После выхода в свет книги «Катуков против Гудериана» я стал получать много писем от ветеранов Великой Отечественной войны, солдат, старшин и офицеров 1-й гвардейской танковой армии. В письмах была настоятельная просьба продолжить работу над «танкистской» тематикой. Кроме командования армии — М. Е. Катукова, Н. К. Попеля, М. А. Шалина — в бригадах и корпусах была целая плеяда блестящих генералов и офицеров, которые внесли огромный вклад в дело разгрома немецко-фашистских захватчиков. Среди них — И. И. Гусаковский, М. Ф. Дремов, Н. Г. Веденичев, И. Г. Кравченко, А. Л. Гетман, И. Н. Бойко, И. И. Ющук, А. Х. Бабаджанян, С. М. Кривошеин и десятки других.

Конечно, все эти имена мне были известны, но из этой плеяды все же выделялся Герой Советского Союза А. Л. Гетман. Андрей Лаврентьевич брал не только своими габаритами, но и умом, образованностью, интеллигентностью, умением работать с людьми.

Во время войны Гетман дорожил жизнью солдата и офицера как собственной. Потеря в бою танка, самоходно-артиллерийской установки, грузовика, понтона — это потеря, потеря же солдата или офицера — потеря невосполнимая.

Его умению организовать бой можно было только позавидовать. В сложных условиях боевой обстановки, при наличии техники, которой располагал, он искал возможность нанести противнику наибольший урон, сохранив при этом людей и боеспособность своего соединения.

Загоревшись желанием написать книгу о генерале армии А. Л. Гетмане, я разослал сотни писем ветеранам-первогвардейцам с просьбой прислать фронтовые фотографии, воспоминания, другие документы — словом, все то, что могло бы помочь в моей работе.

На мои письма откликнулись большинство танкистов, идею о написании книги о генерале А. Л. Гетмане поддержали все, кто знал командира корпуса или хотя бы сталкивался с ним во время войны.

Было несколько писем из Санкт-Петербурга от P. П. Белецкой. Раиса Павловна сообщала, что ее муж Олег Валерьянович Белецкий, бывший адъютант генерала Гетмана, недавно умер в госпитале. С Андреем Лаврентьевичем переписывался регулярно.

«Однажды, будучи в Москве проездом, мы заходили к нему на часок. Он был один дома, нас встретил как своих детей, прижал к груди, расцеловал, — писала Белецкая. — На меня произвел впечатление беспредельно порядочного человека — мягкого, теплого, добродушного».

Нередко в ответах на мои письма были и печальные сообщения, в которых родственники извещали: «Наш отец и дедушка умер, помочь ничем не можем».

В эти дни мне принесли стихотворение, написанное заслуженным деятелем культуры Украины Донатом Патричи. Оно посвящено ветеранам, участникам Великой Отечественной войны:

Эти простые, бесхитростные слова еще больше укрепили меня в сознании о необходимости продолжить работу о ветеранах 1-й гвардейской танковой армии. Понимал, что медлить нельзя. Помчался в Москву на встречу с генералами Б. П. Ивановым, В. Ф. Коньковым, И. И. Русаковским. Домой возвратился с «трофеями» — фронтовыми фотографиями. Василий Фомич Коньков, кроме фотографий, презентовал свои недавно вышедшие мемуары «Время далекое и близкое».

Генералу армии И. И. Гусаковскому предложил соавторство, но Иосиф Ираклиевич сразу же отказался, заявив: «Я — военный человек, а не писатель. Мемуары не для меня. По истории Великой Отечественной войны уже столько нагородили, что мне к этому добавить нечего».

Генерал все время уводил меня в сторону от военной тематики, предложил поговорить о живописи, в которой, оказывается, знал толк. Он увел меня в свою «картинную галерею», показал копии нарисованных им картин. Прекрасный копировщик, Иосиф Ираклиевич рассказывал мне о творчестве художников Крамского, Серова, Поленова, Федотова, Репина, Сурикова, Верещагина. Копируя какую-нибудь картину, добавлял к ней, по его словам, «недостающие детали», отчего она принимала совершенно иной вид.

Я был настойчив, попросил хотя бы коротко рассказать о генерале Гетмане. В глазах старого воина загорелись огоньки. Говорил он недолго, но тепло: «Это был мой командир. Мы были друзьями, единомышленниками. У нас никогда не возникало дискомфорта в общении — ни во время войны, ни после ее окончания».

Мне уже было известно о разногласиях Катукова с Гетманом, и я напомнил о них. Иосиф Ираклиевич ответил: «Они не столь существенны, чтобы придавать этому значение, хотя, конечно, как к этому подходить». «И все-таки?» — настаивал я.

Генерал помолчал — видимо, обдумывал ответ. Потом сказал: «Время их рассудит. Могу сказать лишь одно: Катуков был не прав, устранив от командования корпусом Гетмана в конце 1944 года. На результатах боев это сказывалось».

Я не стал больше досаждать старому генералу, надеялся все необходимое узнать из оперативных документов в архиве Министерства обороны РФ.

В дополнение ко всему мне удалось разыскать родственников генерала Гетмана — братьев Василия и Степана, дочь Эльвину Андреевну. Помощь от них я получил огромную, в том числе и личный архив Андрея Лаврентьевича.

После развала Советского Союза границы и таможни разделили автора не только с родственниками генерала Гетмана, но и с многими первогвардейцами-ветеранами, которые теперь проживали в других республиках. И все же дело спорилось — рукопись была завершена.

Книга посвящается ветеранам 1-й гвардейской танковой армии, которым автор многим обязан. О них, ветеранах, поэт Евгений Долматовский сказал коротко и просто:

Буду счастлив, если книгу прочитает молодежь, которой полезно знать нашу историю, помнить о том, что все мы обязаны старшему поколению, отстоявшему честь и независимость своей страны в годы Великой Отечественной войны.

Военная реформа, проводившаяся в 1924–1925 годах, позволила укрепить Красную Армию, сделала ее более боеспособной по сравнению с периодом Гражданской войны, хотя в техническом отношении она еще отставала от армий европейских стран.

Известно, что боеспособность войск зависит от многих факторов: технического оснащения, подготовленного и обученного командного, старшинского и рядового состава, крепкого тыла, способного обеспечивать войска всем необходимым при ведении боевых действий. Так было во все времена, так было и в царской России. Когда-то знаменитый русский полководец М. И. Кутузов писал: «Каковы офицеры, такова и армия».

Как бы мы сейчас ни относились к советскому периоду нашей истории, но Красной Армии, защитнице страны, тогда придавалось первостепенное значение. В 1931 году вышло Постановление СК ВКП(б) «О командном и политическом составе РККА», которое открывало дальнейшие возможности повышения боеспособности армии, оснащение ее боевой техникой. В то же время совершенствовался ее управленческий аппарат, появлялись территориальные военные округа. Реорганизации подверглись все рода войск: пехота, артиллерия, кавалерия, авиация, бронетанковые силы и флот.

С введением в армии единоначалия командиры частей и соединений получили возможность объединить свои командирские функции с функциями комиссара, что давало возможность брать на себя ответственность не только за боевую подготовку войск, но и за состояние дисциплины.

Содержать большую армию страна не могла, но переход на территориально-милиционную систему строительства Вооруженных Сил при сравнительно небольшой постоянной кадровой армии позволял сохранить необходимые резервы для их быстрого развертывания в период военных действий.

Жизненность такой системы подтвердили события на КВЖД в 1929 году, когда китайские милитаристы попытались захватить не только железную дорогу, но и сопредельную с ней советскую территорию.

Когда стало известно о нападении китайцев на КВЖД, командующий Сибирским военным округом Н. В. Куйбышев сумел за короткий срок привести войска в полную боевую готовность, отдал приказ о переброске в Забайкалье, Даурию и Приморье 19-го стрелкового корпуса. Позднее в район боевых действий стали подтягиваться 21-я Пермская и 12-я (имени Сибревкома) территориальные дивизии, а также рота танков MC–I[1].

Из этих войск 6 августа 1929 года была создана Особая Дальневосточная армия под командованием В. К. Блюхера, которая к концу года наголову разбила китайскую армию.

Об укреплении боеспособности Красной Армии говорят и регулярно проводившиеся в округах учения. Важным этапом в этом плане стали Киевские военные маневры, проходившие 12–17 сентября 1935 года, в которых принимали участие все рода войск. Во время маневра механизированного корпуса совместно с кавалерийской дивизией с целью окружения в своем тылу прорвавшейся группировки условного противника был выброшен крупный авиадесант. Впервые на практике проверялась теория глубокого боя в глубокой операции.

Служба в Красной Армии тогда считалась почетной обязанностью. Патриотизм, любовь к Родине, желание привести ей посильную пользу — это не пустые слова. Обратившись к людям того времени с вопросом «так ли это?», непременно получишь ответ: «У нас были другие ценности».

Молодежь шла в армию не по принуждению, шла в военные школы, где можно было получить не только общее и военное образование, но и познакомиться с техникой, поступающей на вооружение. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, командовавший в те годы 4-й кавалерийской дивизией, вспоминал: «Новая техника тянула к себе, привлекала новыми возможностями, возбуждала интерес в армейских массах»[2].

В военных округах существовала целая сеть школ, в которых готовились командиры Красной Армии. Особой популярностью пользовались курсы «Выстрел», которые готовили старший командный состав. Военную подготовку на курсах прошли многие советские военачальники, такие как маршалы А. М. Василевский, Н. И. Крылов, К. А. Вершинин, А. В. Голованов, А. А. Новиков, генералы П. И. Батов, Я. Г. Крейзер и многие другие.

А вот будущий генерал армии А. Л. Гетман, о котором пойдет речь в этой документальной повести, после окончания школы Червонных старшин в Харькове и непродолжительной службы в Киевском военном округе решил податься не в школу «Выстрел», а в Военную академию механизации и моторизации РККА, открывшуюся в Москве в 1932 году.

Что могло привлечь туда кавалериста? Очевидно, на его мировоззрении отразилось бурное время преобразований 30-х годов, время патриотических порывов, когда Красная Армия жила под лозунгом: «Овладеем новой техникой, которую народ дает Красной Армии!»

Во время командно-штабных учений в 1931 году Андрей Гетман впервые увидел действия небольшой группы танков и бронеавтомобилей. Такая техника по тем временам — новинка. Его батальон (полковая школа. — В. П.) совершенно не готов был к встрече с этой грозной техникой, хотя командование Киевского военного округа распространило в частях инструкцию по борьбе с танками во время учений. В инструкции говорилось: «Если встретишь танк или бронемашину в населенном пункте, старайся скрыться за строениями, подойдя ближе к танку, брось в него связку гранат (не менее пяти). Если у тебя нет гранат, то стремись загородить ему дорогу бревнами и разными предметами, забрасывая входы и выходы из селения. Когда танк (бронемашина) остановится и команда выйдет для устранения препятствий, немедленно поражай ее из винтовки. Помни: без команды танк и бронемашина не боеспособны»[3].

Когда танки пошли в наступление, сметая на своем пути все препятствия, комбат почувствовал, как по телу пробежали мурашки — уж очень грозен был вид мчащихся вперед машин. Инструкция сразу выпала из головы, мозг сверлила одна мысль: артиллерию бы сюда!

Конечно, на учениях можно было увидеть действия не только танков, но и других родов войск. Однако нельзя было не заметить, что в будущих сражениях танковые войска станут играть решающее значение.

Гетман «заболел» танками, стал изучать историю танковых войск, накапливая необходимый материал. Он знал, что первые танковые подразделения были созданы в период Гражданской войны. Они создавались из трофейных машин — французских «Рено» и английских «Рикардо» и «Тейлор», на Южном фронте использовались против белогвардейцев, на Западном — против поляков, на Кавказском — против войск Ноя Иордании. Более детальное знакомство с историей танковых войск будет иметь свое продолжение уже в академии механизации и моторизации.

Командующий войсками Киевского военного округа И. Э. Якир положительно отреагировал на рапорт Гетмана с просьбой направить его на учебу в академию. Он был из тех военачальников, которые смотрели далеко вперед, будущее армии видели не в пехоте и кавалерии как основных родах войск, а в развитии танковых и авиационных соединений. Лошадку должны заменить машины.

И вот сданы экзамены, закончились волнения. В вестибюле главного корпуса появился приказ о зачислении в академию нового набора слушателей. Приказ был подписан начальником-комиссаром Ж. Ф. Зонбергом и начальником штаба Н. С. Рудинским. Был январь 1933 года.

Впереди четыре с половиной года учебы на командном факультете. Предстояло много познать, изучить, а то и просто вызубрить. Начальник факультета Дмитрий Карпович Мостовенко сразу предупредил слушателей:

— Легкого хлеба не будет. Работать придется в полную силу.

История академии только начиналась, а вот здание, в котором она размещалась, точнее, отдельные ее корпуса, начало строиться еще при Петре I. В справке, составленной в 1955 году о Бронетанковой академии, говорится: «В XVIII в. Лефортово становится одним из излюбленных районов г. Москвы для царской фамилии и придворной знати. Причиной тому служили живописные места полноводной и прозрачной реки Яузы. Безусловно, на строительство загородных увеселительных дворцов в Лефортове влияла близость расположения Немецкой слободы, являвшейся к петровскому периоду наиболее культурным и прогрессивным районом Москвы.

На берегу Яузы был некогда дворец Дебошана Лефорта, любимца и собутыльника Петра. Выстроенный Петром для Анны Ивановны Монс небольшой дворец, неподалеку от Лефортовского, сохранился до наших дней, правда, в несколько измененном виде. На правом берегу Яузы, напротив теперешнего парка МЗО, был расположен дворец Безбородько с большим садом, доходившим до реки.

До нас дошли древние документы, показывающие, что земли на левом берегу Яузы, на которых расположена академия БТВ, боярин Федор Алексеевич Головин купил у купца-голландца Теберта за 2,5 тыс. рублей. На них боярин Головин построил себе загородный двор.

Петр I, облюбовавший это место, купил в 1723 году у наследников Головина усадьбу для себя. В 1724 году Петр приехал из Петербурга до Дмитриева водой. Пересаживаясь в экипаж, сказал своей жене: „Я надеюсь некогда ехать водою из Петербурга в Москву и выйти на берег в Головинском саду“»[4].

Позже здание неоднократно перестраивалось при Анне Иоанновне, Елизавете и Екатерине II, которая почти весь 1775 год жила в Москве. Екатерининский дворец после Октябрьского переворота 1917 года занимали военные училища Красной Армии, позже — Военно-стрелковая школ «Выстрел». В 1928 году в здании случился пожар, на ликвидацию которого потребовалось несколько лет. Наконец в нем открылась Военная академия механизации и моторизации РККА.

Так что без всякой натяжки можно сказать, что Андрей Лаврентьевич Гетман, бывший начальник Криворожской полковой школы, стал одним из первых слушателей знаменитого потом на всю страну учебного заведения.

Академия механизации и моторизации, как любое другое военное учебное заведение, готовила высококвалифицированные кадры для армии. Вспомним «мудрое» сталинское изречение: «Кадры решают все». Эту фразу вождь произнес в Кремлевском дворце на выпуске слушателей академий 4 мая 1935 года. Поднимая бокал «за преуспевание» академиков-выпускников, он не преминул отметить, что, «если наша армия будет иметь в достаточном количестве настоящие закаленные кадры, она будет непобедима».

«Закаленные» кадры, конечно, были в Красной Армии, но они через два-три года после кремлевской речи будут сметены «сталинским ураганом». Во время Великой Отечественной войны командовать будет некому — ни батальонами, ни полками, не говоря уже о бригадах, корпусах и армиях. Вот и командовали те, кто выжил, порою не имея ни подготовки, ни боевого опыта.

