевиками, ждет отправления на родину.
8 августа в 10 часов погрузили вещи на трамвайные прицепы повагонно. Везут во Львов, за 26 км — на погрузку на поезд.
9 августа перевезли на товарную станцию, стоим в тупике, очень много эшелонов. Везут женщин и демобилизованных военных, разное оборудование и уголь из Германии. В 2.30 станция Борисовичи. В 18 часов станция Красное — ветка на Клев.
10 августа проехали ночью станции Броды, Дубно, Пятихатка, Верба. В 13.25 станция Шепетовка, в 17 часов Новоград-Волынский.
11 августа — Коростень, Калинковичи. Послал письмо и групповую фотокарточку Асе в Вашутино. 12 августа — Могилев, Орша. В 12 часов Витебск, все дома разрушены, сожжены. Мост через реку Западная Двина взорван немцами при отступлении. Обедали в столовой.
13 августа — станция Сущево, всюду полно воды, скошенная трава залита водой, шли ливневые дожди.
14 августа — в 8 часов станция Сусанино, погода хорошая, солнечная. В 11 часов Ленинград, Витебский вокзал. Играет духовой оркестр. Нас встретили с музыкой, посадили на грузовые машины и всех развозили до самого дома, до парадной. Сопровождал нас капитан. У него были адреса каждого бойца. На улицах Ленинграда пустынно. На Рылеевой и на улице Маяковского нет ни одного человека. Я взял ружье и велосипед, вылез из кузова машины и в
12 часов вошел в парадную, в свой дом на ул. Маяковского, 41. Отсюда 4 года тому назад, 9 июля 1941 года, я ушел добровольцем на фронт. Поднялся по лестнице на площадку второго этажа, постоял и с замиранием сердца поднял руку, чтобы нажать кнопку звонка. Дверь открыла тетя Паня, так мы все звали соседку — пожилую женщину, она пережила всю блокаду. Вышла из своей комнаты и тетя Варя, немолодая, и она тоже из Ленинграда никуда не выезжала. Они обе где-то работали, помогали фронту. Наша квартира большая, теперь пустая, много умерло в дни блокады. Несколько дней жил у чужих, в свою комнату не ходил. Дверь комнаты была заколочена гвоздями, она была сильно разбита, места, где выдирались и обратно забивались гвозди, были расщеплены. Каждый день я приходил в квартиру, стоял у своей комнаты, но в нее войти не мог. Была семья. Я работал и учился. Ребята, два сына еще не работали, учились. Теперь в комнате никого нет, она совсем пустая. И я не мог открыть дверь и переступить порог своей комнаты. И так ежедневно, постояв у двери, я уходил обратно на улицу Пестеля, 27, там я временно жил. Однажды я решился, открыл дверь. В комнате был погром, нашествие татар. Вещи, наволочки, рубашки, платья и прочее тряпье было раскидано, разбросано на полу, на столе, на стульях. Вор не оставил ни обуви, ни пальто, ни костюма. Стал делать уборку. В руки попался маленький ученический старшего сына Жени фотоаппарат. Женя, какой он был хороший. Всегда ласковый, веселый, улыбающийся — всегда. Сколько в нем было инициативы, неистощимой энергии, трудно объяснить. Кофта жены, серого цвета, которую она много носила. В руки попалась Толина, младшего сына, тюбетейка и коробок со старинными монетами. Книги, шахматы, — все напоминало мне о сыновьях, о том, как Женя — старший сын — проводил шахматный сеанс на двух досках. Его соперниками были Толя и я. Большим грузом горе давило меня, мне невмоготу было одному нести его. У меня затряслись губы, и я зарыдал. Не знаю, как буду жить в своей комнате? Переживу ли свое такое горе? Война поглотила всю мою семью. Волею судьбы я остался жив. Но как я был беспомощен. Удержусь ли?
Десять дней я держался, жил у знакомых. Каждый день приходил в свою комнату, плакал, как женщина, как ребенок, и опять уходил. Созрело решение, уйти из жизни. Написал записку, обильно смочил ее слезами: «Дорогие мои Женя и Толя, ждите меня, я скоро приду к вам, не могу больше жить один без вас». Выстрелил в спинку стула, пуля пробила ее и ударилась в кирпичную стену. Я поднял ее с пола, расплющенной о кирпич. Постучали в дверь. Принесли письмо от Аси. Так я остался продолжать жить. Спасибо ей огромное за это письмо, оно оградило от безрассудного поступка.
Меня волновал вопрос о Савине. Я знал, что у него остались жена и шесть человек детей. Мне надо было сообщить им о его смерти, но я не знал их домашнего адреса. Наша дивизия из Германии уехала в Венгрию. Я послал письмо в нашу часть и мне оставалось только ждать письма от наших ребят — моих сослуживцев.
4 декабря 1945 года получил два письма из Венгрии от Сергея Верховского и от Малышева. Они прислали мне домашний адрес Савина и я сразу же написал письмо жене Савина, сообщил о случившемся с ним на пути домой. Мое письмо вызвало бурную реакцию. Я сразу же получил от них несколько писем: писали жена Савина, дочь и сын. Они мне задавали много вопросов, хотели подробнее узнать о гибели моего фронтового товарища. Я написал им все, то знал и послал адрес Синько, который ехал вместе с Савиным и больше знал о случившемся.
Встреча наша с Асей произошла на перроне вокзала Торжка. Перрон был уже пуст, все разошлись. Я и она робко шли друг к другу навстречу. Неловко и не без робости объяснились и познакомились. Ася повела меня в гостиницу. Уже было темно, и мы разошлись до встречи на следующий день. Три дня я жил в гостинице, и каждый день мы встречались. В конце 1945 года мы поженились. 4 октября 1946 года у нас родилась дочь Наташа.
Моя служба закончилась, я демобилизовался, получил военный билет и снова поступил на работу на свой завод «Прогресс». Живу я хорошо, у меня замечательная семья. С моими сослуживцами я долго переписывался, теперь часто встречаюсь с теми из них, кто живет в Ленинграде.
Вот и конец моим воспоминаниям о минувшей войне.
Чуркин Василий Васильевич (13 марта 1901 года — 2 февраля 1986 года). Родился в деревне Нивы Краснохолмского района Калининской области в семье крестьянина. До 1919 года занимался сельским хозяйством. С 1919 по 1922 годы служил в Красной Армии рядовым Тверского пехотного полка Милиционно-территориальных войск. После демобилизации с 1922 по 1924 годы работал продавцом в сельпо Чернухинского сельхозтоварищества.
С января 1925 года — в Ленинграде. Состоял на учете на бирже труда, выполнял разовые работы. В 1926 году получил с биржи распределение в Ленинградскую Губмилицию. До 1928 года служил милиционером. Окончил вечернюю среднюю школу.
С июля 1928 по 1934 годы — работал на заводе «Электросила» слесарем-сборщиком, бригадиром, экономистом. Одновременно обучался в Ленинградском Плановом институте. Окончил высшие бухгалтерские курсы.
С 1934 по 1935 годы — экономист по труду на Балтийском заводе. С 1935 по 1939 годы — инженер-экономист на заводе им. Энгельса. С 1939 по 1941 — руководитель бюро договоров и заказов на заводе «Прогресс».
9 июля 1941 года ушел рядовым добровольцем в 1-ю Гвардейскую дивизию народного ополчения (впоследствии 80-я Любаньская ордена Кутузова II степени стрелковая дивизия).
1941–1945 — на фронтах Великой Отечественной войны.
Был трижды ранен. Награжден медалями «за боевые заслуги», «За отвагу», «За оборону Ленинграда», «За взятие Праги», «За победу над Германией».
В августе 1945 года — демобилизован. Вернулся в Ленинград. Продолжил работу на заводе «Прогресс».
Член партии с 1932 года. В апреле 1959 года был исключен из рядов КПСС за два письма, посланные на имя Н. С. Хрущева и К. Е. Ворошилова. В письмах содержалась критика политики и правительства. Был уволен с работы и долгое время не мог трудоустроиться из-за своих политических взглядов. Работал кладовщиком лесного склада.
После смещения Н. С. Хрущева местная партийная организация предложила В. В. Чуркину подать заявление о восстановлении.
В мае 1965 года он был восстановлен в рядах КПСС.
Чуркина Анна Антоновна (1902–1942), первая жена В. В. Чуркина. Умерла от голода в первую блокадную зиму в Ленинграде, похоронена в общей могиле на Пискаревском мемориальном кладбище.
Чуркин Евгений Васильевич (1923–1942), сын В. В. Чуркина, погиб в боях под Новгородом.
Чуркин Анатолий Васильевич (1924–1944), сын В. В. Чуркина, погиб в боях под Нарвой.
Чуркин Иван Васильевич (1897–1944), старший брат В. В. Чуркина, погиб в боях под Старой Руссой.
Чуркин Дмитрий Васильевич (1903–1944), младший брат В. В. Чуркина, погиб в боях в Гомельской области в Белоруссии.
Грязнова
Немцы!
Национал-социалисты!
После тяжких трудов, сопровождаемых многомесячным молчанием, пришел час, когда я могу говорить свободно.
Когда 3 сентября 1939 года Англия объявила войну германскому рейху, она сделала очередную попытку пресечь в зародыше объединение и возрождение Европы, обрушиваясь на самую сильную в данный момент страну на континенте.
Именно так Англия разрушала Испанию во многих войнах. Именно так она воевала против Голландии. Именно так позднее она боролась с Францией с помощью всей Европы и именно так в начале века она инициировала политику изоляции Германской империи и развязала мировую войну в 1914 году. Только из-за внутренних проблем Германия была разбита в 1918 году. Последствия были ужасными.