Среди тех, кто поступил в академию в 30-е годы, были И. З. Сусайков, ставший впоследствии известным военачальником, генерал-полковником; И. Д. Черняховский, будущий генерал армии; будущие генералы И. Н. Шевченко, В. Ф. Коньков и другие. На командный факультет были зачислены руководитель артиллерийской школы им. ВЦИК Московского военного округа Н. В. Полуян, сын наркома обороны К. Е. Ворошилова Петр Ворошилов.

В 1934–1935 годах на курсах тактико-технического усовершенствования командного состава (АКТУС) при Военной академия механизации и моторизации учился будущий маршал бронетанковых войск М. Е. Катуков, с которым судьба сведет Гетмана на Курской дуге летом 1943 года.

Многие из слушателей академии того набора станут действительно известными военачальниками, хорошими танкистами, такими как Павел Васильевич Кульвинский, Поль Матисович Арман (Тылтынь), Александр Федорович Бурда.

Среди факультетов академии командный был ведущим факультетом, где вопросам тактики и стратегии придавалось особое значение, углубленно изучались проблемы управления войсками, мобилизации промышленности и экономики войны, вооружения, читались специальные циклы лекций по огневой и артиллерийской подготовке, производству бронемашин, танков, автомобилей, по общей технологии и обработке металла, двигателям электрооборудования, не говоря уже об общеобразовательных дисциплинах — физике и математике, сопромате и деталях машин, истории, истории ВКП(б) и политической экономии, теории механики и иностранных языков.

Все это в общих чертах. Но за годы учебы слушатель должен был усвоить немалую сумму знаний, сдать экзамены по многим дисциплинам. Академия — это не школа Червонных старшин, которую ранее закончил Гетман. Здесь требования к каждому предмету на порядок, а то и на два были выше. Четырьмя действиями арифметики уже не обойтись, нужны знания высшей математики и сопромата. И Андрей Гетман ими овладевал, как он говорит в своих воспоминаниях, «грыз» гранит науки. Иногда после напряженного дня, придя в общежитие, валился с ног. Жена, Ольга Ивановна, работавшая в то время в Центральной поликлинике Метростроя, участливо спрашивала:

— Устал, бедолага? Ужинать будешь?

— Подожди, Оленька, дай прийти в себя. День был тяжелый.

После ужина и короткого отдыха снова садился за учебники. Профессора Евгений Алексеевич Чудаков и Владимир Иванович Заславский удивлялись тому, что слушатель Андрей Гетман на первом году учебы шел впереди многих своих сокурсников, у которых и служебный опыт был побогаче, и образование повыше.

Гранит науки всегда бывает тверд, а если его приходится «грызть» годами, не всякий выдерживает. Напористость Гетмана удивляла не только профессорско-преподавательский состав, но и сокурсников. Упорство его проявлялось во всем — в учебе, в спорте, в любой работе. Видимо, сказывалась крестьянская закваска, отцовское воспитание. Лаврентий Дмитриевич всегда требовал от детей делать любую работу так, чтобы получать от нее удовольствие. Андрей это помнил всегда и шел к своей цели, не страшась усталости в достижении вершин воинского мастерства.

Нельзя сказать, что все предметы давались ему легко. Например, первое время проблемы были с немецким языком. Преподаватель Елена Генриховна Войнилович занималась с ним дополнительно, как со школьником младших классов. Результаты сказались на зачетах и экзаменах. А во время войны, рассказывают живые свидетели, Андрей Лаврентьевич сам, без переводчика, допрашивал пленных. По крайней мере, необходимую информацию получал из первых рук.

С 1 декабря 1933 года академия была переведена на новые штаты. Ее начальником и комиссаром стал бывший командующий войсками Белорусского военного округа М. Я. Германович. Маркиян Яковлевич — участник Первой мировой войны, штабс-капитан. В Красной Армии с 1918 года, прошел Гражданскую, награжден двумя орденами Красного Знамени. В истории академии он оставил заметный след как талантливый руководитель и организатор. Жаль, что его постигла такая же участь, как и многих военачальников 30–40-х годов.

Репрессии коснулись не только командного состава академии, но и рядовых преподавателей. А некоторые из них, прямо скажем, были талантливыми учеными, золотым фондом российской военной науки.

«Академики» заслушивались лекциями по оперативно-тактическому циклу Николая Семеновича Львова. Он же исполнял обязанности помощника начальника штаба академии. Многие слушатели — кто понаслышке, кто из военных учебников — знали о некоторых танковых сражениях на фронтах Первой мировой войны на территории стран Западной Европы, которые вошли в историю. Когда преподаватель стал читать лекцию «Наступательная операция английских войск у Камбрэ 20–30 ноября 1917 года», аудитория притихла, обращая внимание то на макет с песком, то на схемы расположения войск противоборствующих сторон, которыми пользовался лектор.

Командование англо-французских войск планировало тогда выправить свое положение после провала апрельского наступления в районе Нуайского выступа и операции у Импра. У небольшого городка Камбрэ, что на севере Франции, глубокой ночью разыгрались драматические события. Хотя эта операция преследовала ограниченные цели, но рассчитана была на непременный успех, на эффективную победу. Еще бы — 378 танков было сосредоточено на 12-километровом участке фронта. Операция готовилась в глубокой тайне. Участок для атаки был выбран достаточно удобный для действия танков. Фланги прикрывали каналы, которые не позволяли немцам свободно маневрировать своими силами.

На этом участке фронта держали оборону две немецкие дивизии. Их позиции были укреплены только перед первой полосой (из пяти) проволочных заграждений.

В прорыве немецкой обороны участвовало восемь пехотных дивизий, которым придавался еще и кавалерийский корпус. Наступление поддерживало до 1000 самолетов, плотность огня достигала на километр фронта 85 орудий да плюс огонь 32 танков. Такого еще не знала история войн.

Танки, приданные пехотным дивизиям, шли в атаку в двухэшелонном построении, поддержанные заградительным огнем артиллерии. Казалось бы, все просчитано: и время начала атаки (раннее утро), и удачное построение войск, к тому же утренний туман способствовал внезапности нападения на германские позиции, да и силы, что говорить, брошены внушительные.

И все же наступление не удалось. Люди, планировавшие эту операцию, допустили одну из серьезных ошибок — отказались от предварительной артиллерийской подготовки.

Четыре часа штурмовали англо-французские войска позиции противника, прорвав две оборонительные полосы, но продвинулись лишь на 7–8 километров. Дальше наступление выдохлось. Немцы, придя в себя после короткого шока, предприняли контрудар. Огонь из тысячи орудий отрезал пехоту от наступающих танков, значительная часть которых уже была выведена из строя. Кавалерийский корпус, введенный в бой англо-французами, уже не мог что-либо изменить. Других резервов под руками не оказалось.

И Львов делает вывод: в результате наступательной операции у Кабрэ англо-французское командование ничего не добилось, растеряв на поле боя технику и понеся большие потери в живой силе. Как правило, успех любой операции обеспечивают внезапность атаки, предварительная артиллерийская подготовка, хорошо отлаженная организация управления различными родами войск. Без этих основных составляющих кидаться в драку бессмысленно.

С таким же успехом читали свои лекции преподаватели: тактики — Александр Федорович Мурашов, оперативного искусства — Иван Данилович Трусевич, управления войсками — Федор Леонидович Григорьев, огневой подготовки и артиллерии — Сергей Иванович Певнев и многие другие.

К этому времени советская военная наука продвинулась далеко вперед в вопросах развития теории оперативного и оперативно-тактического искусства.

В 20-х годах были опубликованы работы М. В. Фрунзе, М. Н. Тухачевского, А. А. Свечина, А. К. Коленковского.

В 1929 году появляется фундаментальный труд крупного оперативно-штабного работника Б. М. Шапошникова «Мозг армии», в котором были разработаны важнейшие положения по военной стратегии. Маршал Советского Союза А. М. Василевский писал: «Книга Б. М. Шапошникова „Мозг армии“ знакомит читателя с основными взглядами на характер войны и ее масштабы, дает представление о структуре генерального штаба как органа верховного главнокомандования и сущности его работы, о требованиях, предъявляемых современной войной к полководцу, к органам оперативного управления и их работникам. Наконец, она знакомит читателя с функциональной деятельностью генерального штаба по подготовке экономики страны к войне»[5].

Работа В. К. Триандафиллова «Характер операций современных армий», вышедшая в 1929 году, также считалась классической и относилась к теории оперативного военного искусства. В ней автор уделил основное внимание ведению глубокой операции при нанесении мощных ударов по врагу на максимальную глубину. Согласно этой теории, удары наносились на главных направлениях крупными объединениями войск — ударными армиями с нескольких сторон по сходящимся линиям с целью окружения и разгрома противника. Причем в прорыве участвовали все рода войск: пехота, артиллерия, танки, авиация, инженерные подразделения.

Идея глубокого боя и ведение крупномасштабных операций соответствовала новой советской военной доктрине, суть которой заключалась в том, что война, если она разразится, захватит не только Советский Союз, но и другие государства с их миллионными армиями, оснащенными новой техникой.

Переход от обычных операций к крупномасштабным с использованием больших масс войск был также разработан в труде начальника оперативного факультета Академии Генштаба Г. С. Иссерсона «Эволюция оперативного искусства». Уже в 1932 году Иссерсон считал, что глубокие операции при наличии мощных подвижных конно-механизированных соединений с приданием им авиации вполне реальны при развитии тактического прорыва в оперативный.

Слушатели Военной академии механизации и моторизации, как губка, впитывали в себя теоретические знания лучших военных умов того времени. Теория проверялась на практике, на лагерных сборах, которые обычно проходили под Наро-Фоминском.

Первые лагерные сборы Андрей Гетман проходил во второй половине июня 1933 года. Он прибыл в Наро-Фоминск во главе своего взвода и доложил начальнику сборов Николаю Рудинскому: «Слушатели готовы к прохождению летней практики!»

Рудинский знал, что взвод Гетмана — один из лучших на потоке как по успеваемости, так и по дисциплине, он поздоровался с каждым слушателем в отдельности, поинтересовался, всем ли они обеспечены на летнее время. Тут же заметил, что взвод с завтрашнего дня может приступать к вождению боевых машин, но предупредил, что требования инструктора должны выполняться беспрекословно!

На лицах слушателей появились довольные улыбки: этого часа они ждали с первого курса.

За полтора летних месяца Гетман и его подчиненные — А. П. Марков, А. С. Шинкарев, Н. Т. Семчук, Г. С. Рудченко и другие — не только познакомились с тактикой танкового боя, но и научились водить боевые машины. Вначале инструктор позволял садиться только за рычаги управления, запускать мотор, трогаться со стартовой площадки, лишь к концу сборов было разрешено самостоятельно выполнять определенные нормативы. Каждому не терпелось опробовать боевую машину по полной программе с открытием огня из танковой пушки по обозначенной цели. Но прибывший на сборы заместитель начальника академии Кирилл Стуцко строго-настрого приказал инструкторам лишнего «академикам» не позволять, делать все как полагается.

Так из года в год слушатели набирались теоретических знаний и практических навыков, осваивали бронетанковое дело, артиллерию, связь и другие средства ведения боевых действий. Они участвовали в учениях войск и военных маневрах, командовали отделениями, взводами, ротами. Следует заметить, что, кроме учебных нагрузок, слушатели участвовали еще в общественной работе. Так было принято в то время. Общественная работа потом приплюсовывалась к характеристике выпускника.

Интересна с этой точки зрения общественная деятельность Андрея Лаврентьевича Гетмана. Он был депутатом Моссовета. В его личном архиве сохранился листок из какого-то журнала, издаваемого в 30-е годы. Листок пестрел фотографиями и краткими характеристиками депутатов, в том числе и Гетмана.

Сразу же бросается в глаза строгая дозировка, в соответствии с которой избирались депутаты — партийные и беспартийные, рабочие и служащие, ученые и военные.

После Великой Отечественной войны генерал А. Л. Гетман написал в своих воспоминаниях: «Хотя я и родился на Сумщине (УССР), все-таки мне с 1934 по 1937 год довелось быть, если можно так сказать, „хозяином“ столицы как депутату Моссовета. Такое высокое доверие мне было оказано слушателями и профессорско-преподавательским составом академии. Они избрали нас вместе с Маршалом Советского Союза М. Н. Тухачевским»[6].

Среди депутатов Моссовета был известный писатель Федор Васильевич Гладков, избранный от Теплоцентрали (Пролетарский район). Гладков, как и Гетман, работал в комиссии, которая занималась вопросами жилья и торговли. Писатель к этому времени уже издал свой знаменитый роман «Цемент» и работал над новым, который назывался «Энергия». Оба романа отражали героику и пафос социалистического строительства в нашей стране. О другом тогда не писали.

По поводу романа «Цемент» было немало споров. Дочь генерала Гетмана Эльвина Андреевна вспоминала: «Буквально накануне поступления в академию отец прочитал роман „Цемент“, но он ему не понравился. Теперь представилась возможность высказать автору свое восприятие романа, который характеризовался в советской печати как „значительное произведение литературы, отражающее картину восстановления социалистической промышленности после Гражданской войны“».

Как-то после заседания исполкомовской комиссии Федор Васильевич спросил у Гетмана:

— Вы читали мой «Цемент»?

— Довелось. Не скрою, роман на злобу дня. Вот только язык…

— А что язык? Он что ни на есть народный.

— Какой-то нелитературный, грубый, я бы сказал — суконный.

— Э, батенька, вы не поняли языка простого народа. Герои романа — рабочие, партийцы. Вот, скажем, у вас, военных, тоже свой язык, специфический. Вырабатывается годами. Не скажу, что тоже ласкает слух.

Продолжая разговор, Андрей Лаврентьевич не сдавался, отстаивая свою точку зрения:

— Ну бог с ним, с языком. Возьмем главных героев, например Дашу Чумалову. Ее муж, Глеб Чумалов, возвращается с фронта. Она его не воспринимает не только физически, но и нравственно, заявляя: «Я, Глеб, теперь партийка». Ну и что из этого?

Писатель был озадачен такой постановкой вопроса своим коллегой по Моссовету. Он был старше Гетмана, считал, что по своей молодости собеседник не понимает главного — партийности романа. Видимо, поэтому стал на защиту своих героев:

— Видите ли, Андрей Лаврентьевич, Даша Чумалова — это новый тип советских людей, на которых всегда может положиться наша партия.

— И правильно, — добавил Гетман.

— Несомненно.

Андрей Лаврентьевич, несмотря на, казалось бы, убедительные доводы писателя, спорил бурно, горячо:

— Согласитесь, Федор Васильевич, что Даша — в первую очередь женщина, будущая мать, берегиня очага, как говорят у нас на Украине, а уж потом партийка. Я не могу себе представить, чтобы моя жена после долгого моего отсутствия отвергла меня только лишь потому, что стала членом партии, а муж так и ходил в беспартийных.

Скорее всего, этот спор не закончился, а продолжался и после Великой Отечественной войны. Только теперь у Гетмана аргументов было побольше, и все они — не в пользу героев романа «Цемент».

Напряженные годы учебы в академии летели словно птицы, непохожие один на другой. Напряженка каждый раз спадала только к лету, когда слушатели отправлялись на лагерные сборы, хотя, по сути, и там продолжалась учеба. После аудитории, кабинетов, тренажеров практические действия на полигоне — стрельба, учебные бои, маневры — все это вносило какое-то разнообразие в жизнь военного человека.

Для ведения разведки нередко приходилось подниматься в воздух на самолете. Первый полет для Гетмана был особенно запоминающимся. После окончания школы Червонных старшин он хотел пойти в авиацию, но судьба распорядилась по-своему: привела в бронетанковые войска. Сожалений по этому поводу не было: самолет — хорошо, а танк — лучше.

Пришел 1937 год. Год в истории Советского государства, пожалуй, самый мрачный, но для слушателей академии он был выпускным. После новогодних праздников группу слушателей-выпускников направили на две недели на практику в Харьков. Им предстояло познакомиться с производством и ремонтом танков на знаменитом ХПЗ — Харьковском паровозостроительном заводе.

Было известно, что завод выдает не только гражданскую продукцию, но и выпускает побочную — танки. Какой она была побочной, если ежедневно с конвейера сходило 22 боевые машины!

Знакомясь более детально с историей этого завода и развитием танкового производства, Андрей Лаврентьевич впервые услышал имя человека, одного из инициаторов создания бронетанковых войск на Украине и в России. Это был Алексей Илларионович Селявкин. Личное же знакомство состоялось только в 50-х годах, когда оба стали сотрудничать с журналом «Танкист». Интерес к бронетанковой технике привел их к мысли написать историю ее развития, но по каким-то причинам эти планы не были реализованы. Сохранились лишь отдельные опубликованные статьи и наброски новых.

История развития бронетанковой техники в России интересна сама по себе. В годы Первой мировой войны были попытки собирать танки на некоторых машиностроительных заводах, но, кроме опытных образцов, серийного производства не получалось. В ходе Гражданской войны предпочтение было отдано не танкам, а броневикам и бронепоездам, из них создавались автоброневые отряды и бригады бронепоездов. Например, при СНК Украины был сформирован броневой дивизион Особого назначения, состоявший из двух отдельных автоброневых отрядов, танкового отряда, мотоциклетно-пулеметного отряда, артиллерийской батареи на механической тяге, подразделения обеспечения и ремонта.

Инициатором создания бронедивизиона Особого назначения был заместитель наркомвоена Украины Валерий Иванович Межлаук, человек разносторонних талантов, крупный организатор и экономист, возглавивший в конце 20-х годов крупный трест «Главметалл», а с апреля 1934 года — Госплан СССР. Межлаук привлек к делу создания автоброневых сил А. И. Селявкина, хорошо знакомого ему по Царицынскому фронту.

Алексей Илларионович вспоминал: «Личный состав автобронедивизиона мы набирали из добровольцев-харьковчан. Все бойцы были одеты в кожаные куртки, такие же брюки и фуражки, обуты в хромовые сапоги. Воротнички курток обшивались бархатом и имели красную окантовку. Валерий Иванович, числившийся нашим почетным красноармейцем, тоже носил такую форму»[7].

Танки, которые захватывала Красная Армия в ходе Гражданской войны, рано или поздно нуждались в ремонте. Их обычно направляли в Харьков на паровозостроительный завод. Завод этот, ныне носящий имя бывшего наркома В. А. Малышева, и по сей день не только ремонтирует, но и создает прекрасные образцы бронетанковой техники.

Командный состав для броневых сил тогда тоже готовили в Харькове и в Москве. В октябре 1920 года состоялся первый выпуск командиров-танкистов в Московской специальной школе. В приказе, подписанном начальником школы Ивановым и военным комиссаром Владимировым, говорилось: «Сегодняшний день — день для наших курсов исторический. Курсы по подготовке красных командиров бронечастей выпускают из своих стен первый выпуск Красных Танковых командиров в России. На этот выпуск обращены теперь взоры всех интересующихся военной мощью Республики; на этот выпуск возлагает свои надежды беднейший крестьянин, на этот выпуск смотрит, стоя у станка, рабочий…»[8]

Интересно, что из автобронетанковых дивизионов позже была сформирована отдельная эскадра танков по принципу и структуре морского флота. Она дислоцировалась в Лефортовских казармах. Ее подразделения всегда принимали участие в парадах войск Московского гарнизона.

Практика на заводе ХПЗ дала возможность слушателям академии познакомиться с производством боевых машин, технологией, познать многие процессы их ремонта, что особенно пригодилось потом на фронтах Великой Отечественной войны.

Последние месяцы учебы в академии были весьма напряженными: слушатели готовились к выпуску. Днями и ночами Гетман просиживал за учебниками, перечитывал конспекты, иногда только под утро Ольга Ивановна заставляла его пойти спать.

И вот сданы зачеты и экзамены, защищены дипломные проекты. 7 июня 1937 года начальник-комиссар академии бригадный инженер Лебедев объявил приказ народного комиссара обороны Союза ССР № 2406:

Пять человек закончили академию с дипломом первой степени, и среди них А. Л. Гетман, Павел Кульвинский и Иван Сусайков — с дипломом второй степени.

Тем же приказом выпускники были повышены в званиях. Андрею Гетману присвоено звание капитана. Он получил назначение в Ленинградский военный округ.

Сразу же после выпуска капитан Гетман отбыл к месту своей новой службы — в Ленинградский военный округ. Округом тогда командовал командарм 2-го ранга П. В. Дыбенко, бывший председатель Центробалта в 1917 году, участник Гражданской войны.

После встречи с командующим Андрей Лаврентьевич направился в Нижний Петергоф, имея на руках приказ о назначении на должность начальника 5-го отделения 7-го механизированного корпуса. Работы было невпроворот. Корпус, как говорится, только становился на ноги. Подниматься приходилось рано, возвращаться со службы поздно. Так что все заботы о семье, в первую очередь о дочери, легли на Ольгу Ивановну.

Жена даже стала упрекать его, что семье он слишком мало уделяет внимания. Растет дочь, а видит он ее только перед сном. Андрей Лаврентьевич обещает, что в следующий выходной все они пойдут в лес или съездят в Ленинград, чтобы Эльвине показать зоопарк. Проходило воскресенье, и муж снова задерживался на службе.

— Вот так всегда, — слышался упрек Ольги Ивановны. — Ладно, когда служил в Житомире и все время пропадал в казарме, а то и на конюшне: надо было позаботиться о красноармейцах, лошадок накормить. Теперь же положение изменилось — танки есть не просят…

Андрей Лаврентьевич упреки жены сводил к шутке:

— Оленька, ты забываешь, что танками управляют живые люди. — И уходил на службу.

На Житомир Ольга Ивановна намекала не случайно. Их любовь, начавшаяся еще в селе Клепалы, на Пущине, откуда оба были родом, обещала перерасти в семейный союз, дело шло к свадьбе. Но получилось так, что из-за службы Гетман едва не проспал свою невесту. По договоренности студентка Харьковского мединститута Ольга Семенец должна была приехать в Житомир и дать свой окончательный ответ. Прибыв на вокзал в назначенный час, она не встретила своего будущего мужа. Что делать? Искать по всему гарнизону не захотела, взяла билет на обратный поезд.

А между тем красный командир, возвратившись со службы, решил вздремнуть часок-другой перед встречей со своей возлюбленной, но проспал не два, а целых четыре часа. Когда проснулся, посмотрел на часы — дорогой подарок за отличную службу — и обомлел. Так быстро бежит время… Схватил часы, замахнулся и едва не грохнул об пол. Опомнился — часы тут ни при чем. Опрометью выбежал из квартиры и — аллюр два-креста! — на вокзал. Ольгу нашел в слезах, готовую сесть в харьковский поезд. Последовало бурное объяснение и… упрек на всю жизнь.

Андрей Лаврентьевич боготворил свою жену, на ее упреки никогда не обижался. Если когда и удавалось провести выходной вместе, это было большим событием в семье. Так прошло лето, за ним осень, а в начале февраля 1938 года Андрей Лаврентьевич сообщил жене:

— Готовься в дорогу, меня переводят в Порхов. Это рядом с Псковом. Говорят, неплохой городок.

Жене командира не привыкать к переездам. Ольга Ивановна готова была последовать за мужем хоть на край света, а проще — «куда прикажут».

Однако Порхов тоже не надолго задержал майора Гетмана. В числе группы военных специалистов — танкистов, летчиков и артиллеристов — направили на Дальний Восток.

Перевод связан был с обострением отношений с Японией. В 30-е годы отношения с нашим дальневосточным соседом стали особенно натянутыми. Японская военщина постоянно провоцировала конфликты на наших дальневосточных границах, и дело дошло до вооруженного столкновения у озера Хасан.

Прибыв в город Ворошилов-Уссурийский, майор Гетман был удивлен тихой и размеренной жизнью провинциального городка. Но так казалось только на первый взгляд. Городок жил теми же заботами, что и вся страна.

В штабе приморской группы войск Андрей Лаврентьевич получил назначение на должность заместителя командира 2-й механизированной бригады, которая была сформирована на Украине в 1932 году, а через два года, переброшенная на Дальний Восток, влилась в состав Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии.

Условия службы на Дальнем Востоке были для Гетмана не менее напряженными, чем в Ленинградском военном округе. Каждодневная боевая подготовка — учебные сборы, походы, стрельбы — выматывала до предела. Вести домашнее хозяйство приходилось самому, так как Ольга Ивановна осталась в Порхове: она ждала второго ребенка.

Кроме боевой подготовки, майору Гетману пришлось заниматься анализом боевых действий бригады у озера Хасан. Комбриг полковник Н. А. Уколов объяснил суть задачи:

— Командование требует от нас отчета о действиях нашего соединения в боях с японскими захватчиками. Надо проанализировать все до последних мелочей. Выводы напишем вместе.

Гетман взмолился:

— Помилуйте, Николай Андреевич, я ведь не участник хасанских событий, знаю о них из радийных передач и газетных статей, поэтому не могу объективно судить о действиях бригады в той или иной операции.

Уколов стоял на своем:

— Дорогой мой, я тоже не участник событий. На это время был отозван в штаб армии. В бой водил бригаду полковник Панфилов, а вот комиссар Алексей Михайлович Гаврилов с первого до последнего дня провел на передовой. Он вам во многом поможет. Так что дерзайте!

Разобраться в том, что произошло у озера Хасан летом 1938 года, было для Гетмана не только интересно с точки зрения получения определенной информации, но и поучительно. Эта работа давала возможность больше узнать о боеготовности бригады, о людях, совершавших героические подвиги при защите государственной границы.

Постепенно вырисовывалась определенная картина. Японская военщина уже давно вынашивала планы отторжения от Советского Союза значительной части территории Дальнего Востока. В 1932 году японцы оккупировали Северо-Восточный Китай (Маньчжурию), а с лета 1937 года уже вели широкомасштабные военные операции в Центральном Китае. Участились провокации и против нашей страны. Не проходило и дня, чтобы где-нибудь не нарушались границы Советского Союза — сухопутные и морские, воздушное пространство.

Комбриг Уколов был прав: без полкового комиссара А. М. Гаврилова трудно было бы во всем разобраться. Алексей Михайлович начал с того, что подробно рассказал о том, как развивались события на начальном этапе военного конфликта. Наша разведка постоянно вела наблюдение за переброской крупных пехотных соединений в район озера Хасан. Затем туда стали подтягиваться артиллерийские дивизионы, кавалерийские и танковые отряды. Этими силами японцы пытались осуществить нападение на советскую территорию. Японское командование считало, что, если операция будет развиваться успешно, в бой будут введены более крупные воинские соединения, которые концентрировались в Маньчжурии и Корее. Так все потом и получилось.

29 июля 1938 года японские войска вторглись на советскую территорию, пытаясь овладеть важными стратегическими высотами — Безымянной и Заозерной. Первыми вступили в бой пограничники. Военный совет фронта отдал директиву немедленно привести войска в полную боевую готовность. Командующий фронтом маршал В. К. Блюхер издал приказ: «Японцев, наступающих на нашу территорию в районе севернее высоты Заозерная, немедленно уничтожить на нашей территории, не переходя границу… Обратить внимание на прочное удержание в наших руках этой горы и немедленно принять меры к установлению артиллерии на огневые позиции с задачей преграждения противнику какого бы то ни было продвижения на нашу территорию»[10].

Сразу же по тревоге была поднята 2-я механизированная бригада. Ей поставлена задача: выступить в район Заречье — Хасан, где во взаимодействии с частями 32-й и 40-й стрелковых дивизий уничтожить противника[11].

Японцы, подтянув свежие силы, заняли высоты Безымянная и Заозерная. По данным нашей разведки, они отрыли окопы, установили бронированные и бетонированные пулеметные точки. Таким образом, все подступы к высотам оказались под сильным ружейно-пулеметным и артиллерийским огнем.

Чем больше Гетман вчитывался в документы — приказы и распоряжения армейского командования, — тем яснее ему становилась ситуация, в которой оказались советские войска. Командование тогда возлагало большие надежды на 2-ю мехбригаду А. П. Панфилова и на авиаторов комбрига П. В. Рычагова.

Дальнейший ход событий Андрей Лаврентьевич восстанавливал по журналу боевых действий бригады. День за днем. Записи в нем говорили, что 6 августа получен приказ о начале штурма вражеских позиций. В 16 часов авиация и артиллерия начали боевые действия. На высоты Заозерную и Безымянную обрушились бомбовые и артиллерийские удары. Свое видение боя дополнял комиссар Гаврилов:

— Рельеф местности значительно затруднял действия танковых подразделений: крутые склоны сопок, узкие проходы не позволяли маневрировать машинами. Разведывательный батальон, шедший в первом эшелоне, у высоты Заозерная должен был выйти в тыл противнику, но потерпел неудачу: японская артиллерия била прямой наводкой. Было потеряно несколько машин.

Последовавшие затем атаки развивались по сценарному плану, предложенному советским командованием. Продолжала успешно наступать группа, которую возглавил полковник Панфилов. Ей удалось ворваться на высоту Заозерную. За танкистами последовали бойцы 118-го стрелкового полка во главе с лейтенантом И. Н. Мошляком. Завязался тяжелый бой. Японцы ожесточенно отбивались, используя огневые точки, расположенные под железобетонными колпаками. Экипажи подбитых машин, превратившись в пехотинцев, карабкались по скалам, врукопашную и гранатами выбивали противника из траншей и окопов. Успешно шел штурм и сопки Безымянной. Вскоре и над ней взметнулось красное знамя.

Японцы не прекращали сопротивления, наоборот, с ожесточением продолжали атаковать не только сопки Безымянную и Заозерную, но и Богомольную. Наши части столкнулись с крупными силами противника в районе горы Сахарная Голова — Сандоканз.

Командир 39-го стрелкового корпуса Г. М. Штерн доносил с поля боя: «Высота Заозерная находится под непрерывным огнем японской артиллерии, минометов и гранатометов и по нескольку раз атакуется… Наши люди знают, что, невзирая ни на что, они обязаны сделать высоту неприступной»[12].

Не добившись успеха на всем фронте, противник запросил перемирия. 11 августа в середине дня советские войска прекратили огонь, но на отдельных участках бои продолжались. Штерн приказал добить врага и выбросить его с нашей территории. Заключительный аккорд хасанских событий прошел успешно.

Нелегко досталась победа у озера Хасан, войска понесли значительные потери. Правда, нарком обороны маршал Ворошилов на одном из совещаний заявил, что в боях погибли всего 400 человек, 2700 бойцов и командиров были ранены[13].

Только 2-я механизированная бригада в боях с 6 по 11 августа 1938 года потеряла 9 командиров, 28 человек младшего начальствующего состава и 8 рядовых. О раненых сведений нет. Потери материальной части: сгорело 5 танков Т-26, подбито 2 БТ и 1 машина ГАЗ-1-1А.

В сентябре все бригады, участвовавшие в боях, возвратились к месту прежней дислокации в город Ворошилов. Гетман бывал в каждой из них, основное внимание уделил 2-й мехбригаде, побеседовал с бойцами и командирами, сопоставил имеющиеся штабные данные о наличии техники с теми данными, которые имелись у руководителей различных служб частей и подразделений.

И вот подробный доклад лежит на столе у комбрига. Познакомившись с ним, полковник Уколов с грустью произнес слова о том, что бои не обошлись малой кровью. Платить пришлось дорогую цену!

Андрей Лаврентьевич не мог с ним не согласиться, хотя и видел, что бойцы и командиры сделали все, что могли.

Вскоре в Ворошилов приехала комиссия Народного комиссариата обороны во главе с заместителем начальника автобронетанкового управления РККА комбригом С. М. Кривошеиным. У нее была задача: проверить боеготовность Приморской армии после боев у озера Хасан.