После лицемерных заявлений о том, что борьба ведется исключительно против кайзера и его правления, началось запланированное уничтожение Германской империи, стоило германской армии сложить оружие.
В то время, как французское правительство пророчествовало, что 20 миллионов немцев лишние — другими словами, столько людей должны быть истреблены голодом, болезнями, эмигрировать, — национал-социалистическое движение начало работу по объединению немецкого народа и, таким образом, способствовало возрождению империи. Избавление нашего народа от бедствий, нищеты и позорного забвения носило все признаки национального Ренессанса. Это никоим образом не угрожало Англии.
Тем не менее, снова стала проводиться политика изоляции Германии, основанная на немедленно возродившейся ненависти. Возник внешний и внутренний, столь знакомый нам заговор между евреями и демократами, большевиками и реакционерами, с единственной целью — уничтожение нового народного немецкого государства и вторичное низвержение империи в бессилие и нищету.
Кроме того, ненависть этого международного заговора была направлена против тех людей, которые подобно нам, пренебрегая благосостоянием, были вынуждены зарабатывать на кусок хлеба в самой тяжкой борьбе за существование.
Италии и Японии фактически были лишены права участвовать в мировом процессе, также, как и Германия.
Поэтому коалиция этих наций была всего лишь актом самозащиты перед угрожающей им эгоистической мировой комбинацией богатства и силы.
Уже в 1936 году премьер-министр Черчилль, согласно показаниям американского генерала Вуда перед комитетом палаты представителей американского Конгресса, заявил, что Германия снова становится чересчур сильной и потому должна быть уничтожена.
Лето 1939 года показалось подходящим для Англии, чтобы начать реализацию своего отрепетированного плана — всеобъемлющей политики изоляции Германии.
Кампания лжи, начатая в этих целях, состояла из заявлений, что другим народам угрожают, в подстрекании этих народов лживыми обещаниями британских гарантий и помощи, и в натравливании их на Германию, чтобы развязать большую войну.
Таким образом Англия с мая до августа 1939 года в радиообращениях убеждала мир, что Германия непосредственно угрожает Литве, Эстонии, Латвии, Финляндии и Бесарабии, также как и Украине.
Некоторые из этих государств позволили себе впасть в заблуждение и приняли обещания гарантий, сопровождающие британские инсинуации, чтобы создать объединенный фронт для новой изоляции Германии. В этих обстоятельствах я взял на себя личную ответственность перед собственной совестью и перед историей германского народа не только уверить эти государства или их правительства в лживости британских утверждений, но также, установив сильную власть на востоке, торжественно заявить о полном и окончательном удовлетворении наших интересов.
Национал-социалисты!
В то время все вы, вероятно, чувствовали, что этот шаг был горек и труден для меня. Никогда германский народ не испытывал враждебных чувств к народам России. Однако более десяти лет еврейско-большевистские правители из Москвы поджигают не только Германию, но и всю Европу. Германия никогда не пыталась насаждать национал-социалистическое мировоззрение в России, но, напротив, еврейско-большевистские правители в Москве неуклонно пытаются распространить свое влияние на нас и другие европейские народы, не только с помощью идеологии, но прежде всего — силой оружия.
Последствиями деятельности этого режима были лишь хаос, нищета и голод во всех странах. Я, с другой стороны, в течение двадцати лет боролся — с минимальным вмешательством, не разрушая нашу экономику — за установление в Германии нового национал-социалистического порядка, который не только устранил безработицу, но и позволил рабочему в полной мере пожинать плоды его труда.
Успех этой политики в экономическом и социальном возрождении нашего народа, который, систематически устраняя классовые и общественные различия, становится действительно народной коммуной — конечной фазой мирового развития.
Именно поэтому я, переступив через себя, в августе 1939 года послал моего министра иностранных дел в Москву, чтобы противостоять британской политике изоляции Германии.
Я сделал это исключительно из чувства ответственности перед немецким народом, но, прежде всего, в надежде достичь окончательного ослабления напряженности, чтобы предотвратить жертвы, которые, в противном случае, могли бы потребоваться от нас.
В то время, когда Германия торжественно подтвердила в Москве, что все перечисленные страны и территории — за исключением Литвы — не находятся в зоне германских политических интересов, было заключено специальное соглашение на случай, если Британия преуспеет, подстрекая Польшу начать войну с Германией.
В этом случае также была попытка ограничить германские требования, несмотря на успехи немецких вооруженных сил.
Национал-социалисты! Последствия этого соглашения, которого я сам желал и которое было заключено в интересах германского народа, были очень серьезными, особенно для немцев, живущих в перечисленных странах.
Более чем 500 000 немецких мужчин и женщин, все — мелкие фермеры, ремесленники и рабочие — были вынуждены покинуть свои дома, практически бежать, чтобы спастись от нового режима, который сулил им полную нищету в начале и — рано или поздно — полным истреблением.
Тем не менее, тысячи немцев исчезли. Невозможно даже узнать об их судьбе, не говоря уже о местонахождении.
Среди них было не менее 160 тысяч германских граждан. Все это я оставил без ответа, потому что так было надо. У меня, в конце концов, было только одно желание — достичь окончательной разрядки напряженности и, если получится, зафиксировать это состояние.
Однако уже в течение нашего наступления в Польше, советские руководители внезапно, вопреки договоренности, потребовали, ко всему прочему, Литву.
Германская империя никогда не имела намерений оккупировать Литву и не только не предъявляло в этой связи никаких требований литовскому правительству, но и отказало в то время Литве в просьбе прислать туда германские войска, как несоответствующей целям германской политики.
Несмотря ни на что, я подчинился новому требованию русских. Однако это было только начало бесконечной цепи вымогательств, которые с тех пор повторялись и повторялись.
Победа в Польше, одержанная исключительно германскими войсками, дала мне возможность снова обратиться с мирным предложением к западным великим державам. Оно было отвергнуто усилиями международных и еврейских поджигателей войны.
В то же время, одной из причин этого отказа был тот факт, что Британия все еще надеялась образовать европейскую антигерманскую коалицию, в которую должны были входить Балканы и Советская Россия.
Поэтому в Лондоне решили отправить г-на Криппса послом в Москву. Он получил ясные инструкции — на любых условиях возобновить отношения между Англией и Советской Россией и развивать их в пробританском направлении. Британская пресса освещала ход этих переговоров до тех пор, пока это разрешалось по тактическим соображениям.
Осенью 1939 и весной 1940 были продемонстрированы первые результаты этих переговоров. Поскольку Россия обязалась оккупировать не только Финляндию, но и Прибалтийские государства, она внезапно мотивировала свои действия аргументами настолько же смешными, насколько и ложными — что она должна защитить эти страны от внешней угрозы, или предотвратить такую угрозу.
Это могло относиться только к Германии, поскольку никакое другое государство не могло даже достичь Балтики, не говоря уже о том, чтобы начать там войну. Тем не менее, я промолчал. Однако Кремль тут же продолжил.
Принимая во внимание то, что весной 1940 года Германия, в соответствии с так называемым пактом о дружбе, отвела свои войска от дальней восточной границы и, фактически, полностью очистила эти области от германских войск, концентрация русских вооруженных сил, которая уже в то время начиналась в полной мере, могла быть расценена, только как преднамеренная угроза Германии.
Согласно личному заявлению Молотова, сделанному в то время, 22 русские дивизии уже были размещены весной 1940 года в Прибалтийских государствах.
Так как русское правительство всегда настаивало, чтобы войска были размещены исключительно по просьбе местного населения, целью их присутствия там могла быть только демонстрация против Германии.
В то время, когда наши солдаты, с 5 мая 1940 года громили франко-британскую мощь на Западе, развертывание русских военных сил на нашей восточной границе продолжалось все в более и более угрожающей степени.
Поэтому, с августа 1940 я считал, что не в интересах империи оставлять без защиты наши восточные области, которые и так часто подвергались разорению, ввиду этой огромной концентрации большевистских дивизий.
Таким образом, следствием сотрудничества Британии и Советской России стало связывание таких мощных наших сил на востоке, — особенно это касается авиации, — что германское высшее командование уже не могло ручаться за успешное завершение войны на западе.
Это было целью не только британской политики, но также и политики Советской России; и для Англии, и для Советской России важно было, чтобы война продолжалась как можно дольше, чтобы ослабить всю Европу, делать ее все более и более бессильной.
Угрожающее нападение России на Румынию, по данным последнего анализа, имело своей целью овладение важной базой — не только для Германии, но также для европейской экономики, или, по крайней мере, разрушение этой базы. Империя, особенно с 1933 года, с бесконечным терпением искала торговых партнеров в юго-восточной Европе. Поэтому мы крайне заинтересованы в конституционной стабильности и территориальной целостности этих стран. Российское продвижение в Румынию и сближение Греции с Англией угрожало за короткое время ввергнуть эти регионы во всеобщую войну.
Вопреки нашим принципам и экономическим интересам, в ответе на срочный запрос тогдашнего румынского правительства, полностью несущего ответственность за такое развитие событий, я посоветовал уступить требованиям Советской России и, в интересах мира, отдать Бесарабию.
Румынское правительство верило, однако, что может оправдать такой ответ перед своим народом только в том случае, если Германия и Италия гарантируют целостность того, что все еще оставалось от Румынии.
Я сделал это с тяжелым сердцем, в основном, потому, что когда Германская империя дает гарантии, это означает, что она выполнит их. Мы ни англичане, ни евреи.