Кривошеина Гетман знал по академии, слушал его лекции, теперь ждал с ним новой встречи.

Пока московская комиссия знакомилась с Приморской армией, повсеместно проходили военные партийные конференции. Они были посвящены только что отгремевшим боям. 22 октября такая конференция состоялась во 2-й механизированной бригаде, в которой принял участие Семен Кривошеин. Первым докладчиком выступал полковой комиссар А. М. Гаврилов. Он отметил слабую сколоченность штабов перед выходом на боевые позиции. Сказалось на ходе боевых действий и то, что не вся техника была расконсервирована, а некоторые боевые машины находились на ремонте. Прибывшие перед самым походом новые командиры совершенно не знали личный состав. «За одержанную победу мы расплатились большой кровью, — резюмировал Алексей Михайлович, — не выполнили приказ наркома товарища Ворошилова — воевать на чужой территории малой кровью»[14].

От управления бригады выступал также и Андрей Гетман. Хотя в боевых действиях он и не принимал участия, но работа, связанная с анализом боевых действий бригады, которую он провел как военный специалист, давала основание заявить, что готовность экипажей подразделений была слабой, а уроки извлечь никогда не поздно.

Андрей Лаврентьевич решительно настаивал на постоянной учебе танкистов — башенных стрелков, радистов, механиков-водителей, особое значение придавал стрельбам. Конечно, это расход топлива и боезапаса, но все это должно отпускаться в разумных пределах. «Артиллерийские стрельбы проводить нельзя до тех пор, пока не будем иметь точного расчета отпущенных снарядов, — говорил он. — Занятия со специалистами, я думаю, должны быть организованы в масштабе соединения»[15].

Внимательно выслушав командиров и комиссаров, участников боев, комбриг С. М. Кривошеин, отдавая должное мужеству и героизму красноармейцев, все же вынужден был признать, что состояние техники в бригаде было неудовлетворительным.

Партийная конференция приняла резолюцию: «Партийная организация правильно мобилизовала весь личный состав бригады на выполнение поставленных задач. Об этом ярко свидетельствует здоровое политико-моральное состояние всего личного состава, готовность бойцов и командиров выполнять любую боевую задачу, которая перед нами будет поставлена. Это наглядно показали боевые действия у озера Хасан, когда бойцы и командиры… проявили беспримерный героизм, коммунисты, комсомольцы и политработники показали подлинно авангардную роль и своим примером увлекли за собой беспартийных бойцов и командиров»[16].

В героизме наших воинов сомневаться не приходится. Он был массовым. Не случайно свыше 6 тысяч человек получили правительственные награды, 26 стали Героями Советского Союза. Среди награжденных — 317 человек — бойцы и командиры 2-й механизированной бригады. Орденом Красного Знамени награждены полковой комиссар А. М. Гаврилов и батальонный комиссар Д. А. Иващенко, орденом Красной Звезды — комбат Д. А. Гаркуша, политрук М. И. Поволоцкий, военврач Ф. Е. Осечнюк, инструктор политотдела Н. М. Дроздов и другие. Многие получили медаль «За боевые заслуги», 1545 человек — значки «Участник хасанских боев»[17].

Комиссию автобронетанкового управления провожали в Москву. Кривошеин отвел Гетмана в сторону:

— На вас, Андрей Лаврентьевич, я возлагаю большие надежды. Вы получили специальное академическое образование, которого нет у большинства командиров бригады. Учите людей, и труд ваш будет по достоинству оценен.

Конечно, в своей дальнейшей работе Гетман опирался не только на теоретические знания, полученные в стенах академии, но и на боевой опыт бригады, который московская комиссия рекомендовала «изучить всем частям».

Конец 1938-го и начало 1939 года прошли на Дальнем Востоке сравнительно спокойно, хотя угроза со стороны Японии не была снята окончательно. Приморская армия жила напряженной жизнью, но, как ни странно, части больше занимались не боевой подготовкой, а марксистско-ленинской. Уделялось также внимание культурно-просветительной работе. Не затихала кампания по «выкорчевыванию» врагов народа.

Еще в Ленинградском военном округе для Гетмана, как и для многих командиров, ударом грома средь ясного неба прозвучал приказ наркома обороны К. Е. Ворошилова от 12 июня 1937 года. Он касался предательской и шпионской деятельности «агентов мирового капитализма», бывших заместителей наркома М. Н. Тухачевского и Я. Б. Гамарника, командующих войсками военных округов И. Э. Якира и И. П. Уборевича, начальника Военной академии им. М. В. Фрунзе А. И. Корка, заместителя командующего войсками В. М. Примакова, начальника управления по начальствующему составу Б. М. Фельдмана, военного атташе в Англии В. К. Путны и председателя Центрального совета ОСОАВИАХИМа Н. П. Эйдемана.

Трудно примириться с мыслью, что эти люди участвовали в заговоре по свержению Советского правительства, «ждали помощи от своих хозяев — военно-фашистских кругов одного из иностранных государств и за эту помощь готовы были отдать Советскую Украину, расчленить нашу страну на части».

Повальные аресты в армии вряд ли способствовали ее укреплению, хотя приказ Ворошилова и уверял общественность в том, что, «очищая свою армию от гнилостной дряни, мы тем самым делаем ее более сильной и неуязвимой».

Не обошлось без потерь и в Приморской группе войск. Был арестован ее командующий М. К. Левандовский. Бушевали митинги, проходили военные совещания, на которых честили Михаила Карловича на чем свет стоит.

Перед хасанскими событиями кампания по «выкорчевыванию врагов» стала затихать: сказалась тревожная обстановка на границе. Бои закончились, и начиналась новая вакханалия.

Гетман не раз был свидетелем, как на военных совещаниях склонялось имя М. К. Левандовского. В чем же провинился командарм 2-го ранга? Михаил Карлович — сын обрусевшего поляка, офицер старой армий, участник Гражданской войны, верой и правдой служил России. Командовал соединениями, группами войск, армиями, фронтами, до недавнего времени — Закавказским военным округом.

Приехав в Приморье, Левандовский взялся за укрепление боеспособности войск, приведение их в постоянную боевую готовность. Выезжая со штабными работниками в приграничные районы, на месте отрабатывал порядок выдвижения и развертывания войск на случаи военных действий. По его указанию возводились оборонительные сооружения, строились запасные аэродромы. Приморская армия не уступала по технической оснащенности войскам Северо-Кавказского, Приволжского и Сибирского военных округов[18].

Активная деятельность командующего пришлась кое-кому не по душе, пошли доносы, клеветнические письма в ЦК ВКП(б) и Наркомат обороны. Вскоре последовал арест.

Горько сейчас читать протоколы военных совещаний «партийных и непартийных большевиков», резолюции митингов, на которых давался отпор врагу народа Левандовскому. До какой степени морального падения довела тоталитарная система людей, чтобы на первый взгляд вроде бы нормальные командиры и комиссары обливали грязью своего командующего, «изобличая» его во вредительстве, дискредитации штабов и штабных работников, в подрыве боеспособности Красной Армии.

А ведь он, командующий, как никто другой, чувствовал приближение военной угрозы, поэтому и требовал от своих подчиненных больше заниматься военной подготовкой — и не в классах и тренажерах, а в поле, на полигонах, настаивал, чтобы Наркомат обороны укомплектовал воинские части и соединения командирами вместо выбывших из строя не по своей воле.

Михаил Карлович был строг, требовал неукоснительного соблюдения приказов и уставов — на то она и армия, разумеется, — отводил время и для политико-воспитательной работы. Но его подчиненные оказались не только неблагодарными, но и предали своего командующего. Адъютант майор Иванов, изливая свою обиду, передергивая факты, рассказывал, как командующий объяснял партийным работникам суть своего жизненного кредо: «Я готовлюсь к войне, а вы мне мешаете с марксистско-ленинской подготовкой»[19].

Не отличались искренностью и добропорядочностью и другие командиры. Скажем, комдив Шелухин. Он заявил: «Работая на Кавказе, враг Левандовский в первое время сумел поставить работу так, что когда проверяла комиссия НКО (Народного комиссариата обороны. — В. П.), то дала хорошую оценку, но потом он все время вел работу на дискредитацию штаба, на дискредитацию командиров и начальников».

Бия себя в грудь, Шелухин продолжал: «Моя вина и вина всех нас, здесь сидящих, заключается в том, что мы не могли разобраться в том, не могли раскусить этого политического врага народа»[20].

А вот что гнул принявший командование войсками Приморской группы комдив К. П. Подлас, с начала 40-х годов заместитель командующего войсками Киевского военного округа: «Вы знаете, какой вред нанес войскам Левандовский? Наш авторитет, авторитет штаба в войсках был подорван, и его нам нужно восстанавливать во что бы то ни стало. Если наши войска не будут верить в руководство, то мы далеко не уйдем. Я считаю, что нашей основной задачей, стоящей перед нами, является задача сколотить наш штаб так, чтобы было полное доверие. Наша задача сейчас… поднять марксо-ленинскую подготовку на должную высоту».

Интересно было знать позицию майора Гетмана по отношению к врагам народа. Его голоса на партийных совещаниях не слышно, можно лишь догадываться, что происходило в душе командира. Но после Великой Отечественной войны, вспоминая это трудное время, он назвал процессы над честными людьми «мерзостью».

А вот принципиальность Левандовского ему нравилась, и требования командующего, как ему казалось, были обоснованными и справедливыми: любая воинская часть не может быть боеспособной, если в ней отсутствуют квалифицированные кадры, если техника законсервирована или ремонтируется годами, а бойцы и младшие командиры изучают материальную часть по схемам и чертежам, если у механиков-водителей отсутствуют навыки в вождении машин, а большинство башенных стрелков до хасанских событий не выпустили ни одного снаряда даже по учебным целям.

От ударов тоталитарной системы в то время никто не был застрахован — ни командир, ни рядовой. Это испытал и сам А. Л. Гетман. В сентябре 1936 года он получил из Порхова от жены письмо. Она сообщала, что ее отец, Иван Дмитриевич Семенец, арестован. Ему инкриминировалась подрывная работа в путевом хозяйстве. Определен срок — 8 лет высылки в лагеря.

Убитая горем Ольга Ивановна не знала, что делать, рвалась на Украину. Андрей Лаврентьевич, как мог, утешал жену, писал с Дальнего Востока: «Возьми себя в руки, побереги детей. Никуда не надо ездить. Я напишу письмо самому наркому, там разберутся».

Об аресте тестя Андрей Лаврентьевич должен был сообщать в «соответствующие органы». Таков порядок. В личном деле майора появилась запись о том, что отец его жены, И. Д. Семенец, осужден на 8 лет.

В таких условиях трудно было работать, еще труднее избавиться от сверлящих ум и сердце тяжелых мыслей о том, что после ареста Ивана Дмитриевича Семенца могут арестовать и Ольгу. О себе он уже не беспокоился. Но что будет с малолетними детьми?

Видя, что майор Гетман совсем сник, командир бригады полковник Уколов решил хотя бы морально поддержать своего заместителя:

— Не тревожься, Андрей, все утрясется. Нам наверняка предстоит новая схватка с японцами. С такими мыслями — какой из тебя вояка?

Николай Андреевич Уколов был порядочным человеком, прошел Гражданскую войну, награжден орденом Красного Знамени и медалью «20 лет РККА». Он понимал, что из прострации Гетмана может вывести только работа, поэтому приказал:

— Через неделю в парках и ангарах не должно быть ни одной законсервированной или неисправной машины. Задача ясна?

— Ясна. Постараюсь все сделать!

Пока Андрей Лаврентьевич «старался», комбриг через своих московских друзей сумел обеспечить выезд из Порхова Ольги Ивановны с детьми и матерью на Дальний Восток, через полторы недели они уже были в Ворошилове. Счастливого отца семейства трудно было узнать: груз неизвестности свалился как гора с плеч.

2-я мехбригада продолжала совершенствовать боевое мастерство. В ее ряды влилось новое пополнение, прибывшее из различных районов Советского Союза. Майор Гетман лично занимался распределением людей по подразделениям. Беседуя с красноармейцами, интересовался не только их происхождением и образованием, но и настроением, желанием получить ту или иную военную специальность. Если обнаруживал, что боец знаком с техникой, до призыва в армию работал шофером или трактористом, непременно говорил ему:

— Будешь механиком-водителем!

С таким же успехом он подбирал и командный состав, учитывая желания и склонности каждого. Надо сказать, что с командирами у Андрея Лаврентьевича складывались ровные, уставные отношения. Комбрига он обожал, с комиссаром дружил. Уколов и Гаврилов отвечали ему взаимностью. Характеризуя танкиста, они написали: «Грамотный оперативный работник, инициативен, сообразителен, требователен к себе и подчиненным. Аккуратен в выполнении приказаний. Обладает силой воли и настойчивостью. В политическом и военном отношении подготовлен хорошо»[21].

В доме Гетмана желанными гостями были комбриг Уколов и полковой комиссар Гаврилов. Кроме них, на «чаёк» заглядывали земляки-украинцы — начальник политотдела Дмитрий Андреевич Иващенко, начальник санитарной службы Федор Ефимович Осечнюк, батальонный комиссар Валентин Николаевич Мусатов, начальник штаба Павел Автономович Гаркуша.

За столом звучала украинская речь, шел обмен новостями, которые приходили из Житомира и Запорожья, Харькова и Донбасса. Гости пели украинские пески. Заводилой всегда был Федор Осечнюк. Его поддерживал Андрей Лаврентьевич, подтягивая баском:

С весны 1939 года безмятежные чаепития в доме Гетманов сменились тревожными беседами. В штабе Приморской армии поговаривали о новых происках японцев, о нарушении ими границы. Стычки проходили постоянно то с диверсионными группами, то с отрядами баргутской конницы.

Японская военщина избрала объектом нападения Монгольскую Народную Республику. Командующий японской армией, генерал Араки, писал: «Япония не желает допустить существование такой двусмысленной территории, какой является Монголия, непосредственно граничащая со сферами влияния Японии — Маньчжурией и Китаем. Монголия должна быть, во всяком случае, территорией, принадлежащей нам»[22].

Советское правительство заявило, что окажет такую же помощь, какую оказывало в 1921 году. В силе оставался договор от марта 1936 года, в котором говорилось: «Правительство Союза Советских Социалистических Республик и Монгольская Народная Республика обязуются в случае нападения на одну из договаривающихся сторон оказать друг другу всяческую, в том числе и военную, помощь»[23].

Войска Красной Армии готовились к отражению японской агрессии. К весне 1939 года завершилось строительство железной дороги Улан-Удэ — Наушки. Теперь можно было доставлять крупные партии военных грузов, предназначенных для советских войск, введенных в Монголию.

Вопрос об отпоре японским захватчикам не снимался с повестки дня ни весной, ни летом 1939 года. В мае разведка доносила: «В настоящее время японское командование ведет усиленные работы по укреплению высоты Тигровая и горы Малая Чертова. На работах заняты свыше 400 человек китайских рабочих, завербованных в районе Дайрена. Среди рабочих имеются около 60 человек корейцев и до 20 человек японцев. Туда же ожидается прибытие 300 человек рабочих для форсирования работ»[24].

Японцы подтягивали к границам Монголии свои войска. Наша разведка в Харбине внимательно следила за перемещением японских войск. Во второй половине июля через Харбин проследовало 16 воинских эшелонов с артиллерией и танками, по реке Сунгури вниз отправлено 5 барж с военными грузами. На границе появились белогвардейские отряды, переодетые в японскую военную форму[25].

Все это говорило о том, что обстановка на южных границах Монголии становится настолько напряженной, достаточно одного неверного шага, и военное противостояние перейдет в боевые действия.

Советские войска постепенно подтягивались к местам вероятных боев, авиация перебазировалась на новые полевые аэродромы. В постоянной боевой готовности находилась и 2-я механизированная бригада. Она пополнилась новыми танками, Гетману удалось поставить всю технику на колеса, к назначенным штабным учениям в ангарах не оставалось ни одной боевой машины.

Когда начались боевые действия, Андрей Лаврентьевич занимался обеспечением войск боеприпасами и продовольствием не только для 2-й мехбригады, но и других частей и соединений, принимавших участие в боях на реке Халхин-Гол.

Доставка грузов осуществлялась со станции Борзя через солончаковые степи восточных районов Монголии. Колонны двигались по зыбучим пескам. Машины вытаскивали тягачами, а то и просто выносили на руках. В дневное время авиация доставляла немало хлопот: японцы обстреливали каждый движущийся транспорт. Но грузы продолжали идти.

К началу генерального наступления, отмечал позже А. Л. Гетман, «у нас было накоплено 67 боекомплектов для наземных войск и 9–10 — для авиации, 5–6 заправок ГСМ, на 13–16 суток — продовольствия. Все это сделано благодаря помощи монгольских друзей»[26].

Почти все лето на территории Монголии шли бои местного значения, однако чувствовалось, что японцы обрушат на наши позиции всю мощь своего огня. Они уже сосредоточили на Халхин-Голе 23-ю и 7-ю пехотные дивизии, Хинганскую кавалерийскую дивизию, мотобригаду, три полка баргутской конницы и другие части Квантунской армии. Силы японцев на Халхин-Голе составляли 38 тысяч солдат и офицеров, 310 орудий, 135 танков, 10 бронемашин и 225 самолетов[27].

Чтобы не допустить продвижения противника в глубь Монголии, советское командование перебросило к реке Халхин-Гол 57-й особый корпус, которым с 7 июня 1939 года командовал комдив Г. К. Жуков. Из Улан-Удэ были переброшены танковая бригада М. П. Яковлева, мотобригады А. Л. Лесового, В. А. Мишулина, В. М. Асеева, фланги прикрывали части 6-й и 8-й монгольских кавалерийских дивизий[28].

Прорвавшись за реку Халхин-Гол, японцы укрепились на горе Баин-Цаган. Вокруг нее разыгралось настоящее сражение, в котором с обеих сторон участвовало около 600 танков и бронемашин, свыше 400 орудий и несколько сот самолетов[29].

Командующий Квантунской армией генерал Уэда считал, что захват плацдарма на западном берегу Халхин-Гола и господствующей высоты Баин-Цаган позволит ему развить дальнейшее наступление, вытеснить из Монголии советские войска и стать хозяином положения в этом районе.

Зная об этом, советское командование принимает решение провести наступательную операцию в целях окружения и разгрома противника в районе реки Халхин-Гол. Эту задачу должны были решить три группы войск: Южная, Центральная и Северная. Крайний срок подготовки к наступлению — 20 августа.

Готовились к наступлению и японцы. Они объединили все свои войска в 6-ю армию, которая насчитывала до 75 тысяч человек.

Начавшиеся еще в июле бои в районе горы Баин-Цаган сковали основные силы японцев. Здесь генерал Камацубара, планировавший окружить и разгромить советские войска, сам попал в окружение. К утру 5 июля сопротивление японцев было сломлено, и они стали отходить к реке Халхин-Гол, бросая оружие и технику.

Один из участников боевых действий Яков Скрипков описывал баин-цаганское сражение так:

Урок японцам не пошел впрок. Они продолжали атаки на других участках растянувшегося на 70 километров фронта. Но перевес сил уже был создан, и Г. К. Жуков (с 31 июля 1939 года — комкор) принимает решение атаковать противника по всему фронту. В боях были задействованы крупные танковые и авиационные силы, к Халхин-Голу подошли пехота и монгольская конница. Двусторонний упреждающий удар привел противника в шок, центральная группа наших войск сковала японцев с фронта, не позволяла им маневрировать в сторону флангов, встречные удары противника в направлении Номан-Хан — Бурд — Обо парировали Южная и Северная группы.

Главную роль как в оборонительных, так и в наступательных боях играли танки. Вспоминая события на Халхин-Голе, А. Л. Гетман отмечал: «Бронетанковые соединения были основной нашей ударной силой. Японская сторона хороших танковых соединений и моторизованных войск не имела. Наше превосходство в этой области было подавляющим и для противника неожиданным»[30].

В числе танковых соединений принимала участие в боях и 2-я механизированная бригада. Ее батальоны сражались в течение двух недель, громя противника.

К началу сентября 1939 года японские войска были разгромлены, и Япония запросила мира. На этом боевые действия закончились.

Японская военщина дорого заплатила за свою авантюру на реке Халхин-Гол. Потери японской армии составили 61 тысячу человек убитыми, ранеными и пленными. На поле боя было оставлено много техники и вооружения.

Немалой кровью оплачена и наша победа. Потери срветско-монгольских войск приближались к 18,5 тысячи человек.

«Каждый день, начиная с мая, — вспоминал Гетман, — мы вели жестокие бои, теряли близких людей, были свидетелями их подвигов. Бои на Баин-Цагане, за высоту Большие Пески… Каждая халхингольская сопка, обагренная кровью красноармейцев и монгольских цириков, памятна»[31].

На Халхин-Голе, как и на Хасане, советские войска получили опыт боевых действий, который пригодился в Великой Отечественной войне. Многие командиры, сражавшиеся с японцами, такие как И. М. Федюнинский, Г. П. Кравченко, И. В. Галанин, А. Л. Гетман, в 1941–1945 годах командовали крупными армейскими соединениями в борьбе против гитлеровцев.

Победы, одержанные советскими войсками на Хасане и Халхин-Голе, показали японцам, что большая война против Советского Союза будет для них настоящей катастрофой.

Страна чествовала своих героев. Газеты пестрели сообщениями об окончании военных действий в Монголии и возвращении войск к постоянным местам дислокации.

Многие командиры и красноармейцы были отмечены правительственными наградами. Помощник командира 2-й мехбригады был награжден орденом Красной Звезды. В Указе Президиума Верховного Совета СССР от 17 ноября 1939 года говорилось, что Андрей Лаврентьевич награждается орденом «за образцовое выполнение боевых заданий правительства и проявленные при этом доблесть и мужество»[32].

Это была первая награда танкиста, которой он очень гордился.

Наши восточные границы были надежно прикрыты от вторжения японской Квантунской армии. Гораздо хуже обстояли дела на границах западных. Гитлер прибирал к рукам европейские государства, и, хотя 23 августа 1939 года был заключен советско-германский договор о ненападении, он нисколько не отодвинул угрозу войны с Германией.

Страна жила тревожной жизнью. Мало что изменили «освободительные» походы в Польшу, Западную Украину, Бессарабию и Прибалтику. 100-дневная война с Финляндией показала, что боеготовность Красной Армии не отвечает требованиям современной войны. Многочисленные репрессии командного состава привели к тому, что командовать крупными армейскими соединениями было некому. Это заметил и сам Сталин. Он взялся за реорганизацию Наркомата обороны, прежде всего снял с поста К. Е. Ворошилова и заменил его маршалом С. К. Тимошенко, надеясь, что тому удастся быстро навести порядок в армии. Но время было упущено.

В войска зачастили комиссии Наркомата обороны и представители военных округов. В связи с их приездом начинались партийные конференции, на которых речь шла в основном о боеготовности частей и соединений.

Такая конференция состоялась и в 42-й Отдельной механизированной бригаде, бывшей 2-й. И снова упор делался на усиление партийно-политической работы, а не на боевую учебу. Побороть рутину, укоренявшуюся десятилетиями в армии, было не так просто. Пожалуй, единственным человеком, выступавшим на конференции, был майор Гетман, ратовавший за боевую подготовку бригады. Он говорил, что «надо объявить борьбу за каждый час учебного времени», решительно настаивал на том, чтобы армейское командование обратило внимание на состояние техники в ротах и батальонах, а также на парковую службу[33].

Комиссия Военного совета 1-й Особой Краснознаменной армии в традициях того времени отметила, что командование и политотдел бригады проделали большую работу в деле повышения боевой и политической подготовки, а в адрес наркома обороны С. К. Тимошенко направила приветственное письмо такого содержания: «Мы ясно себе представляем исключительную сложность международной обстановки. Все это обязывает нас еще больше работать над всемерным укреплением единоначалия, воинской дисциплины, на этой основе крепить постоянную боевую готовность частей нашей бригады.

Мы заверяем Вас, что в текущем году приложим все усилия к тому, чтобы добиться более высоких показателей в боевой и политической подготовке, и несравненно выше поднимем всю партийно-политическую работу»[34].

Даже несмотря на армейскую рутину, на то, что части постоянно отвлекались на сельскохозяйственные работы по уборке урожая в Михайловском и Ворошиловском районах, Гетману все же удалось добиться увеличения количества часов на боевую подготовку. В бригаде он считался непререкаемым авторитетом, его ценили как военного специалиста, повышали в звании. В октябре 1940 года ему присваивается звание подполковника.

Нельзя оказать, что Андрей Лаврентьевич уделял внимание только боевой подготовке. Будучи членом партийной комиссии бригады, он много работает над вопросами политического просвещения младших командиров и рядового состава. Заглянем в партийно-политическую характеристику, которую ему давали в управлении бригады: «В парторганизации с ноября 1938 года. Политически развит и работает над повышением своего идейно-политического уровня. Идеологически устойчив, отклонений от генеральной линии партии за ним не замечалось. В работе партийной организации принимает активное участие. Партийные задания выполняет своевременно и правильно… Общительный, среди коммунистов и беспартийных пользуется авторитетом»[35].

А это уже другая аттестация, более высокого уровня:

После присвоения звания полковника Андрей Лаврентьевич был назначен командиром 45-й легкотанковой бригады. Его провожали комбриг полковник Н. А. Уколов и полковой комиссар А. М. Гаврилов, желали успешной работы на более высокой должности.

Командовал А. Л. Гетман 45-й бригадой легких танков сравнительно недолго. В марте 1941 года он получает новое назначение — начальника штаба 30-го механизированного корпуса. На этой должности он встретил Великую Отечественную войну.

Воинские эшелоны шли на запад со скоростью курьерских поездов. Уже несколько месяцев на огромном пространстве Советского Союза — от Черного моря до Баренцева — полыхала война. Комдив Гетман то и дело доставал из полевой сумки толстую тетрадь и записывал названия станций, через которые проследовал состав 112-й танковой дивизии. Позади остались Дальний Восток, Сибирь, Урал, приволжские степи, все чаще за окнами вагона мелькали осенние поля среднерусской равнины. Октябрь уже тронул их сухими ветрами и ночными заморозками. В осеннем уборе стояли и леса, привлекая внимание своей неописуемой красотой.

Андрей Лаврентьевич снова и снова возвращался к тем дням, когда закончились бои на Халхин-Голе и 2-я механизированная бригада возвращалась домой. Население Ворошилова-Уссурийского торжественно встречало воинов-победителей. По вечерам в клубах играла музыка, проводились встречи с участниками боев. Постепенно налаживалась жизнь мирного времени. Хлопот, правда, все равно было много — и в то время, когда командовал 45-й легкотанковой бригадой, и когда был начальником штаба 30-го мехкорпуса.

22 июня 1941 года все переменилось. На Дальний Восток пришла тревожная весть: войска гитлеровской Германии атаковали наши границы по всему фронту.

Все ждали, что корпус будет немедленно направлен на Западный фронт, чтобы принять участие в отражении наступления фашистских полчищ. Но Ставка медлила, преднамеренно держала на Дальнем Востоке крупные воинские силы, опасаясь нападения на наши восточные границы союзника Германии — Японии.

Сводки с фронта приходили одна тревожнее другой, а приказа о выступлении все не было. В штаб корпуса стали приходить командиры рот, батальонов и даже полков, клали на стол рапорты с единственной просьбой — направить немедленно на Западный фронт. За плечами у многих — опыт боев на Хасане и Халхин-Голе. Что он мог сказать своим товарищам по оружию? Только одно: будет приказ — мы здесь не задержимся.

Чего скрывать, если и сам начальник штаба просился на фронт. Впоследствии А. Л. Гетман признавался: «Мы рвались на запад, туда, где шли бои. Мы верили, что советские войска остановят и разобьют врага. Однако враг по-прежнему продвигался вперед, хотя темпы его наступления значительно замедлились»[37].

Наступил август. Фронт с трудом сдерживал танковые группы Клейста, Гудериана, Гота и Гвинера, мощными клиньями они врезались в нашу наспех организованную оборону. Шли кровопролитные бои под Смоленском и Рославлем, у Ярцево и Вязьмы. Не лучшим образом складывалось положение на Украине. На северо-западном направлении войска генерал-фельдмаршала фон Лееба, разбив Лужскую оборонительную линию, устремились к Ленинграду.

Гитлер спешил закончить войну до «осеннего листопада». Собственно, он уже считал, что дело сделано, 4 июля 1941 года заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически войну он уже проиграл»[38].

Ему вторил Франц Гальдер, начальник штаба сухопутных войск гитлеровской Германии: «…не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней, конечно, она еще не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы в течение многих недель»[39].

Советские войска не только сковывали движение противника на Восток, но и давали ему достойный отпор. 5 сентября войска Резервного фронта нанесли удар по Ельне и освободили ее. Ельнинская группировка немцев потерпела серьезное поражение, и к 8 сентября ельнинский выступ был ликвидирован.

Но положение на фронте оставалось еще тревожным. Враг рвался к Москве. Чем ближе он подходил к столице, тем ожесточеннее росло сопротивление наших войск. На защиту Москвы с Дальнего Востока, из Западной Сибири и с Урала спешили на фронт новые соединения Красной Армии, которые потом с ходу вступали в бой.

10 августа 1941 года в городе Ворошилов-Уссурийский начала формироваться 112-я танковая дивизия. Формирование ее было поручено полковнику А. Л. Гетману. Командование Дальневосточного военного округа исходило из того, что Андрей Лаврентьевич уже имел боевой опыт, проявил себя на штабной и оперативной работе. В его послужном списке не раз отмечались эти его качества как военного человека.

Всего двенадцать дней понадобилось Гетману и его помощникам — начальнику штаба подполковнику М. Т. Леонову и начальнику политотдела батальонному комиссару В. М. Шалунову, чтобы сколотить крупное соединение — дивизию, которая имела в своем составе 212 танков типа Т-26, 618 автомашин, 22 орудия калибром 76 мм, 16 «сорокапяток» и 8 орудий калибром 30 мм. Личный состав — 6214 человек[40].

Переброска частей началась 21 октября 1941 года. Отправив семью в Барнаул, 23 октября Андрей Лаврентьевич вместе с последним эшелоном покинул Ворошилов-Уссурийский.

4 ноября эшелоны уже двигались по участку железной дороги Сызрань — Рязань. До Москвы оставалось 80 километров. По пути следования полковник Гетман получил предписание Автобронетанкового управления о разгрузке войск на станции Подольск. Познакомившись с ним, он заметил начальнику штаба М. Т. Леонову:

— Все у нас, Михаил Трофимович, идет вроде бы по плану. Через денек-другой будем на месте.

Никто тогда не гадал и не думал, что бой придется принимать прямо на колесах, не добравшись до места назначения. На исходе дня налетела фашистская авиация и подвергла бомбардировке эшелоны. Сразу же захлопали зенитки, десятки пулеметных очередей разрезали морозный ноябрьский воздух. Удару подверглись вагоны, в которых размещалось управление дивизии. К счастью, все обошлось благополучно, если не считать четырех раненых.

На следующий день последовала новая бомбардировка. На этот раз пострадал 112-й автотранспортный батальон. Это случилось на станции Подлипки. В результате вражеского налета были убиты два и ранены восемь человек. Убитых похоронили, раненых пришлось направить в военный госпиталь Рязани и Злобинскую больницу[41].