Я все еще верил в этот последний час, что послужил делу мира в этом регионе, хотя и взял на себя серьезную личную ответственность. Чтобы, в конце концов, разрешить эти проблемы и достичь ясности насчет отношения России к Германии, а также из-за постоянно усиливающейся мобилизации на нашей восточной границе, я пригласил г-на Молотова в Берлин.
Советский министр иностранных дел тогда потребовал от Германии разъяснений по следующим четырем вопросам.
Первый вопрос Молотова: были ли германские гарантии Румынии направлены также против Советской России, в случае если бы Советская Россия напала на Румынию?
Мой ответ: немецкая гарантия универсальна и ее выполнение безоговорочно обязательно для нас. Россия, однако, никогда не заявляла нам, что имеет другие, помимо Бесарабии, интересы в Румынии. Захват Северной Буковины уже был нарушением договоренности. Поэтому я не думал, что у России могут внезапно возникнуть какие-либо далеко идущие намерения по отношению к Румынии.
Второй вопрос Молотова: Россия снова чувствует угрозу со стороны Финляндии. Россия не собирается это терпеть. Готова ли Германия не оказывать никакой помощи Финляндии и, прежде всего, немедленно вывести германские вспомогательные войска, продвигающиеся к Киркенесу?
Мой ответ: Германия все также не имеет никаких политических интересов в Финляндии. Германское правительство, тем не менее, не потерпит новой войны России против маленького финского народа, тем более что мы никогда не считали, что Финляндия в состоянии угрожать России. Мы ни при каких обстоятельствах не хотим открытия нового театра войны на Балтике.
Третий вопрос Молотова: согласна ли Германия, если Россия даст гарантии Болгарии и пошлет советские войска в Болгарию в соответствии с этим, в связи с чем он — Молотов — готов заявить, что Советы не будут что-либо изменять, к примеру, смещать царя.
Мой ответ: Болгария — суверенная страна и я не располагаю сведениями, что Болгария когда-либо просила Советскую Россию о гарантиях, как Румыния просила гарантий от Германии. Более того, я должен обсудить этот вопрос с моими союзниками.
Четвертый вопрос Молотова: Советской России в любом случае необходим свободный проход через Дарданеллы, и для ее обороны также требуется оккупация множества важных баз на Дарданеллах и на Босфоре. Согласна Германия с этим, или нет?
Мой ответ: Германия всегда была готова согласиться с изменением статуса соглашения в Монтре в пользу черноморских стран. Германия не готова согласиться с тем, чтобы Россия овладела базами в Проливах.
Национал-социалисты! Тогда я занял единственную позицию, которую мог занять, как ответственный лидер Германской империи, но также как и представитель европейской культуры и цивилизации, ощущающий свою ответственность.
Последствия этого усилили антигерманскую активность Советской России, прежде всего это выразилось в немедленно начавшейся подрывной деятельности внутри нового румынского государства и в попытках свергнуть болгарское правительство с помощью пропаганды.
С помощью запутавшихся и незрелых лидеров Румынского Легиона (Железной Гвардии) в Румынии была произведена попытка государственного переворота, целью которого было свержение главы государства — генерала Антонеску, воцарение хаоса в стране, свержение всей законной власти, — как предпосылки для отзыва германских гарантий.
Я, однако, все еще считал, что лучше помалкивать.
Немедленно после провала этой попытки возобновилось наращивание концентрации русских вооруженных сил на восточной границе Германии. Бронетанковые соединения и парашютисты в непрерывно увеличивающемся количестве в опасной близости размещались на границе с Германией. Германские вооруженные силы и немецкий народ знают, что еще несколько недель назад на нашей восточной границе не было ни одной танковой или механизированной дивизии.
Если требовалось какое-нибудь окончательное доказательство существования коалиции, между делом образованной Англией и Советской Россией, югославский конфликт предоставил такое доказательство, несмотря на всю маскировку и скрытность.
В то время, когда я прилагал все усилия, чтобы предпринять заключительную попытку умиротворить Балканы и в дружеском сотрудничестве с Дуче пригласил Югославию присоединиться к Трехстороннему пакту, Англия и Советская Россия совместно и тайно организовали государственный переворот, который за одну ночь свергнул тогдашнее правительство, готовое подписать соглашение.
Теперь мы можем сообщить немецкому народу, что антигерманский сербский путч был инспирирован не столько британцами, сколько Советской Россией. Поскольку мы снова промолчали, советские руководители сделали следующий шаг. Они не только организовали путч, но и подписали общеизвестный договор с сербами по их желанию, чтобы сопротивляться мирному процессу на Балканах, и подстрекали их против Германии.
И это не было платоническим намерением: Москва потребовала мобилизации сербской армии.
Так как я даже тогда посчитал, что лучше держать язык за зубами, Кремль пошел еще дальше. Правительство Германской империи сегодня располагает документальными свидетельствами, доказывающими, что Россия, чтобы наконец ввергнуть Сербию в войну, пообещало снабдить ее через Салоники оружием, самолетами, боеприпасами и другими военными материалами — против Германии.
Это происходило почти в тот самый момент, когда я советовал японскому министру иностранных дел Мацуоке ослабить напряженность в отношениях с Россией, чтобы послужить таким образом делу мира.
Только быстрое наступление наших несравненных дивизий на Скопье, так же, как захват самих Салоник позволили разбить этот советско-англосаксонский заговор. Офицеры военно-воздушных сил Сербии, однако, перелетели в Россию и были немедленно приняты там как союзники.
Победа держав Оси на Балканах прежде всего помешала планам вовлечь Германию этим летом в многомесячные бои в юго-восточной Европе — пока, тем временем, не завершилось бы полное развертывание армий Советской России и усиление их боеготовности, чтобы, наконец, вместе с Англией и ожидаемыми американскими поставками сокрушить Германскую империю и Италию.
Таким образом Москва не только разрушила, но и бесчестно предавала статьи нашего дружественного соглашения. Все это происходило в то время, когда кремлевские правители, точно так же, как в случае с Финляндией и Румынией, до последнего момента притворно заверяли о мире и дружбе, прикидываясь невинными овечками.
Хотя до сих пор я был вынужден обстоятельствами молчать — раз за разом, настал момент, когда быть простым наблюдателем — было бы не только грехом, но и преступлением перед германским народом, — да даже перед всей Европой.
Сегодня что-то вроде 160 русских дивизий находится на наших границах. В течение нескольких последних недель происходили постоянные нарушения границы, не только нашей, но от дальнего севера до Румынии.
Русские летчики, будто беспечные спортсмены, разглядывают наше приграничье, может быть, для того, чтобы доказать нам, что они уже чувствуют себя хозяевами этих земель.
В течение ночи с 17 на 18 июня русские патрули снова проникли на имперскую территорию и были выдворены только после продолжительной перестрелки. Настал час, когда мы должны предпринять меры против этого заговора, составленного еврейскими англосаксонскими поджигателями войны и, в равной доле, еврейскими правителями большевистского центра в Москве.
Германский народ! В этот момент идет наступление — величайшее из тех, что видел мир. В союзе с финскими товарищами, бойцы, победившие в Нарвике, сражаются в Северной Арктике. Германские дивизии, которыми командует завоеватель Норвегии, в содружестве с героями, защищавшими свободу Финляндии, под руководством их маршала, защищают финскую землю.
Соединения на Восточном фронте наступают от Восточной Пруссии до Карпат. Германские и румынские солдаты, объединенные под командованием генерала Антонеску, от берегов Прута через низины Дуная движутся к Черному морю. Задача этого фронта — не оборона отдельных стран, а защита Европы и, следовательно, спасение всех.
Поэтому я решил сегодня передать судьбу и будущее Германской империи и нашего народа в руки наших солдат.
Да поможет нам бог в нашей борьбе!
Товарищи! Граждане!
Братья и сестры!
Бойцы нашей армии и флота!
К вам обращаюсь я, друзья мои!
Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу родину, начатое 22 июня, — продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей родиной нависла серьезная опасность.
Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты?
Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками. Немецкую армию Вильгельма в период первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения от русских и англо-французских войск и, наконец, была разбита англо-французскими войсками. То же самое нужно сказать о нынешней немецко-фашистской армии Гитлера. Эта армия не встречала еще серьезного сопротивления на континенте Европы. Только на нашей территории встретила она серьезное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма.
Что касается того, что часть нашей территории оказалась все же захваченной немецко-фашистскими войсками, то это объясняется главным образом тем, что война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных для советских войск. Дело в том, что войска Германии, как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы, и 170 дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала для выступления, тогда как советским войскам нужно было еще отмобилизоваться и придвинуться к границам. Немалое значение Имело здесь и то обстоятельство, что фашистская Германия неожиданно и вероломно нарушила пакт о ненападении, заключенный в 1939 году между ней и СССР, не считаясь с тем, что она будет признана всем миром стороной нападающей. Понятно, что наша миролюбивая страна, не желая брать на себя инициативу нарушения пакта, не могла стать на путь вероломства.
Могут спросить: как могло случиться, что Советское Правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны Советского Правительства ошибка? Конечно, нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли Советское Правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может ртказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп. И это, конечно, при одном непременном условии — если мирное соглашение не задевает ни прямо, ни косвенно территориальной целостности, независимости и чести миролюбивого государства. Как известно, пакт о ненападении между Германией и СССР является именно таким пактом.
Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора лет и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определенный выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии.
Что выиграла и что проиграла фашистская Германия, вероломно разорвав пакт и совершив нападение на СССР? Она добилась этим некоторого выигрышного положения для своих войск в течение короткого срока, но она проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира, как кровавого агрессора. Не может быть сомнения, что этот непродолжительный военный выигрыш для Германии является лишь эпизодом, а громадный политический выигрыш для СССР является серьезным и длительным фактором, на основе которого должны развернуться решительные военные успехи Красной Армии в войне с фашистской Германией.
Вот почему вся наша доблестная армия, весь наш доблестный военно-морской флот, все наши летчики-соколы, все народы нашей страны, все лучшие люди Европы, Америки и Азии, наконец, все лучшие люди Германии — клеймят вероломные действия германских фашистов и сочувственно относятся к Советскому Правительству, одобряют поведение Советского Правительства и видят, что наше дело правое, что враг будет разбит, что мы должны победить.
В силу навязанной нам войны наша страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом — германским фашизмом. Наши войска героически сражаются с врагом, вооруженным до зубов танками и авиацией. Красная Армия и Красный Флот, преодолевая многочисленные трудности, самоотверженно бьются за каждую пядь Советской земли. В бой вступают главные силы Красной Армии, вооруженные тысячами танков и самолетов. Храбрость воинов Красной Армии — беспримерна. Наш отпор врагу крепнет и растет. Вместе с Красной Армией на защиту Родины подымается весь советский народ.
Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага?
Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение. Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идет, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том — быть народам Советского Союза свободными, или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу.
Необходимо, далее, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе и самоотверженно шли на нашу отечественную освободительную войну против фашистских поработителей. Великий Ленин, создавший наше Государство, говорил, что основным качеством советских людей должно быть: храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей Родины. Необходимо, чтобы это великолепное качество большевика стало достоянием миллионов и миллионов Красной Армии, нашего Красного Флота и всех народов Советского Союза.
Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, все подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага. Народы Советского Союза видят теперь, что германский фашизм неукротим в своей бешеной злобе и ненависти к нашей Родине, обеспечившей, всем трудящимся свободный труд и благосостояние. Народы Советского Союза должны подняться на защиту своих прав, своей земли против врага.
Красная Армия, Красный Флот и все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу.
Мы должны организовать всестороннюю помощь Красной Армии, обеспечить усиленное пополнение ее рядов, обеспечить ее снабжение всем необходимым, организовать быстрое продвижение транспортов с войсками и военными грузами, широкую помощь раненым.
Мы должны укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам этого дела всю свою работу, обеспечить усиленную работу всех предприятий, производить больше винтовок, пулеметов, орудий, патронов, снарядов, самолетов, организовать охрану заводов, электростанций, телефонной и телеграфной связи, наладить местную противовоздушную оборону.
Мы должны организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всем этом быстрое содействие нашим истребительным батальонам. Нужно иметь в виду, что враг коварен, хитер, опытен в обмане и распространении ложных слухов. Нужно учитывать все это и не поддаваться на провокации. Нужно немедленно предавать суду Военного Трибунала всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешают делу обороны, не взирая на лица.
При вынужденном отходе частей Красной Армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться.
В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия.
Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем великой войной всего советского народа против немецко-фашистских войск. Целью этой всенародной отечественной войнй против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами. Наша война за свободу нашего отечества сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера. В этой связи историческое выступление премьера Великобритании г. Черчилля о помощи Советскому Союзу и декларация правительства США о готовности оказать помощь нашей стране, которые могут вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза, — являются вполне понятными и показательными.
Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину — в нашей отечественной войне с германским фашизмом.
В целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР, для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу Родину, — создан Государственный Комитет Обороны, в руках которого теперь сосредоточена вся полнота власти в государстве. Государственный Комитет Обороны приступил к своей работе и призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина — Сталина, вокруг Советского Правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии и Красного Флота, для разгрома врага, для победы.
Все наши силы — на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота!
Все силы народа — на разгром врага!
Вперед, за нашу победу!
Полный величайшего беспокойства о существовании и будущем нашего народа, я решил 22 июня обратиться к вам, чтобы в последний момент предотвратить угрозу агрессии, исходящую от противника. Кремлевские власти — сейчас мы это знаем — намеревались уничтожить не только Германию, но и всю Европу.
Товарищи, за это время вы узнали две вещи. Первое, этот противник вооружился до такой степени, что это превзошло самые серьезные опасения. Второе, Бог был милосерден к нашему народу и ко всему европейскому миру — если бы этот варварский враг двинул десятки тысяч своих танков до того, как мы двинули свои! Вся Европа была бы потеряна, потому что этот враг состоит не столько из солдат, сколько из зверей.
Сейчас, мои товарищи, вы увидели своими глазами, что такое «рабоче-крестьянский рай».
В стране, которая столь необъятна и изобильна, что могла бы прокормить весь мир, царила такая бедность, которую мы, немцы, не могли даже вообразить.
Это результат почти 25-летнего еврейского правления — большевизма — который, в целом, одна из форм капитализма. Насаждают обе эти системы одни и те же: евреи и только евреи.
Солдаты! Когда я призвал вас 22 июня, чтобы отразить ужасную опасность, нависшую над нашей Родиной, вам противостояла самая большая военная сила всех времен. Благодаря вашей храбрости, мои товарищи, в течение трех месяцев мы одну за другой сокрушали танковые бригады противника, уничтожали бесчисленные дивизии, взяли невероятное количество пленных, оккупировали обширные области — не пустые, а те, на которых противник жил, и из которых его гигантская военная промышленность снабжалась всеми видами сырья.
Через несколько недель его три наиболее важных индустриальных района будут полностью в наших руках. Ваши имена, солдаты германских вооруженных сил, и имена наших храбрых союзников, имена ваших дивизий и полков, танковых соединений и авиаэскадрилий будут навсегда связаны с наивеличайшими победами в истории.
Вы взяли более чем 2 400 000 пленных, уничтожили и захватили более чем 17 500 танков и более чем 21 600 орудий. 14 200 самолетов были сбиты или уничтожены на земле.
Мир до сих времен не ведал подобного. Территория, захваченная германскими и союзными войсками, более чем в два раза больше территории Германской империи в границах 1933 года и более чем в четыре раза больше Британских островов. С 22 июня были прорваны сильнейшие укрепления, преодолены грандиозные реки, захвачено неисчислимое количество поселений, крепости и укрепрайоны были сокрушены или захвачены. От далекого севера, где наши невероятно храбрые финские союзники во второй раз демонстрируют свою отвагу, до Крыма — вы, вместе со словацкими, венгерскими, итальянскими и румынскими дивизиями — уже примерно на 1000 километров углубились во вражескую страну. Испанские, хорватские и бельгийские части уже присоединяются к вам, за ними последуют другие. Эта борьба — возможно, впервые — расценивается всеми европейскими нациями как общее дело в защиту этого наиболее культурного континента.
Позади вашего огромного фронта ведется гигантская работа. Построено около 2000 мостов, 25 500 километров железных дорог снова функционируют; фактически более чем 15 000 километров железных дорог уже перешиты на европейскую колею.
Строятся тысячи километров дорог. Обширные территории уже перешли под контроль гражданской администрации. Жизнь там быстро восстанавливается согласно разумным законам. Стали доступными огромные запасы пищевых продуктов, топлива и боеприпасов.
Эти выдающиеся достижения оплачены жертвами, что болезненно в каждом отдельном случае, но общее количество жертв не превысило еще и 5 процентов от количества жертв Мировой войны. Никто не знает лучше, чего вы, мои товарищи, и ваши храбрые союзники добились за эти три с половиной месяца, чем один из солдат, полностью выполнивших свой долг в прошлую войну. За эти три с половиной месяца, мои солдаты, была, по крайней мере, создана предпосылка для окончательного мощнейшего удара, который должен сокрушить этого противника до наступления зимы.
Все приготовления — насколько люди способны предвидеть — сделаны. Систематически, шаг за шагом, мы поставили противника в такое положение, что можем теперь нанести ему смертельный удар.
Сегодня начинается последнее, решающее сражение этого года. Этот враг будет полностью разбит, а вместе с ним и подстрекатель всей войны — сама Англия. Потому что уничтожая этого противника, мы также уничтожаем последнего английского союзника на Континенте. Таким образом мы освободим Германскую империю и всю Европу от опасности, страшней которой не было со времен гуннов и — позднее — монгольских племен.
Поэтому в течение следующих нескольких недель германский народ будет с вами — ближе, чем когда-либо до этого. Мы уже испытываем самую глубокую благодарность за то, чего вы и союзные солдаты уже добились. Затаив дыхание, вся германская родина благословляет вас и будет с вами в грядущие трудные дни. С помощью Господа вы добьетесь не только победы, но и важнейшего условия для заключения мира.
Товарищи!
Прошло 24 года с тех пор, как победила у нас Октябрьская социалистическая революция, и установился в нашей стране советский строй. Мы стоим теперь на пороге следующего, 25-го года существования советского строя.
Обычно на торжественных заседаниях в годовщину Октябрьской революции подводятся итоги наших успехов в области мирного строительства за истекший год. Мы действительно имеем возможность подводить такие итоги, так как наши успехи в области мирного строительства растут не только из года в год, но и из месяца в месяц. Что это за успехи и насколько они велики, — это известно всем, как друзьям, так и врагам.
Но истекший год является не только годом мирного строительства. Он является вместе с тем годом войны с немецкими захватчиками, вероломно напавшими на нашу миролюбивую страну. Только в течение первых шести месяцев истекшего года довелось нам продолжать нашу мирную, строительную работу. Вторая половина года, более 4-х месяцев, проходит в обстановке ожесточенной войны с немецкими империалистами.