Наконец эшелоны прибыли на станцию Подольск. Разгрузившись, дивизия рассредоточилась на северной и западной окраинах города. На станцию прибыл офицер связи штаба Западного фронта и передал комдиву пакет. Вскрыв его, Гетман быстро пробежал глазами по листу. Это было предписание командования фронта. 6 ноября дивизия должна была совершить марш по Малоярославецкому шоссе и сосредоточиться в районе населенных пунктов Курилово, Киселево, Окулово, Остафьево, Песье, Иваново и оседлать таким образом Варшавское шоссе.

Всех — от командира до бойца — беспокоило положение на фронте. Сводки Совинформбюро сообщали, что враг подошел совсем близко к Москве и уже с 30 сентября ведет развернутое наступление на столицу. Геббельсовская пропаганда кричала на весь мир о том, что война на Востоке будет победоносно завершена еще до начала зимы. Гитлер по-прежнему хвастался: «Если не возьму к 7 ноября Москву — берите даром Берлин!»

Первые успехи военной кампании вскружили головы гитлеровским генералам. Они бросали в огненную мясорубку сотни тысяч своих солдат и офицеров. В конце сентября 2-я танковая армия, прорвав фронт, заняла Брянск, Орел, вышла на подступы Тулы. 2 октября немцы крупными силами развернули наступление севернее и южнее Смоленска. Вскоре они заняли Калинин, Можайск и ряд других городов Подмосковья. Началась величайшая битва, от результатов которой зависела не только судьба Москвы, но и дальнейший ход Великой Отечественной войны.

Защитники Москвы были полны решимости отстоять свой город. Теперь за него предстояло драться и 112-й танковой дивизии Гетмана. Как только штаб дивизии разместился в поселке Манушкино, на Москву были настроены все приемники. Весть о том, что 6 ноября на станции метро «Маяковская» состоялось торжественное заседание, посвященное 24-й годовщине Октябрьской революции, а 7 ноября прошел традиционный парад войск на Красной площади, облетела все части и подразделения. Возникали митинги, на которых танкисты заявляли, что будут сражаться с врагом, не щадя своей жизни.

Для комдива Гетмана было ясно, что дивизию бросят в бой в ближайшие дни, а может быть, и часы. Точной обстановки на фронте он не знал, не знал, что делается у соседей справа и слева. Генерал И. Г. Захаркин, командующий 49-й армией, в состав которой вошла 112-я танковая дивизия, пока никаких распоряжений не отдавал. Тоже, видимо, выжидал, пока прояснится обстановка.

Каждый день в район Тулы, Серпухова и Подольска прибывали новые воинские соединения. Здесь уже находилась 413-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора А. Д. Терешкова, также сформированная на Дальнем Востоке, 32-я танковая бригада, две кавалерийские дивизии. 5-я гвардейская и 60-я стрелковые дивизии уже приняли боевое крещение. Все говорило о том, что силы Западного фронта готовятся не только к обороне, но и к наступлению.

Мало-мальски прояснилась обстановка на фронте. Стало известно, что оборону дивизия будет держать в районе Серпухова и Подольска. Надо было устанавливать контакты со своими соседями, чтобы выяснить прочность обороны участка. Гетман признавал только личное знакомство с командирами, поэтому в первые же дни нанес «визиты» к пехотинцам и кавалеристам.

Дивизия втягивалась в бои постепенно, причем втягивалась не всем составом, а частями. Так, 11 ноября по приказу Военного совета Западного фронта комдив вынужден был направить в район села Богородское, что в 50 километрах от Серпухова, сначала один взвод танков, затем еще два. Им предстояло совместно с 848-м стрелковым полком отбросить противника из района Суходолы. 13 ноября уже три танковые роты поддерживали наступление 5-й гвардейской и 60-й стрелковых дивизий. Такую «стратегию» трудно было объяснить.

Ворчал и начальник штаба М. Т. Леонов, готовя очередной приказ об откомандировании новых подразделений в распоряжение командования стрелковых частей.

Андрей Лаврентьевич хорошо знал своего начальника штаба, учился с ним в академии механизации и моторизации. Вместе служили на Дальнем Востоке, вместе воевали с самураями. Михаилу Трофимовичу не терпелось ввязаться в серьезную драку, чтобы нанести фашистам значительный урон на участке фронта, который обороняла 112-я танковая дивизия.

Однако вскоре ситуация изменилась: дивизия была передана в состав конно-механизированной группы генерал-майора П. А. Белова. Сразу же почувствовалось, что затевается крупная наступательная операция. Об этом можно было судить хотя бы по тому, что в группу вошли 2-й кавалерийский корпус, 112-я танковая и 415-я стрелковая дивизии, две танковые бригады, полк гвардейских минометов и другие части[42].

С генералом Беловым Гетман никогда не встречался, услышал о нем лишь здесь, под Москвой: Павел Алексеевич — участник Гражданской войны, окончил Военную академию, был инспектором кавалерии Красной Армии. С самого начала войны командовал 2-м кавалерийским корпусом. С ним предстояло встретиться и обсудить планы участия дивизии в боевых действиях конно-механизированной группы.

Начинались тяжелые бои. Гитлеровское командование готовилось взять реванш за неудачи с первой попытки овладеть советской столицей. Объявив о втором «генеральном» наступлении, оно стянуло на московское направление крупные силы — 51 дивизию, в том числе 13 танковых и 8 моторизованных. Это все же меньше, чем в период сентябрьского и октябрьского наступления (75 дивизий). Вермахт к этому времени понес чувствительные потери на Восточном фронте, сопротивление же на Восточном фронте значительно возросло.

Ставка, разрабатывая планы по отражению натиска гитлеровских войск, исходила из того, что немцы, скорее всего, ударят из района Волоколамска и от Тулы на Каширу. У Волоколамска планировалось использовать соединения 16-й армии К. К. Рокоссовского с приданными ей танковыми частями и кавалерийским корпусом генерала Л. М. Доватора, а у Серпухова — войска 49-й армии генерала И. Г. Захаркина, танковую дивизию полковника Гетмана и кавкорпус генерала П. А. Белова[43].

С замыслом командования А. Л. Гетман должен был познакомиться в штабе конно-механизированной группы. Он отправился на встречу с генералом Беловым.

Фронт готовился к отражению атак противника. У Серпухова еще продолжались работы по укреплению оборонительных рубежей, саперы строили доты, жители близлежащих городов и деревень рыли окопы и противотанковые рвы. На одних участках обороны строительные работы были закончены, на других — только начинались. Позже в своих воспоминаниях Гетман написал: «Для тех, кто знал Подмосковье раньше, сразу бросились в глаза происходящие здесь изменения. Еще недавно, будучи слушателем бронетанковой академии, я вместе с товарищами исходил и изъездил эти места, отрабатывал элементы тактики. Теперь вокруг гремела артиллерийская канонада, шли жестокие бои на земле и в воздухе, десятки тысяч москвичей — женщин, стариков, подростков — рыли окопы, строили укрепления на подступах к столице. Все танкисты-дальневосточники стремились поскорее скрестить оружие с ненавистным врагом, приготовившимся к новому прыжку на Москву»[44].

Встреча с генералом Беловым была непродолжительной, зато его начальник штаба полковник М. Д. Грецов уделил танкисту достаточно много внимания. Он довольно подробно объяснил план предстоящего наступления, заключавшийся в следующем: конно-механизированная группа должна в полосе 49-й армии прорваться в тыл к немцам и разгромить 13-й армейский корпус. Особые надежды командование группы возлагало на танковые соединения. Именно от их удара будет зависеть успех всей операции. «Приказ о наступлении, — сказал начальник штаба, — дивизия получит в ближайшие часы».

Возвратившись в Манушкино, Гетман сразу же провел короткое оперативное совещание с работниками штаба дивизии и командирами полков и батальонов, на котором объявил о предстоящем выступлении, штаб сразу же ожил, началась деловая суета.

От Белова появился вестовой с приказом — вывести дивизию в район населенных пунктов Небогатово, Калугино, Шатово. При движении иметь впереди разведывательный батальон, фланги прикрыть зенитным и артиллерийским батальонами.

К вечеру 15 ноября полки вышли лесными массивами к правому берегу реки Протвы и сосредоточились у сел Романовна, Калугино, Станки и Павловка. Штаб разместился в деревне Нижне-Шахлово.

Гетман считал, что в бой вступать придется с ходу, при движении к реке Протве разведка столкнулась с немецким пехотным полком, но он ушел в район Екатериновки и Малеево. Теперь надо было ждать приказа из штаба конно-механизированной группы.

В дивизию прибыл сам Белов. Он только что побывал в 415-й стрелковой дивизии, проверил состояние ее боеготовности. Теперь заглянул к танкистам. Андрей Лаврентьевич коротко доложил: материальная часть дивизии в полном порядке. На марше выхода из строя танков и автомашин не было. Все полки боеспособны!

После доклада комдива генерал Белов предпочел лично убедиться в боеспособности танковых полков и батальонов. Состоянием техники остался доволен, но очень сожалел, что дивизия вооружена только легкими танками, в то время как немцы имеют в основном танки среднего класса. Судя по всему, он возлагал больше надежды на 31-ю и 145-ю танковые бригады, там все машины были новые — Т-34 и КВ.

Однако оказалось, что у комбрига 145-й танковой генерал-майора М. Д. Соломатина в строю было до полутора десятков танков, у комбрига 31-й бригады полковника А. Г. Кравченко — и того меньше. Значительная часть машин не прибыла на исходный рубеж из-за поломок, отсутствия запасных частей, а также из-за задержки в пути колонны с горючим.

Выходило, что в сравнении с другими соединениями 112-я танковая дивизия в плане боевой подготовки выглядела предпочтительнее, и Белов отметил: «Лучшее впечатление произвела 112-я танковая дивизия. Она тоже была создана недавно, в сентябре, тоже еще не участвовала в крупных боях. Но подразделения ее оказались более сколоченными. Плохо только, что она вооружена устаревшими танками Т-26, Т-60 и БТ. Броню их снаряд пробивает сравнительно легко»[45].

Белов планировал начать наступление немедленно, но командующий Западным фронтом Т. К. Жуков отложил его на один день, дал возможность подготовиться 16-й армии К. К. Рокоссовского, справедливо считая, что наступление сразу на двух участках — под Волоколамском и Серпуховом — помешает противнику маневрировать своими резервами.

Наступление началось 16 ноября 1941 года. Танковой дивизии ставилась задача: захватить переправы на реке Протве на участке Тиньково и Караулово, войти в прорыв со стрелковыми и кавалерийскими частями[46].

На исходном рубеже уже находились 124-й, 125-й танковые и 112-й мотострелковый полки. В резерве комдив оставил лишь две роты — танковую и мотострелковую.

В 6.30 последовал сигнал к атаке. Все вокруг ожило: где-то грохотала артиллерия, из перелесков и оврагов выскакивали быстроходные БТ, именуемые в солдатской среде «бэтушками», цепи мотострелков устремились к Протве.

С командного пункта Гетман наблюдал, как разворачивается бой за переправу у Тиньково. Пока все складывалось нормально, немцы откатывались от реки, покидая одну позицию за другой.

Накал боя нарастал. К вечеру мотострелковые части под командованием майора Салаха Танеева встретили сильное сопротивление противника. Из села Кременки немцы вели мощный минометный огонь, затем бросили несколько групп бомбардировщиков. Мотострелки отошли к Боровне.

Замедлилось продвижение и танков. Командиры полков Скуба и Меньшов доносили о том, что попали под сильный артиллерийский и минометный огонь. На минных полях потеряно несколько машин. Лесные массивы не позволяют найти обходные пути.

Только теперь Гетман понял, что конно-механизированная группа столкнулась с большими резервами противника, о которых не знала фронтовая разведка. Дело в том, что из-за секретности операции, запланированной Западным фронтом, запрещалось вести разведку силами танковой дивизии и кавалерийского корпуса. Фронтовая разведка заверила Белова, что на линии прорыва находятся всего четыре батальона пехоты и небольшое количество артиллерии. Только после захвата в плен офицера из 13-го армейского корпуса выяснилось, что немцы имеют здесь 17, 137 и 260-ю пехотные дивизии. Это — первый эшелон, во втором эшелоне было еще несколько дивизий.

На Протве противник создал не только сплошную, но и глубоко эшелонированную оборону, деревни были обнесены колючей проволокой, на подступах к ним — сплошные минные поля. Каждую позицию пришлось «прогрызать» в полном смысле этого слова.

17 и 18 ноября части 112-й танковой дивизии были втянуты в бой на широком участке фронта. Наступлению сильно мешала гитлеровская авиация. Наши же войска авиационного прикрытия практически не имели, а 112-й зенитный дивизион охватить фронт был не в состоянии. Белов и Гетман несколько раз запрашивали Военный совет 49-й армии, просили прикрыть войска хотя бы эскадрильей самолетов. Вместо авиации командарм придавал лишь небольшие артиллерийские силы «для развития наступления».

Как ни трудно было, но противника удалось потеснить. Танковая дивизия Гетмана и кавалерийская дивизия генерал-майора В. К. Баранова достигли дороги Малеево — Кременки. Эти успехи дались ценою немалых потерь. Только в танковой дивизии они составили 417 человек. К тому же сгорело 38 танков, было подбито 32. На поле боя осталось 20 автомашин[47].

Вначале полковник Гетман сомневался в том, будет ли толк от совместных действий танков и конницы. Но такая тактика в какой-то мере оправдывала себя. Эскадроны скрытно проникали во вражеский тыл и завязывали бой с противником, тем временем с фронта наносили удар стрелковые и танковые части.

Танковая дивизия приобретала боевой опыт, крепла день ото дня. Отдельные неудачи заставляли Гетмана постоянно менять тактику боевых действий. На фронтовую разведку он уже не полагался, ее стали вести ротные, батальонные и полковые разведгруппы. Приказом комдива был создан разведывательный батальон во главе с майором А. П. Пальцевым.

Андрей Лаврентьевич — сторонник единоначалия, но, когда нужно было принять важное решение, он всегда приглашал к себе своего помощника полковника П. Ю. Михайлова, начальника штаба М. Т. Леонова и комиссара З. М. Шалунова. На таких совещаниях всегда присутствовал командир разведбата майор Пальцев.

Своей разведке комдив доверял больше, чем фронтовой, — и не потому, что она «своя», а потому, что добывала всегда свежую информацию. Обстановка на фронте менялась с каждым днем и даже с каждым часом, и знать, что там происходит, было архиважно.

Разведчики аккуратно делали свое дело, хотя не раз оказывались в тяжелейшем положении. Однажды небольшая группа разведбата прорвалась в тыл к немцам, захватила «языка» и возвращалась к себе в дивизию. Ночью поднялась пурга, не видно ни зги. Разведчики сбились с пути и оказались в селе Веселом. Ветер доносил до боли знакомую мелодию «Из-за острова на стрежень…». В крайней избе кто-то крутил пластинку. Отчетливо слышалось:

Обрадовались: свои. Представлялась возможность обогреться и обсушиться. Вдруг раздался окрик немецкого часового: «Хальт! Хэнде хох!» Стало ясно: напоролись на немцев. Часового убрали ударом ножа, но он успел выстрелить. Поднялся невообразимый переполох. Из соседних домов выскакивали немецкие солдаты. Завязался бой. Разведгруппу спасли мотострелки, давно ожидавшие ее возвращения.

На следующий день, отоспавшись и отогревшись, разведчики шутили: «Надо же так опростоволоситься, на свою же, русскую, песню попались!» Этот случай послужил хорошим уроком: «Не зная броду, не суйся в воду».

Село Веселое было отбито у немцев 18 ноября совместными действиями танкистов и частей 5-й кавалерийской дивизии. Теперь предстояло разгромить противника в селе Троицком. Гетман надеялся потеснить врага, и здесь, однако, эти надежды не оправдались. «Действия частей дивизии застопорились по причине невозможности прохода через большой лес, — записал в журнале боевых действий начальник штаба М. Т. Леонов. — В результате этого танки несли большие потери и не могли поддержать действия пехотных подразделений.