Война стала таким образом поворотным пунктом в развитии нашей страны за истекший год. Война значительно сократила, а в некоторых областях прекратила вовсе нашу мирную строительную работу. Она заставила перестроить всю нашу работу на военный лад. Она превратила нашу страну в единый и всеобъемлющий тыл, обслуживающий фронт, обслуживающий нашу Красную Армию, наш Военно-Морской Флот.
Период мирного строительства кончился. Начался период освободительной войны с немецкими захватчиками.
Вполне уместно поэтому поставить вопрос об итогах войны за вторую половину истекшего года, собственно за четыре с лишним месяца второй половины года, и о тех задачах, которые мы ставим себе в этой освободительной войне.
Я уже говорил в одном из своих выступлений в начале войны, что война создала опасную угрозу для нашей страны, что над нашей страной нависла серьезная опасность, что нужно понять, осознать эту опасность и перестроить всю нашу работу на военный лад. Теперь в итоге 4-х месяцев войны я должен подчеркнуть, что эта опасность не только не ослабла, а наоборот еще более усилилась. Враг захватил большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию, Литву, Латвию, Эстонию, ряд других областей, забрался в Донбасс, навис черной тучей над Ленинградом, угрожает нашей славной столице — Москве. Немецко-фашистские захватчики грабят нашу страну, разрушают созданные трудами рабочих, крестьян и интеллигенции города и села. Гитлеровские орды убивают и насилуют мирных жителей нашей страны, не щадя женщин, детей, стариков. Наши братья в захваченных немцами областях нашей страны стонут под игом немецких угнетателей.
Потоки вражеской крови пролили бойцы нашей армии и флота, защищая честь и свободу Родины, мужественно отбивая атаки озверелого врага, давая образцы отваги и геройства. Но враг не останавливается перед жертвами, он ни на йоту не дорожит кровью своих солдат, он бросает на фронт все новые и новые отряды на смену выбывшим из строя и напрягает все силы, чтобы захватить Ленинград и Москву до наступления зимы, ибо он знает, что зима не сулит ему ничего хорошего.
За 4 месяца войны мы потеряли убитыми 350 тысяч и пропавшими без вести 378 тысяч человек, а раненых имеем 1 миллион 20 тысяч человек.
За тот же период враг потерял убитыми, ранеными и пленными более 4 с половиной миллионов человек.
Не может быть сомнения, что в результате 4-х месяцев войны Германия, людские резервы которой уже иссякают, — оказалась значительно более ослабленной, чем Советский Союз, резервы которого только теперь разворачиваются в полном объеме.
Предпринимая нападение на нашу страну, немецко-фашистские захватчики считали, что они наверняка смогут «покончить» с Советским Союзом в полтора — два месяца и сумеют в течение этого короткого времени дойти до Урала. Нужно сказать, что немцы не скрывали этого плана «молниеносной» победы. Они, наоборот, всячески рекламировали его. Факты, однако, показали всю легкомысленность и беспочвенность «молниеносного» плана. Теперь этот сумасбродный план нужно считать окончательно провалившимся.
Чем объяснить, что «молниеносная война», удавшаяся в Западной Европе, не удалась и провалилась на Востоке?
На что рассчитывали немецко-фашистские стратеги, утверждая, что они в два месяца покончат с Советским Союзом и дойдут в этот короткий срок до Урала?
Они рассчитывали прежде всего на то, что серьезно надеялись создать всеобщую коалицию против СССР, вовлечь Великобританию и США в эту коалицию, предварительно запугав правящие круги этих стран призраком революции, и полностью изолировать таким образом нашу страну от других держав. Немцы знали, что их политика игры в противоречия между классами отдельных государств и между этими государствами и Советской страной уже дала свои результаты во Франции, правители которой, дав себя запугать призраком революции, с перепугу положили под ноги Гитлера свою родину, отказавшись от сопротивления. Немецко-фашистские стратеги думали, что то же самое произойдет с Великобританией и США. Небезызвестный Гесс для того, собственно, и был направлен в Англию немецкими фашистами, чтобы убедить английских политиков примкнуть к всеобщему походу против СССР. Но немцы жестоко просчитались.
Немцы рассчитывали, во-вторых, на непрочность советского строя, непрочность советского тыла, полагая, что после первого же серьезного удара и первых неудач Красной Армии откроются конфликты между рабочими и крестьянами, начнется драчка между народами СССР, пойдут восстания и страна распадется на составные части, что должно облегчить продвижение немецких захватчиков вплоть до Урала. Но немцы и здесь жестоко просчитались. Неудачи Красной Армии не только не ослабили, а наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР.
Немецкие захватчики рассчитывали, наконец, на слабость Красной Армии и Красного Флота, полагая, что немецкой армии и немецкому флоту удастся с первого же удара опрокинуть и рассеять нашу армию и наш флот, открыв себе дорогу на беспрепятственное продвижение в глубь нашей страны. Но немцы и здесь жестоко просчитались, переоценив свои силы и недооценив нашу армию и наш флот. Конечно, наша армия и наш флот еще молоды, они воюют всего 4 месяца, они еще не успели стать вполне кадровыми, тогда как они имеют перед собой кадровый флот и кадровую армию немцев, ведущих войну уже 2 года. Но, во-первых, моральное состояние нашей армии выше, чем немецкой, ибо она защищает свою Родину от чужеземных захватчиков и верит в правоту своего дела, тогда как немецкая армия ведет захватническую войну и грабит чужую страну, не имея возможности поверить хотя бы на минуту в правоту своего гнусного дела. Не может быть сомнения, что идея защиты своего отечества, во имя чего и воюют наши люди, должна породить и действительно порождает в нашей армии героев, цементирующих Красную Армию, тогда как идея захвата и ограбления чужой страны, во имя чего собственно и ведут войну немцы, должна породить и действительно порождает в немецкой армии профессиональных грабителей, лишенных каких-либо моральных устоев и разлагающих немецкую армию. Во-вторых, продвигаясь в глубь нашей страны, немецкая армия отдаляется от своего немецкого тыла, вынуждена орудовать во враждебной среде, вынуждена создавать новый тыл в чужой стране, разрушаемый к тому же нашими партизанами, что в корне дезорганизует снабжение немецкой армии, заставляет ее бояться своего тыла и убивает в ней веру в прочность своего положения, тогда как наша армия действует в своей родной среде, пользуется непрерывной поддержкой своего тыла, имеет обеспеченное снабжение людьми, боеприпасами, продовольствием и прочно верит в свой тыл. Вот почему наша армия оказалась сильнее, чем предполагали немцы, а немецкая армия слабее, чем можно было бы предположить, судя по хвастливым рекламам немецких захватчиков. Оборона Ленинграда и Москвы, где наши дивизии истребили недавно десятка три кадровых дивизий немцев, показывает, что в огне отечественной войны куются и уже выковались новые советские бойцы и командиры, летчики, артиллеристы, минометчики, танкисты, пехотинцы, моряки, которые завтра превратятся в грозу для немецкой армии.
Нет сомнения, что все эти обстоятельства, взятые вместе, предопределили неизбежность провала «молниеносной войны» на востоке.
Все это верно, конечно. Но верно также и то, что наряду с этими благоприятными условиями имеется еще ряд неблагоприятных для Красной Армии условий, в силу которых наша армия терпит временные неудачи, вынуждена отступать, вынуждена сдавать врагу ряд областей нашей страны.
Что это за неблагоприятные условия? Где причины временных военных неудач Красной Армии?
Одна из причин неудач Красной Армии состоит в отсутствии второго фронта в Европе против немецко-фашистских войск. Дело в том, что в настоящее время на европейском континенте не существует каких-либо армий Великобритании или Соединенных Штатов Америки, которые бы вели войну с немецко-фашистскими войсками, ввиду чего немцам не приходится дробить свои силы и вести войну на два фронта, на западе и на востоке. Ну, а это обстоятельство ведет к тому, что немцы, считая свой тыл на западе обеспеченным, имеют возможность двинуть все свои войска и войска своих союзников в Европе против нашей страны. Обстановка теперь такова, что наша страна ведет освободительную войну одна, без чьей-либо военной помощи, против соединенных сил немцев, финнов, румын, итальянцев, венгерцев. Немцы кичатся своими временными успехами и расхваливают свою армию без меры, уверяя, что она всегда может одолеть Красную Армию в боях один на один. Но уверения немцев представляют пустое хвастовство, ибо непонятно, почему же в таком случае немцы прибегли к помощи финнов, румын, итальянцев, венгерцев против Красной Армии, воюющей исключительно своими силами, без военной помощи со стороны. Нет сомнения, что отсутствие второго фронта в Европе против немцев значительно облегчает положение немецкой армии. Но не может быть сомнения и в том, что появление второго фронта на континенте Европы, — а он безусловно должен появиться в ближайшее время
Другая причина временных неудач нашей армии состоит в недостатке у нас танков и отчасти авиации. В современной войне очень трудно бороться пехоте без танков и без достаточного авиационного прикрытия с воздуха. Наша авиация по качеству превосходит немецкую авиацию, а наши славные летчики покрыли себя славой бесстрашных бойцов.
Существует только одно средство, необходимое для того, чтобы свести к нулю превосходство немцев в танках и тем коренным образом улучшить положение нашей армии. Оно, это средство, состоит не только в том, чтобы увеличить в несколько раз производство танков в нашей стране, но также и в том, чтобы резко увеличить производство противотанковых самолетов, противотанковых ружей и орудий, противотанковых гранат и минометов, строить побольше противотанковых рвов и всякого рода других противотанковых препятствий.