Танковые подразделения обоих полков продвигались по проделанной просеке при выходе к линии фронта, дорога Малеево — Троицкое уничтожена противотанковыми орудиями. Наша 76-миллиметровая артиллерия 112-го артиллерийского полка была стеснена в лесу и эффективных действий дать не могла.

В результате боя к исходу дня 19.11.41 г. части дивизии вперед не продвинулись и остановились на прежнем рубеже. Данный рубеж круглые сутки обстреливался минометным огнем противника»[48].

Неудача у села Троицкое не обескуражила комдива. Выход из тупикового положения найден. По лесным тропинкам танки удалось вывести в поле, где они получили оперативный простор. Наступление продолжалось. Успешно действовали танковые и мотострелковый полки, рассеивая подчас превосходящие силы немцев, фронтовая печать в эти дни писала о смелости командира танкового батальона Н. Ф. Самары, неоднократно штурмовавшего вражеские доты; о мужестве и бесстрашии младшего сержанта И. А. Мажегова, много раз водившего в атаку свою боевую машину, подбившего вражеский танк, противотанковое орудие и три станковых пулемета; об умелых действиях артиллериста старшего лейтенанта Л. И. Гуреева, под командованием которого были разгромлены две немецкие батареи и несколько пулеметных гнезд.

Неожиданные удары танковых и кавалерийских частей заставляли противника переходить от наступления к обороне, перегруппировывать свои силы, используя для этой цели не только армейские, но и фронтовые резервы. Командование 4-й немецкой армии докладывало в Генштаб о том, что 16–18 ноября 1941 года «вследствие больших успехов, достигнутых противником на правом фланге, оно оказалось вынужденным ввести в бой резервы, сосредоточенные в тылу для намеченного на завтра наступления и поэтому не в состоянии перейти в наступление в районе между р. Москва и р. Ока»[49].

Немецкое командование вовсе не отказалось от наступления на Москву. Оно лишь искало слабые места в нашей обороне, готовясь нанести решающий удар, чтобы охватить столицу «большими клещами» силами 3-й, 4-й танковых групп и 9-й армии. Эти силы должны были действовать на северо-западе, на юге, в районе Тулы, 2-я танковая армия Гудериана с приданными ей пехотными дивизиями имела целью прорваться к Кашире и Серпухову, затем — к Коломне. Танковые клинья должны сомкнуться в районе Ногинска и Орехово-Зуева.

В планах гитлеровского командования при наступлении на Москву были и «малые клещи». Командующий 4-й полевой армией фельдмаршал Клюге, создав на флангах два ударных кулака, замышлял начать наступление у Можайска и Серпухова, чтобы обойти советскую столицу и замкнуть кольцо окружения в районе Кунцево.

Правда, этот план был нарушен во второй половине ноября в результате контрударов 16-й, 49-й армий и конно-механизированной группы генерала Белова.

24 ноября резко обострилась обстановка в районе Венёва. Армия Гудериана, развивая наступление в северо-восточном направлении, устремилась к Оке с целью захватить переправы. Нависла угроза над Каширой, важным промышленным районом Подмосковья, в котором находились такие важные объекты, как ГЭС, железнодорожный мост через Оку, Ожерельский железнодорожный узел. Захват этого района открывал немцам дорогу на Москву.

Командующий Западным фронтом Г. К. Жуков решил бросить на этот участок танковую дивизию Гетмана, кавкорпус Белова и несколько пехотных дивизий.

25 ноября Гетман был вызван в штаб 49-й армии. Командарм И. Г. Захаркин поставил перед ним новую задачу: совместно с конниками генерала Белова защищать Тулу от ударов танков Гудериана.

В связи с резким изменением обстановки в полосе 50-й армии генерала И. В. Болдина, защищавшей Тулу и Венев, а в последующем сдаче Венёва, следовало ожидать наступления немцев в этом направлении. Танки Гудериана остановились в 8 километрах от Мордвеса.

Дивизию пришлось выводить из боя под Серпуховом и направлять в район Каширы. «В этот же день, — вспоминал Андрея Лаврентьевич, — я получил приказ вывести главные силы 112-й танковой из боя и направить их под Каширу для обороны города и Каширской электростанции. Туда же перебрасывался кавкорпус генерала П. А. Белова»[50].

Форсировав Оку по железнодорожному мосту южнее Серпухова, танки двинулись вдоль южного берега реки и вскоре достигли села Иванькова, что в 15 километрах от Каширы. Село обезлюдело, его жители и местные учреждения были эвакуированы, работала лишь контора связи с единственным работником В. И. Самошиным, который помог наладить связь со штабом Белова в Кашире и штабом Болдина в Туле.

Гудериан бросил 17-ю танковую дивизию на Каширу, а часть сил — под Тулу, пытаясь с севера перерезать шоссе, ведущее на Москву. Кроме 17-й танковой дивизии, под Каширой действовала и танковая группа полковника Эвербаха.

Войска 49-й и 50-й армий, а также конно-механизированная группа Белова прикрывали Москву с юга, а удержание Каширы, Серпухова и Тулы было составной частью общей задачи.

Чтобы удержать рубеж от Каширы до Озер, конно-механизированной группе придана 173-я стрелковая дивизия и 15-й полк гвардейских минометов. «Этих сил, — считал командарм И. Г. Захаркин, — было достаточно для выполнения боевой задачи».

Утром 27 ноября дивизия Гетмана столкнулась с танками и пехотой противника, неоднократно пытавшегося овладеть селом Иваньково. Немцы потеряли более десятка танков и бронемашин, но продолжали атаковать. Зенитчики, прикрывавшие войска с воздуха, сбили «Хейнкель-III», два самолета повредили. Летчика со сбитого самолета удалось захватить в плен. После допроса комдив распорядился отправить его в разведывательный отдел 49-й армии[51].

Во второй половине дня неожиданно последовало распоряжение генерала И. Г. Захаркина: перейти в наступление в восточном направлении, уничтожить противника короткими контратаками, прикрыть дорогу на Серпухов[52].

Приказы и распоряжении в дальнейшем сыпались как из рога изобилия: то от командующего 49-й армией, то от командира кавалерийского корпуса. Естественно, это мешало наступлению на каком-то конкретном направлении. Генерал П. А. Белов впоследствии вынужден был признать: «Этой дивизии (112-й танковой. — В. П.) приходилось буквально разрываться на части, чтобы выполнить указания Захаркина и мои. Я считал, что для успешного развития операции эта дивизия должна нанести удар всеми силами во фланг противнику, способствовать окружению немцев. А Захаркин берег танкистов на тот случай, если немцы прорвутся близ Иванькова и двинутся к Серпухову. Поэтому один полк 112-й танковой дивизии, имевший до сорока танков, он держал в резерве, а другой, ослабленный в предыдущих боях, „уступал“ мне. Такое половинчатое решение распыляло средства, которых и без того было немного»[53].

Два последующих дня дивизия вела непрерывные бои. Перегруппировав свои силы, Гетман наносил удар то в одном, то в другом месте. Ему удалось выйти на рубеж сел Кунеево, Михайловское, Поповка. Здесь решено было остановиться, осмотреть машины, дать короткий отдых бойцам. На пути лежало село Нефедьево, в котором, по данным разведки, немцы сосредоточили до 30 средних танков и мотопехоту. Брать село решено было двумя группами, во главе которых поставлены опытные командиры танковых рот Жуланов и Арецкий. Каждой группе придавались мотострелковые подразделения, саперы, противотанковые орудия и радиостанции. Но двигаться предстояло разными маршрутами.

30 ноября передовой отряд Жуланова атаковал Нефедьево. Немцы ответили сильным огнем противотанковых орудий. Отряд вынужден был отойти к селу Павловское, где занял круговую оборону.

С ночи разыгралась пурга. Утром 1 декабря полтора десятка немецких танков с мотопехотой на борту, воспользовавшись непогодой, атаковали село Павловское. Жулянов принял бой. Треск пулеметов и автоматов сливался с неистовым воем метели. Вражеские пехотинцы, просочившись к центру села, подожгли несколько домов. Бой усиливался. Потеряв три танка и два противотанковых орудия, командир отряда принимает решение отойти к оврагу, который вел к реке Беспута.

Узнав о тяжелом положении передового отряда, Гетман направил на помощь Жулянову батальон 125-го танкового полка во главе со своим заместителем П. Ю. Михайловым. Батальон пробился к реке и с ходу вступил в бой. Три часа сражались танкисты, отбиваясь от наседавшего врага. Без потерь не обошлось. Семь Т-60 осталось на крутых склонах оврага, в том числе два танка управления дивизии[54].

Понес потери и противник. Несколько танков с крестами на борту застыли на заснеженном поле, около сотни солдат и офицеров полегли по обе стороны дороги.

В бою был ранен полковник Михайлов, которого срочно отправили в тыловой госпиталь. Главное — противник был остановлен. А командир второго отряда Арецкий продолжал наступать, затем отбил у немцев село Кунеево.

Бои под Каширой не затихали. Для закрепления успеха на занимаемом рубеже командарм И. Г. Захаркин передал Гетману в оперативное подчинение 35-й и 127-й танковые батальоны, а также 21-й гвардейский минометный дивизион. Теперь стало значительно легче сдерживать противника.

Слаженные действия танковой дивизии и конного корпуса сказались на результатах боев. В конце ноября 1941 года была разгромлена пятницкая группировка противника, освобождено несколько сел, в том числе Тепловка и Пятница. Угроза Кашире миновала.

Немецкое командование вынуждено было признать: «Вследствие шквальной атаки красных со стороны Каширы мы вынуждены перейти к обороне, и пока невозможно установить связь с танковыми силами южнее Каширы»[55].

Пройдут годы, а память будет возвращать Гетмана в прошлое. О боях под Каширой он напишет: «В этих боях дивизия, взаимодействуя с 1-й гвардейский Ставропольской кавалерийской дивизией генерала В. К. Баранова и со 173-й дивизией ополченцев-москвичей, нанесла большой урон врагу. Не обошлось без потерь и с нашей стороны. Пали смертью героев отважный комиссар танкового батальона младший политрук А. Е. Шамов, командир танкового взвода младший лейтенант комсомолец А. Ф. Андреев, ранен отважный наводчик орудия красноармеец И. И. Глистенко, мой заместитель полковник П. Ю. Михайлов и многие другие герои боев под Каширой»[56].

Общее положение под Москвой в декабре 1941 года оставалось еще напряженным. Наши войска оставили Солнечногорск, Истру, в районе Яхромы гитлеровцы форсировали канал Москва — Волга. Танковые и пехотные дивизии врага прорывались к столице на елецком, нарофоминском и других направлениях.

Однако удары немецких армий слабели с каждым днем. Генерал Гальдер отметил в своем дневнике: «28 ноября обнаружены переброски войск с севера под Тулу. Русские предприняли сильную контратаку из района Каширы.

29 ноября 1941 года перед 2-й танковой армией отмечено усиление сопротивления противника в районе Каширы. В этом районе наши авангарды (17-я танковая дивизия) вынуждены были отойти…»[57]

Немцы окончательно выдохлись, и Ставка Верховного Главнокомандования приказала Западному, Калининскому и правому крылу Юго-Западного фронтов в начале декабря перейти в контрнаступление. И хотя перевеса сил создано не было, тем не менее задача у наших войск заключалась в том, чтобы нанести противнику сильные удары и отбросить подальше от Москвы.

Но под Тулой еще шли тяжелые бои. Немцы надеялись взять город и продолжать наступление на Москву. Только надежды эти были уже призрачными. Здесь тоже наши войска переходили в наступление.

Разгромленные под Каширой немецкие войска отошли к Мордвесу, они имели до 50 танков и до полка пехоты. Выкуривать отсюда их предстояло частью сил конно-механизированной группы и стрелковой дивизии полковника А. К. Богданова.

В оперативном подчинении у генерала П. А. Белова оставались 9-я танковая бригада полковника И. Ф. Кириченко и танковый отряд из 22 боевых машин полковника М. Д. Грецова. Они должны быть задействованы в боях за Мордвес, а частям Гетмана ставилась задача: разгромить немецкие гарнизоны в селах Хреново, Верхне-Редьково, в дальнейшем наступать на Лошаково, Дробино, Оденьково. Эти села, по донесениям разведки, превращены в опорные пункты, танки зарыты в землю, на окраинах — противотанковые батареи.

2 декабря Гетман стянул свои части к селу Аннинка. Отсюда совместно с 1313-м стрелковым полком ему предстояло начать наступление.

Танковую атаку решено было начать после хорошей артиллерийской подготовки. По частям разослан приказ: начало атаки в 15.00.

Артподготовка, длившаяся 40 минут, нарушила систему немецкой обороны, и атака с самого начала развивалась успешно. Сплошной линии фронта на этом участке не было, но Андрей Лаврентьевич предупреждал командиров батальонов и полков о том, что немцы могут в таких условиях преподнести любой сюрприз. Он имел в виду танковые засады.

Без потерь освобождены села Марчуш и Верхне-Редьково. Успешно наступали танкисты и в последующие два дня. На исходе дня 4 декабря на КП комдива появился офицер связи из штаба 49-й армии с приказом: резко изменить маршрут движения с Княжеской Слободы на Шульгино[58].

Это связано было с тем, что немцы прорвали нашу оборону на левом фланге армии и стали выходить к шоссейной и железной дорогам, связывавшим Тулу с Москвой. Одновременно возникала угроза и Серпухову.

На шоссе Гетман поставил надежный заслон — 124-й танковый полк полковника Меньшова, остальные силы дивизии сосредоточил у станции Шульгино. Части заняли круговую оборону. Схватка с противником предстояла тяжелая: у немцев было 50 танков.

Перед боем комдив решил провести осмотр материальной части и ремонт техники. Почти месяц дивизия находилась в боях, за это время танки прошли сотни километров, не меняя масло в моторах. Порядок в танковых частях — это только так говорится, но танк, как и любая машина, требует ухода. Даже маленькая поломка в бою может обернуться большой бедой.

Вместе с командиром 125-го полка Максимом Скубой Гетман прошел вдоль строя «бэтушек», задавая экипажу единственный вопрос: «Претензии к технике есть?» Если машина была в порядке, хвалил командира и механика, шел дальше. Неожиданно остановился у Т-60, поднялся на борт, втиснул через люк свое грузное тело и сел вместо механика-водителя за рычаги управления. Затем резко тронулся с места, сделал круг, как на полигоне, и так же резко остановился. Уже на земле бросил экипажу и командиру полка: «Порядок».

Убедившись, что машины еще выдержат новые нагрузки, комдив отдал приказ о наступлении. Прежде чем сбить немцев с шоссе Тула — Серпухов и вытеснить с железнодорожной станции Ревякино, нужно было занять ряд сел: Користво, Клейменово, Никольское и Баранцово. Сначала в этот район ушел разведывательный батальон майора Пальцева, за ним — мотострелки и артиллеристы.

Несколько дней шли бои, как позже писал Гетман, «без передышки, без единой остановки». Советские войска громили остатки 3-й и 4-й танковых дивизий и полка СС «Великая Германия». Вскоре немцы были выбиты из сел Кострово, Малахово, Щепотьево, Никольское и Клейменово. На дорогах они бросали свою технику, грузовые и легковые машины, мотоциклы — их нечем было заправлять. Разведчики майора Пальцева захватили средний танк, 3 штабных машины, пулеметы, винтовки и другое военное имущество[59].

Успешно действовали не только танкисты Гетмана, но и кавалеристы генерала Н. С. Осликовского. Иногда действовать приходилось совместно. Кавалеристы с лошадей пересаживались на броню танков. Десанты захватывали населенные пункты, обходя Мордвес и отрезая противнику путь отхода в южном направлении.