В этом теперь задача.
Мы можем выполнить эту задачу и мы должны ее выполнить во что бы то ни стало!
Немецких захватчиков, т. е. гитлеровцев, у нас обычно называют фашистами. Гитлеровцы, оказывается, считают это неправильным и упорно продолжают называть себя «национал-социалистами». Следовательно, немцы хотят уверить нас, что партия гитлеровцев, партия немецких захватчиков, грабящая Европу и организовавшая злодейское нападение на наше социалистическое государство, является партией социалистической. Возможно ли это? Что может быть общего между социализмом и гитлеровскими озверелыми захватчиками, грабящими и угнетающими народы Европы?
Можно ли считать гитлеровцев националистами? Нет, нельзя. На самом деле гитлеровцы являются теперь не националистами, а империалистами. Пока гитлеровцы занимались собиранием немецких земель и воссоединением Рейнской области, Австрии и т. п., их можно было с известным основанием считать националистами.
Но после того, как они захватили чужие территории и поработили европейские нации — чехов, словаков, поляков, норвежцев, датчан, голландцев, бельгийцев, французов, сербов, греков, украинцев, белорусов, прибалтов и т. д. и стали добиваться мирового господства, гитлеровская партия перестала быть националистической, ибо она с этого момента стала партией империалистической, захватнической, угнетательской.
Партия гитлеровцев есть партия империалистов, притом наиболее хищнических и разбойничьих империалистов среди всех империалистов мира.
Можно ли считать гитлеровцев социалистами? Нет, нельзя. На самом деле гитлеровцы являются заклятыми врагами социализма, злейшими реакционерами и черносотенцами, лишившими рабочий класс и народы Европы элементарных демократических свобод. Чтобы прикрыть свою реакционно-черносотенную сущность, гитлеровцы ругают англо-американский внутренний режим плутократическим режимом. Но в Англии и США имеются элементарные демократические свободы, существуют профсоюзы рабочих и служащих, существуют рабочие партии, существует парламент, а в Германии при гитлеровском режиме уничтожены все эти институты. Стоит только сопоставить эти два ряда фактов, чтобы понять реакционную сущность гитлеровского режима и всю фальшь болтовни немецких фашистов об англо-американском плутократическом режиме. По сути дела гитлеровский режим является копией того реакционного режима, который существовал в России при царизме. Известно, что гитлеровцы так же охотно попирают права рабочих, права интеллигенции и права народов, как попирал их царский режим, что они так же охотно устраивают средневековые еврейские погромы, как устраивал их царский режим.
Гитлеровская партия есть партия врагов демократических свобод, партия средневековой реакции и черносотенных погромов.
И если эти оголтелые империалисты и злейшие реакционеры все еще продолжают рядиться в тогу «националистов» и «социалистов», то это они делают для того, чтобы обмануть народ, одурачить простаков и прикрыть флагом «национализма» и «социализма» свою разбойничью империалистическую сущность.
Вороны, рядящиеся в павлиньи перья… Но как бы вороны ни рядились в павлиньи перья, они не перестанут быть воронами.
«Надо любыми средствами, говорит Гитлер, добиваться того, чтобы мир был завоеван немцами. Если мы хотим создать нашу великую германскую империю, мы должны прежде всего вытеснить и истребить славянские народы — русских, поляков, чехов, словаков, болгар, украинцев, белорусов. Нет никаких причин не сделать этого».
«Человек, говорит Гитлер, грешен от рождения, управлять им можно только с помощью силы. В обращении с ним позволительны любые методы. Когда этого требует политика, надо лгать, предавать и даже убивать».
«Убивайте, говорит Геринг, каждого, кто против нас, убивайте, убивайте, не вы несете ответственность за это, а я, поэтому убивайте!»
«Я освобождаю человека, говорит Гитлер, от унижающей химеры, которая называется совестью. Совесть, как и образование, калечит человека. У меня то преимущество, что меня не удерживают никакие соображения теоретического или морального порядка».
В одном из приказов немецкого командования от 25 сентября 489 пехотному полку, взятом у убитого немецкого унтер-офицера, говорится:
«Я приказываю открыть огонь по каждому русскому, как только он появится на расстоянии 600 метров. Русский должен знать, что он имеет против себя решительного врага, от которого он не может ждать никакого снисхождения».
В одном из обращений немецкого командования к солдатам, найденном у убитого лейтенанта Густава Цигеля, уроженца Франкфурта-на-Майне, говорится:
«У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание — убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик — убивай, этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее твоей семьи и прославишься навеки».
Вот вам программа и указания лидеров гитлеровской партии и гитлеровского командования, программа и указания людей, потерявших человеческий облик и павших до уровня диких зверей.
И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!..
Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат.
Отныне наша задача, задача народов СССР, задача бойцов, командиров и политработников нашей армии и нашего флота будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов.
Никакой пощады немецким оккупантам!
Смерть немецким оккупантам!
Разгром немецких империалистов и их армий неминуем.
Уже одно то, что в своей моральной деградации немецкие захватчики, потеряв человеческий облик, давно уже пали до уровня диких зверей, — уже одно это обстоятельство говорит за то, что они обрекли себя на неминуемую гибель.
Но неминуемая гибель гитлеровских захватчиков и их армий определяется не только моральными факторами.
Существуют еще три основных фактора, сила которых растет изо дня в день и которые должны привести в недалеком будущем к неизбежному разгрому гитлеровского разбойничьего империализма.
Это, во-первых, непрочность европейского тыла империалистической Германии, непрочность «нового порядка» в Европе. Немецкие захватчики поработили народы европейского континента от Франции до Советской Прибалтики, от Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Советской Белоруссии до Балкан и Советской Украины, лишили их элементарных демократических свобод, лишили их права распоряжаться своей судьбой, отняли у них хлеб, мясо, сырье, превратили их в своих рабов, распяли на крест поляков, чехов, сербов и решили, что, добившись господства в Европе, они могут теперь строить на этой основе мировое господство Германии. Это называется у них — «новый порядок в Европе». Но что это за «основа», что это за «новый порядок»? Только самовлюбленные гитлеровские дурачки не видят, что «новый порядок» в Европе и пресловутая «основа» этого порядка представляет вулкан, готовый взорваться в любой момент и похоронить немецкий империалистический карточный домик. Ссылаются на Наполеона, уверяя, что Гитлер действует как Наполеон и что он во всем походит на Наполеона. Но, во-первых, не следовало бы забывать при этом о судьбе Наполеона. А во-вторых, Гитлер походит на Наполеона не больше, чем котенок на льва
Это, во-вторых, непрочность германского тыла гитлеровских захватчиков. Пока гитлеровцы занимались собиранием Германии, разбитой на куски в силу Версальского договора, они могли иметь поддержку германского народа, воодушевленного идеалом восстановления Германии. Но после того, как эта задача была разрешена, а гитлеровцы стали на путь империализма, на путь захвата чужих земель и покорения чужих народов, превратив народы Европы и народы СССР в. заклятых врагов нынешней Германии, — в германском народе произошел глубокий перелом против продолжения войны, за ликвидацию войны. Два года с лишним кровопролитной войны, конца которой еще не видно; миллионы человеческих жертв; голод; обнищание; эпидемии; кругом враждебная против немцев атмосфера; глупая политика Гитлера, превратившая народы СССР в заклятых врагов нынешней Германии, — все это не могло не повернуть германский народ против ненужной и разорительной войны. Только гитлеровские дурачки не могут понять, что не только европейский тыл, но и германский тыл немецких войск представляет вулкан, готовый взорваться и похоронить гитлеровских авантюристов.
Это, наконец, коалиция СССР, Великобритании и Соединенных Штатов Америки против немецко-фашистских империалистов. Это факт, что Великобритания, Соединенные Штаты Америки и Советский Союз объединились в единый лагерь, поставивший себе целью разгром гитлеровских империалистов и их захватнических армий. Современная война есть война моторов. Войну выиграет тот, у кого будет подавляющее преобладание в производстве моторов. Если соединить моторное производство США, Великобритании и СССР, то мы получим преобладание в моторах по сравнению с Германией, по крайней мере, втрое. В этом одна из основ неминуемой гибели гитлеровского разбойничьего империализма.
Недавняя конференция трех держав в Москве при участии представителя Великобритании г. Бивербрука и представителя США г. Гарримана постановила систематически помогать нашей стране танками и авиацией.
Как известно, мы уже начали получать на основании этого постановления танки и самолеты. Еще раньше Великобритания обеспечила снабжение нашей страны такими дефицитными материалами, как алюминий, свинец, олово, никель, каучук. Если добавить к этому тот факт, что на днях Соединенные Штаты Америки решили предоставить Советскому Союзу заем в сумме 1 миллиарда долларов, — то можно сказать с уверенностью, что коалиция Соединенных Штатов Америки, Великобритании и СССР есть реальное дело
Таковы факторы, определяющие неминуемую гибель немецко-фашистского империализма.
Ленин различал два рода войн, войны захватнические и значит несправедливые и войны освободительные, справедливые.
Немцы ведут теперь войну захватническую, несправедливую, рассчитанную на захват чужой территории и покорение чужих народов. Поэтому все честные люди должны подняться против немецких захватчиков, как против врагов.
В отличие от гитлеровской Германии Советский Союз и его союзники ведут войну освободительную, справедливую, рассчитанную на освобождение порабощенных народов Европы и СССР от гитлеровской тирании. Поэтому все честные люди должны поддерживать армии СССР, Великобритании и других союзников, как армии освободительные.
У нас нет и не может быть таких целей войны, как захват чужих территорий, покорение чужих народов, все равно, идет ли речь о народах и территориях Европы, или о народах и территориях Азии, в том числе и Ирана. Наша первая цель состоит в том, чтобы освободить наши территории и наши народы от немецко-фашистского ига.
У нас нет и не может быть таких целей войны, как навязывание своей воли и своего режима славянским и другим порабощенным народам Европы, ждущим от нас помощи. Наша цель состоит в том, чтобы помочь этим народам в их освободительной борьбе против гитлеровской тирании и потом предоставить им вполне свободно устроиться на своей земле так, как они хотят. Никакого вмешательства во внутренние дела других народов!
Но, чтобы осуществить эти цели, нужно сокрушить военную мощь немецких захватчиков, нужно истребить всех немецких оккупантов до единого, пробравшихся на нашу Родину для ее порабощения.
Но для этого необходимо, чтобы наша армия и наш флот имели деятельную неактивную поддержку со стороны всей нашей страны, чтобы наши рабочие и служащие, мужчины и женщины, работали на предприятиях, не покладая рук, и давали бы фронту все больше и больше танков, противотанковых ружей и орудий, самолетов, пушек, минометов, пулеметов, винтовок, боеприпасов, чтобы наши колхозники, мужчины и женщины, работали на своих» полях, не покладая рук, и давали бы фронту и стране вСе больше и больше хлеба, мяса, сырья для промышленности, чтобы вся наша страна и все народы СССР организовались в единый боевой лагерь, ведущий вместе с нашей армией и флотом великую освободительную войну за честь и свободу нашей Родины, за разгром немецких армий.
В этом теперь задача. Мы можем и мы должны выполнить эту задачу.
Только выполнив эту задачу и разгромив немецких захватчиков, мы можем добиться длительного и справедливого мира.
За полный разгром немецких захватчиков!
За освобождение всех угнетенных народов, стонущих под игом гитлеровской тирании!
Да здравствует нерушимая дружба народов Советского Союза!
Да здравствуют наша Красная Армия и наш Красный Флот!
Да здравствует наша славная Родина!
Наше дело правое, — победа будет за нами!
Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа из Москвы, покрыв свои знамена позором. Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток.
Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.
Каждый командир, каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского Союза — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн населения, более 80 млн пудов хлеба в год и более 10 млн тонн металла в год. У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.
Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.
Из этого следует, что пора кончить отступление.
Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.
Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.
Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас — это значит обеспечить за нами победу.
Можем ли мы выдержать удар, а потом отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно, и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов.
Чего же у нас не хватает?
Не хватает порядка и дисциплины в ротах, полках, дивизиях, в танковых частях; в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять свою Родину.
Нельзя дальше терпеть командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу.
Паникеры и трусы должны истребляться на месте.
Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно явиться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования.
Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины.
Таков призыв нашей Родины.
Выполнить этот приказ — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага.
После своего зимнего отступления под напором Красной Армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали, далее, около десятка штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на еще более опасные участки фронта и приказали им искупить свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникеров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен. Как известно, эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой. И вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты своей родины, а есть лишь одна грабительская цель — покорить чужую страну, а наши войска, имеющие цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение.
Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?
Я думаю, что следует.
Верховное главнокомандование Красной Армии приказывает:
1. Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами:
а) безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;
б) безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта;
в) сформировать в пределах фронта от 1 до 3 (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.
2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:
а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду;
б) сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной;
в) сформировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.
3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий;
а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять в военные советы фронта для предания военному суду;
б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.
Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.
Солдаты на Восточном немецком фронте!
Еврейско-большевистский враг в последний раз приступил к массированной атаке. Он пытается раздавить Германию и уничтожить наш народ. Вы, солдаты на Востоке, теперь в большой степени представляете себе, какая судьба ждет немецких женщин, девушек и детей. В то время как стариков и детей убивают, женщины и дети низведены до положения казарменных проституток. Остальные отправлены в Сибирь.
Мы предвидели этот удар, и с января этого года было сделано все, чтобы укрепить фронт. Мощная артиллерия встречает врага. Потери нашей пехоты восполнены бесчисленными новыми рекрутами. Резервные войска, новые соединения и фольксштурм укрепляют наш фронт. На этот раз большевиков ждет обычная судьба азиатов. Они должны и будут истекать кровью на подступах к столице Германской империи.
Тот кто не исполнит своего долга сейчас — предатель своей нации. Полк или дивизия, оставившие свои позиции, поступают настолько постыдно, что будут опозорены перед женщинами и детьми, которые терпят ужасы бомбежек в наших городах.
Следите за теми немногими солдатами и офицерами-предателями, которые, ради спасения своей жалкой жизни, будут сражаться против нас за русские деньги, возможно даже в немецкой форме. Кто бы он ни был, отдающий команду отступать, даже если вы его знаете хорошо, он должен быть немедленно арестован и, если понадобится, тотчас казнен, вне зависимости от его ранга.
Если в эти приближающиеся дни и недели каждый солдат на Восточном фронте выполнит свой долг, последняя атака Азии провалится, так же как и вторжение наших врагов с запада будет, несмотря ни на что, остановлено. Берлин остается немецким, Вена снова будет немецкой, а Европа никогда не будет русской.
Сформируем единое общество, для которого будет не пустым звуком идея отечества, которое поклянется оберегать свою родную землю, своих женщин, детей и, следовательно, свое будущее.
В этот час вся немецкая нация смотрит на вас, мои солдаты на Востоке, и надеется, что вашим фанатизмом, оружием и вашим превосходством, большевистское нападение будет потоплено в крови. И в момент, когда смерть приберет с этой земли самых ужасных военных преступников во все времена, война примет решающий поворот.
Собственно, именно поэтому примерно с середины 1944 года мы перестаем дополнять ими дневник: оба вектора повествования сошлись и противоречие исчезло.
Сводки Информбюро в книге цитируются по газете «Правда» военных лет и по фондам РИА «Новости».
18 июля 1941 года военный совет ЛАНО (Ленинградской армии народного ополчения) постановил создать 1-ю и 2-ю гвардейские дивизии народного ополчения. Полки 1-й гвардейской ДНО (дивизии народного ополчения) были сформированы в Куйбышевском районе Ленинграда. Также в нее вошли добровольцы из других районов города и области. В дивизии к моменту ее отправки на фронт насчитывалось 10 815 бойцов и командиров. Командовал 1-й гв. ДНО полковник И. М. Фролов
Батарея 88-го артиллерийского полка 1-й гвардейской ДНО имела на вооружении четыре 76-мм пушки образца 1902–1930 годов.
Сюжет о том, что де кто-то сбил вражеский самолет метким выстрелом из винтовки, кочевал из сводки в сводку на протяжении всей войны. Между тем, для того, чтобы сбить даже низколетящий самолет из стрелкового оружия, необходимо было невероятное везение. В большинстве же случаев стрельба по самолетам не приносила никаких результатов и лишь, как в описанном выще случае, приводила к рассекречиванию замаскированных позиций. Но, несмотря на это, легенда о метком стрелке по самолетам оказалась чрезвычайно живучей и даже вошла в поэму А. Твардовского «Василий Теркин».
К 17 августа после кровопролитных боев части 1-й гв. ДНО отошли к деревням Губаницы, Роговицы, Волгово. В дивизии к этому времени оставалось 50 % первоначального состава.
В первые дни войны сын И. В. Сталина старший лейтенант Яков Джугашвили попал в плен к немцам. Этот факт был широко и разносторонне использован нацистской пропагандой на Восточном фронте.
11 сентября 1941 года группа ополченцев во главе с майором В. Ф. Маргеловым из числа связистов и саперов 3-го полка 1-й гвардейской ДНО в количестве 25 человек совершила дерзкую вылазку против немецких позиций в Ропше. 13 и 14 сентября ополченцы 1-го полка на высоте около Ропши обороняли деревню Михайловскую совместно с латышскими стрелками 76-го отдельного полка.
18 августа 1941 года в боях под Волосово 1-я батарея 88-го артиллерийского полка 1-й гвардейской ДНО под командованием лейтенанта В. П. Кузанова была атакована 24 танками противника. Огнем батареи было выведено из строя 11 вражеских машин.
16 сентября 1941 года немецкие войска прорвались через Красное Село и Горелово и вышли на дорогу Стрельна — Ленинград. В результате 8-я армия Ленинградского фронта (в ее составе и 1-я гвардейская ДНО) оказались отрезанными от Ленинграда на Ораниенбаумском плацдарме («пятачке»).
25 октября 1941 года части 1-й гвардейской ДНО были переброшены морем с Ораниенбаумского пятачка через Ленинград в район Шлиссельбурга. Еще раньше, 23 сентября, дивизии ЛАНО были реорганизованы в соединения Красной Армии. 1-я гвардейская ДНО стала 80-й стрелковой дивизией (с. д.) РККА.
В ноябре 1941 года от голода, от элементарной дистрофии уже погибали тысячи людей. Но 19 ноября Военный совет Ленинградского фронта принял знаменитое Постановление 00 409 «О снижении норм хлеба»: «Во избежание перебоев в обеспечении хлебом войск фронта и населения Ленинграда установить с 20 ноября 1941 года следующие нормы отпуска хлеба: рабочим и ИТР 250 грамм, служащим, иждивенцам и детям 125 грамм, частям первой линии и боевым кораблям 500 грамм, летно-техническому составу ВВС 500 грамм, всем остальным воинским частям 300 грамм».
Существует несколько рецептов блокадного хлеба, они известны, и порой заменители муки достигают в них от 40 % до 70 %. Так, еще в начале блокады с пивоваренных заводов забрали 8000 тонн солода и перемололи их на мельницах, вскрыли полы и собрали всю мучную пыль. Хлеб, выпекавшийся с применением этих составляющих представлял собой следующее: мука ржаная дефектная 45 %, жмых 10 %, соевая мука 5 %, отруби 10 %, целлюлоза 15 %, обойная пыль 5 %, солод 10 %. Был также опробован способ приготовления хлеба с добавлением в тесто оболочек хлебных зерен, но вскоре выяснилось, что острые оболочки травмируют пищевод и желудок. Добавлялись и другие ингредиенты органического происхождения — целлюлоза, древесные опилки. В первые годы блокады, особенно зимой, в хлеб добавляли большое количество воды, отчего он превращался в студенистую массу.
Другие продукты по карточкам выдавались нерегулярно и редко. Так что хлеб был основным продуктом питания.
Цит. по: «Правда». 1941. 13 июля.
12 января 1943 года Волховский и Ленинградский фронты одновременно начали наступление. В ходе упорных боев войска фронтов 18 января встретились в районе Рабочих поселков № 1 и № 5. Южное побережье Ладожского озера было очищено от врага. Блокада Ленинграда была прорвана.
В январе — феврале 1943 года советское наступление на синявинско-мгинском направлении, несмотря на кровопролитные бои, дальнейшего развития не получило.
Новейшие к 1943 году немецкие танки T-VI («Тигр») весили 55 тонн, имели 88-мм пушку и пулеметное вооружение калибра 7,92 мм. Несмотря на тихоходность (максимальная скорость чуть больше 30 км/час), наводили ужас на противника, в первую очередь, практически полной неуязвимостью со стороны лобовой брони. Под Ленинградом в качестве отдельной роты тяжелых танков «Тигры» были приданы немецким подразделениям. Однако, в условиях лесисто-болотистой местности их применение было ограниченным. В январе 1943 года один «Тигр» был даже захвачен войсками Волховского фронта.
6 января 1943 года вышел Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР «О введении новых знаков различия для личного состава Красной Армии». Для военнослужащих РККА были предусмотрены погоны вместо старых знаков различия — петлиц. Войска на фронтах переодевали в новую форму по мере возможности. Часто погоны нашивали на гимнастерки старого образца — с отложными воротниками. И лишь к лету 1943 года большую часть войск переодели в гимнастерки со стоячим воротником при погонах.
Согласно постановлению ГКО (Государственного Комитета Обороны) от 11 мая 1942 года за № ГОКО — 1227с массовую ежедневную выдачу водки личному составу войск действующей армии прекратили с 15 мая 1942 года. С тех пор водку выдавали только особо отличившимся на передовой. Остальные военнослужащие получали водку только по праздникам.
КАД — командующий артиллерией дивизии.
ПНП — полевой наблюдательный пункт.
14 января 1944 года в наступление перешли войска Ленинградского и Волховского фронтов с общим направлением на Ропшу. К 17 января основная линия обороны противника была прорвана.
В 20-х числах января 1944 года командование 18-й немецкой армией, израсходовав в районе Ропши, Урицка и Красного села свой оперативный резерв (61-ю пехотную дивизию), перебросило туда из-под Мги, Чудово и Любани три пехотные дивизии, части моторизированной дивизии СС «Нордланд», а также массу отдельных и вспомогательных подразделений.
Уже после нескольких месяцев боев на Восточном фронте ввиду больших потерь к концу 1941 года части вермахта были вынуждены пополнять свои боевые подразделения за счет тыловых. Многих ездовых, обозников, шоферов — немцев в бытовых хозяйствах заменили советские военнопленные и граждане, выразившие желание помогать оккупантам. Одни делали это из идейных соображений, другие из страха оказаться в лагере или на работах в Германии. Так или иначе, большинство служили у немцев добровольно. Немецкие полевые командиры называли их «хиви» (от немецкого «helfen» — помогать). К 1944 году, вероятно, кто-то привлекался на такие работы и насильственно.
К середине февраля 1944 года советские войска вышли к реке Нарва и захватили несколько плацдармов на ее левом берегу. Вокруг плацдармов развернулись ожесточенные бои, нередко переходившие в рукопашные схватки. В феврале, марте и апреле Красная Армия пыталась продвинуться вперед, но результаты были более чем скромные. Продвижение измерялось считанными километрами при огромных собственных потерях. Советским 8-й, 47-й и 2-й Ударной армиям здесь противостояли, в частности, отборные эсэсовцы дивизии «Нордланд» и бригады «Нидерланды», а также эстонские добровольцы 20-й гренадерской дивизии Ваффен-СС. Подходившие дивизии вермахта неоднократно контратаковали. Окончательно овладеть Нарвой советским войскам удалось лишь в июне 1944 года.
В ходе Выборгско-Петрозаводской операции 20 июня 1944 года 21-я армия Ленинградского фронта преодолела третью полосу обороны, внутренний выборгский обвод и штурмом овладела Выборгом.
Немецкое командование 19 июня 1944 года по просьбе К. Маннергейма наряду с другими частями перебросило в Финляндию эскадрилью «люфтваффе». В конце июня — начале июля над Финляндией шли ожесточенные воздушные бои.
1 августа 1944 года ушел в отставку президент Финляндии Р. Рюти. Финский сейм избрал президентом главнокомандующего вооруженными силами k.. Маннергейма. В конце августа 1944 года финны вступили в переговоры с СССР. Предварительные условия перемирия Финляндия приняла 4 сентября 1944 года. С 8.00 5 сентября Ленинградский и Карельский фронты закончили военные действия против финских войск.
Соглашение о перемирии между СССР и Финляндией было подписано после переговоров в Москве, завершившихся 19 сентября 1944 года.
Финляндия придерживалась всех международных соглашений по обращению с военнопленными. Это проявилось во время боевых действий против Советского Союза как в 1939–1940 годах, так и 1941–1944. Как известно, И. В. Сталин считал, что попавшие в плен советские военнослужащие — предатели. Возвращавшихся из Финляндии бывших советских солдат ждали проверки спецслужб, как правило, в дальнейшем сталинские лагеря. Лишь немногим представилась возможность «искупить вину» в штрафных батальонах на подходившей к концу Отечественной войне.
Немцы согласились признать Русскую освободительную армию (РОА) под командованием А. А. Власова только в самом конце войны. В течение зимы 1944–1945 годов были сформированы и отправлены на Восточный фронт несколько дивизий и отдельных частей РОА. Интересно отметить, что последнюю наступательную операцию против Красной Армии на советско-германском фронте, зарегистрированную немецкими военными историками, провела на Одере 1-я дивизия РОА 13 апреля 1945 года.
Слабое сопротивление немцев в январе 1945 года всего в 135 км от Берлина лишь на первый взгляд может показаться удивительным. В ходе Висло-Одерской операции с 12 января советские войска на Берлинском направлении значительно продвинулись на запад. Над их правым флангом осталась нависать мощная группировка немцев в Померании. Гудериан, в то время начальник германского генштаба, планировал развернуть контрнаступление из Померании с целью окружить идущие на Берлин вражеские силы. Видя опасность, в Москве вынуждены были отказаться от соблазнительной возможности захвата Берлина в феврале 1945 года. Весь февраль и март шли упорные встречные бои в Померании и за одерские плацдармы.
Разумеется никаких приказов о поощрении мародерства советское командование не издавало. Скорее, наоборот. Однако на поведение красноармейцев в Германии зачастую смотрели скврзь пальцы. Так после взятия Берлина преследование советских солдат за мародерство начались лишь через несколько дней по окончании боев.
Столица Силезии г. Бреслау был окружен советскими войсками в начале февраля 1945 года. Три месяца гарнизон, в который входили части фольксштурма, ландвера и студенты университета, оказывали упорное сопротивление Красной Армии. Нацистская пропаганда превозносила защитников Бреслау как символ национальной стойкости. С подачи гауляйтера Ганке в памяти немцев воскресили «Воззвание к моему народу», в котором прусский король Фридрих-Вильгельм II 17 марта 1813 года из Бреслау призвал немцев выступить против наполеоновских войск. В город по воздуху даже перебрасывались подкрепления. Бреслау продержался на 5 дней дольше, чем восторгавшиеся им пропагандисты Геббельса в самом Берлине. Последние защитники Бреслау капитулировали лишь 7 мая 1945 года.
Речь идет об основных силах группы армий «Центр» (около 1 млн человек под командованием Ф. Шернера). Несмотря на безоговорочную капитуляцию Германии, немецкое командование приказало отступать этой группировке через Чехословакию и сдаться в плен англо-американцам, ведя арьергардные бои с советскими войсками.
Любопытно отметить, что освобождать Прагу от нацистов в мае 1945 года отрядам чешского сопротивления помогли оказавшиеся там подразделения РОА (Русской освободительной армии) А. А. Власова. Впоследствии они были выданы американцами Советскому союзу.
Цит. по: militera.lib.ru
Цит. по: И. Сталин о Великой Отечественной войне Советского Союза. М, 1946.
Цит. по: militera.lib.ru.
Цит. по: И. Сталин о Великой Отечественной войне Советского Союза.
Цит. по: militera.lib.ru.