Немецкое командование болезненно реагировало на любой наш успех, особенно пугал немцев прорыв линии фронта и удары по их коммуникациям. Все явственней ощущался провал гитлеровского наступления на Москву, хотя фюрер продолжал бросать в бой последние резервы.

Под Мордвесом противник, не считаясь с потерями, бил в лоб, стараясь сохранить за собой укрепленный район, а под Тулой два немецких корпуса (23-й и 24-й) прилагали все усилия, чтобы окружить и разгромить 50-ю армию генерала И. В. Болдина.

Только усилия немцев были напрасными: заслоном на их пути встали советские войска. 7 декабря 112-я танковая дивизия вела бои на линии Слободна — Грызлово. Гетман носился на вездеходе от полка к полку, от батальона к батальону. Прибыв в разведывательный батальон, приказал майору Мальцеву разгромить диверсионные группы немцев, появившиеся на шоссе Серпухов — Тула. Несколько танков и дивизион артиллерии, приданные разведчикам, быстро сделали свое дело, а к 15.00 наши части заняли Грызлово. Вечером командарм И. Г. Захаркин доносил Т. К. Жукову: «Дорога на Тулу от противника очищена, с частями Болдина в этом районе связь установлена. 112-я танковая дивизия ведет бои в районе Ревякино»[60].

В этот день немцы были выбиты и из Мордвеса. Бросая технику и вооружение, они откатывались к Венёву.

Разгромы немцев под Тулой и Мордвесом, может, и не столь масштабны в череде будущих сражений, но они стали важными звеньями в декабрьских наступательных боях под Москвой. Это были первые наши победы. Через несколько дней газета «Правда» писала: «Кавалеристы командиров В. К. Баранова и Н. С. Осликовского, пехотинцы полковника Богданова, танкисты полковника Гетмана окружили Мордвес и, совершая марши ночью, в пургу и туман, последовательно выбивали немцев из избранных ими пунктов сопротивления. Упорство противника, расшатанное ударами под Пятницей, было окончательно сломлено под Мордвесом»[61].

Бои затихли. Намаявшись за день, комдив Гетман прилег отдохнуть. Не раздеваясь, он так и уснул в штабе у жарко натопленной «буржуйки». Спать, однако, не пришлось, среди ночи позвонил командарм Захаркин. Зная, что комдив весь день находился на передовой, генерал извинился за то, что не дал отдохнуть, и тут же приказал взять станцию Ревякино. Пояснил:

— Немцы отступают, придерживаясь шоссейных и железных дорог. На станции у них сил немного — до батальона пехоты и около двадцати танков. Сможешь?

— Постараюсь, товарищ командующий!

Станция Ревякино была взята к четырем часам утра 8 декабря.

Танкисты во взаимодействии с 340-й стрелковой дивизией неожиданно обрушились на противника, смяли его оборону, разбили узлы сопротивления. Большую помощь наступающим оказал батальон тяжелых танков КВ под командованием майора И. И. Гусаковского.

Здесь, на тульской земле, состоялось знакомство полковника Гетмана с майором Иосифом Гусаковским, впоследствии ставшим крупным военачальником, генералом армии. После боя за совхоз «Ревякинский» и станцию Ревякино они расстанутся, но не надолго. В 1942 году встретятся снова и пройдут одной дорогой от Москвы до Берлина.

8 декабря 1941 года пришла шифрограмма из штаба 49-й армии о переподчинении 112-й танковой дивизии 50-й армии. Полковнику Гетману и батальонному комиссару Шалунову предписывалось выехать в Тулу для получения новой задачи[62].

Командарма И. В. Болдина в Туле не оказалось: вместе с командующим артиллерией армии К. Н. Леселидзе он срочно выехал на фронт. Танкистов принял начальник штаба полковник В. Е. Аргунов. В непродолжительной беседе выяснилось, что 112-й танковой дивизии предстоит теперь прикрывать Тулу. Положение в городе оставалось еще чрезвычайно напряженным.

Аргунов вкратце изложил планы дальнейшего наступления по ликвидации группировки войск Гудериана: командование фронта создавало подвижную группу из 340-й стрелковой дивизии Мартиросяна, частей Лаптевского боевого участка генерала Попова и 112-й танковой дивизии. Силы этой группы предназначались для удара с севера, другие соединения 50-й армии должны наступать с юга. Встречным ударом планируется разгромить противника и отбросить его от стен Тулы.

В Туле Гетман задержался до позднего вечера, в дивизию решено было ехать на следующий день. Чтобы скоротать время и отдохнуть, предстояло найти хотя бы какое-нибудь пристанище. О гостинице мечтать не приходилось — забиты ранеными. Спасибо Аргунову — дал адресок…

Хозяином квартиры оказался пожилой рабочий-оружейник. Он нисколько не удивился приходу военных. За чаем старик рассказал о том, как в начале блокады рабочие эвакуировали на восток оборудование, чтобы оно продолжало работать на победу. Сожалел: не взяли его на Урал. Теперь он в одном из цехов оружейного завода делает боеприпасы.

На вопрос Шалунова: «Как жил город все это трудное время?» — ответил коротко: «Обычно. Тулу ведь никто и никогда не побеждал — ни в Отечественную войну 1812 года, ни в Гражданскую. И немцы ее не возьмут!»

Разговор с ночным собеседником надолго запомнился, и Андрей Лаврентьевич вернулся к нему спустя много лет. Готовя очерк об обороне Тулы, он написал: «Мне было очень приятно слушать слова уверенности в победе, твердости и высоком патриотизме. Я в этот же день рассказал об этом разговоре на совещании командиров и комиссаров частей дивизии, попросил, чтобы довели его до всего личного состава. Любовь и уважение к тулякам остались у меня и по сей день»[63].

Утром 10 декабря бронетранспортер комдива, завихряя снежную пыль, катил в сторону Лаптева, куда уже стягивались танковые части и стрелковые подразделения. Хорошо, если командование даст на подготовку к наступлению хотя бы сутки! За это время предстоит проверить материальную часть, дать возможность людям отдохнуть, помыться в бане, написать родным письма. Передышки между боями случались редко, и каждый командир и боец старался с пользой употребить свободную минуту.

День выдался шумный, хлопотливый. Пока работники политотдела проводили в подразделениях партийные и комсомольские собрания, Андрей Лаврентьевич, улучив удобный момент, взялся писать письмо своей семье. Совсем недавно получил от жены первое письмо. Она писала, что работает врачом детской поликлиники в Барнауле. Мать и дети здоровы. Это ли не радость для фронтовика!

Письмо так и не удалось закончить: в штабе появился офицер связи с пакетом от командующего 50-й армии генерала И. В. Болдина. Это был приказ о наступлении, гласивший: «217-й стрелковой дивизии и 112-й танковой дивизии с двумя батареями 447-го тяжелого артполка, 34-м отдельным гвардейским минометным дивизионом („катюш“), отрядом полковника Ющука (32-я танковая бригада) наносить главный удар в направлении Струково, Ясная Поляна, Щекино; во взаимодействии с 290-й и 154-й стрелковыми дивизиями уничтожить противника в районе Косая Гора, ближайшая задача — овладеть Ясной Поляной и к исходу 11 декабря 1941 года занять Щекино»[64].

Значит, завтра снова в бой. Андрей Лаврентьевич взял недописанное письмо в Барнаул, сложил листок вчетверо и сунул в нагрудный карман — после боя допишет. С начальником штаба Леоновым написал приказ по дивизии и тут же с вестовыми отправил по частям. На сон оставалось несколько часов.

Утро 11 декабря было морозным и ветреным. Снежные сугробы, словно волны в море, искрились под лучами восходящего солнца. Полки готовы были двумя колоннами двигаться на исходные позиции по маршруту — северная окраина Тулы, совхоз «Мясново», Одоевское шоссе, Михалково[65].

Связавшись по рации с командиром 217-й стрелковой дивизии полковником К. П. Трубниковым, Гетман уточнил положение его частей, обсудил детали взаимодействия в бою, пожелал ему успеха.

В 9.00 две дивизии — танковая и стрелковая — перешли в наступление. Уже с первых минут разгорелся жаркий бой. Противник оказывал упорное сопротивление. Немцы любой ценой старались задержать наши войска у Тулы, закрепиться на рубеже Калуги, Белёва и Мценска. Именно здесь находилась объявленная Гитлером «последняя» линия отхода танковой армии Гудериана.

Целый день продолжался бой за деревню Струково. Противник занял здесь круговую оборону, вел яростный ружейно-пулеметный и минометный огонь. Как только наши танки подходили к роще, что в 500 метрах от деревни, в бой вступала противотанковая артиллерия.

Вечером командарм И. Г. Захаркин возвратил в состав дивизии 112-й мотострелковый полк майора Танеева, который сразу же был направлен в район боевых действий.

Комдив знал, что полк только что вышел из боя и бросать его из огня да в полымя, не дав ему собраться с духом и привести себя в порядок, было нецелесообразно, но другого выхода не было, поэтому он не приказывал, а просил майора поддержать пехоту полковника Трубникова, которая никак не может расчистить путь нашим танкам. Ночь прошла в непрерывной перестрелке с обеих сторон, а утром началась новая атака. Артиллерия 112-го полка произвела огневой налет на позиции гитлеровцев. Едва затихли взрывы, как вперед пошла пехота, с противоположной стороны обойдя Струково, ударили танки подполковника Скубы.

К 12 часам деревня была взята. По ходу наши части разгромили немецкий гарнизон в Михалково. Противник начал поспешно отходить к югу.

Фронтовые сводки тогда сообщали: «В течение 11 декабря наши войска вели бои на всем участке фронта. Особенно упорное сопротивление оказывал противник южнее и юго-восточнее Тулы, цепляясь за многочисленные опорные пункты. На этом участке противник успел построить большое количество дерево-земляных укреплений. Пользуясь ими и часто предпринимая контратаки, немецко-фашистские войска пытались задержать продвижение наших войск…

Только за два дня боев часть т. Гетмана захватила 4 танка, 44 автомашины, 11 мотоциклов, 1 станковый пулемет, 2 миномета, 5 тыс. гранат и много других трофеев»[66].

Немецкая оборона разваливалась, хотя Гудериан надеялся отвести свои войска в район рек Шат, Дон и Упа, откуда, собравшись с силами, снова двинуться на Москву. Но фронтовая обстановка складывалась уже не в его пользу. Начавшееся 6 декабря общее наступление советских войск успешно развивалось. 12 декабря был освобожден Солнечногорск, бои шли у Истринского водохранилища.

В наступление перешли соединения 50-й армии, очищая от захватчиков тульскую землю.

У деревни Горюшино немцы остановили наши войска, оказав сильное сопротивление. Гетман решил не задерживаться здесь, а ударить по Косой Горе. Принимая такое решение, он исходил из того, что с гарнизоном в Горюшино разделаются стрелковые части, подходившие в этот район, а у танковой дивизии другие задачи — рвать оборону противника.

Немцы, почувствовав ослабление нажима с фронта, сразу же попытались отвлечь внимание советского командования от Косой Горы, начали наступление на Струково, где оставлен был небольшой гарнизон. Комдиву эта уловка гитлеровцев стала понятна с первых же минут. На помощь гарнизону в Струкове он направил командира 125-го полка, своего старого приятеля по Ворошилову-Уссурийскому, Максима Скубу. Подполковник — отличный танкист, смелый и решительный командир, но был у него один недостаток — горяч в бою. Его постоянно надо было сдерживать, чтобы не лез в пекло. Недавно подполковник Меньшов, командир 124-го танкового полка, тоже проявил лихачество, попал под удар противотанковых орудий и погиб. Говорят, на миру и смерть красна, но у Гетмана было иное правило: «Выжить и победить».

У Косой Горы хлопот было немного, гарнизон этой деревни разгромил мотострелковый батальон под командованием Галеева, а вот бой у Струкова принял затяжной и ожесточенный характер. Танкисты там дрались не на жизнь, а насмерть. Спустя годы генерал Гетман написал об этом бое горькие, но правдивые строки: «Сейчас нет возможности описать героизм и подвиги наших танкистов и мотострелков. Отмечу лишь, что в этом бою пал смертью героя наш замечательный разведчик, командир 112-го отдельного разведывательного батальона майор А. П. Пальцев, а подполковник М. К. Скуба получил тяжелое ранение и отправлен в военный госпиталь Тулы»[67].

14 декабря 1941 года немцы были разгромлены у Струково, Горюшино и Косой Горы. Началось наступление на Ясную Поляну, известный на весь мир музей-заповедник.

Отдавая приказ командирам, Гетман просил вести только прицельный огонь, чтобы — упаси бог! — не повредить музейные здания. Ведь Лев Толстой — слава и гордость России!

Беспокойство комдива было вполне обоснованным. Война разрушила сотни и тысячи памятников и памятных мест. Понятно, что воссоздать их в первоначальном виде вряд ли когда-нибудь удастся.

Андрей Лаврентьевич потом отмечал в своих мемуарах: «Легко представить, с каким чувством приближались мы к месту, где гений русской литературы создавал свои вечные творения. Нами владело глубокое волнение, и мы были счастливы тем, что нам выпала честь освобождать Ясную Поляну. При подходе к ней мои мысли были сосредоточены на одном: надо освободить Ясную Поляну, не нанеся ей разрушений»[68].

Отступая, гитлеровские оккупанты сожгли многие здания музея, надругались над могилой великого писателя. Гневом и ненавистью горели сердца советских солдат, освобождавших родную землю.

Танковая дивизия с тяжелыми боями шла вперед. Военный совет 50-й армии высоко оценил ее действия: «При переходе в наступление дивизия сыграла решающую роль по разгрому 296-й пехотной дивизии противника и быстром овладении его опорными пунктами Косая Гора, Ясная Поляна, Щелкино.

За время этих боев личный состав дивизии показал искусство боев днем и ночью, хорошую маневренность, слаженность управления, умение проводить глубокие охваты и обходы противника»[69].

С 17 декабря дивизия продолжала наступать в составе подвижной группы генерал-майора В. С. Попова. Эта группа должна была содействовать 49-й армии в разгроме алексинской группировки войск противника и овладении городом Калугой.

На совещании в штабе 50-й армии командарм И. В. Болдин, ставя задачу соединениям и частям, проинформировал о том, что между 2-й танковой и 4-й полевой армиями противника образовался разрыв. Подвижной группе предстоит, воспользовавшись растерянностью Гудериана, проникнуть в эту брешь и нанести удар по Калуге. Маневр ее будет обеспечивать 290-я стрелковая дивизия с юга, с севера — 258-я.

Для более эффективного использования 112-й танковой дивизии на правом фланге 50-й армией были приданы 131-й танковый батальон, вооруженный танками КВ и английскими «Валентайн», 447-й полк корпусной артиллерии и 34-й дивизион гвардейских минометов.

Предстоял трудный рейд. Чтобы пробиться к Калуге, надо было преодолеть оборону врага, форсировать Оку. Было известно, что мосты везде взорваны, а те, что уцелели, усиленно охраняются. Немцы, захватив город 13 октября, создали здесь крупную базу снабжения своих войск, надеясь отсидеться до весны.

Командующий подвижной группой генерал-майор В. С. Попов отдал приказ, гласивший: «154-й стрелковой дивизии с гвардейским минометным дивизионом, ротой фугасных огнеметов утром 19.12.41 г. сосредоточиться в районе Ильинки, Жалево, Крутые Верхи. Основной маршрут движения Лубна, Дроково, Ханино, Юрово, Алексеевское, Ильинка. Большой привал в 24.00 в районе Ханино, где пропустить части 112-й танковой дивизии Гетмана»[70].

Используя ночное время, сильный снегопад и лесную местность, соединения подвижной группы скрытно прошли линию фронта (она не была здесь сплошной) и вышли к 20 декабря на ближние подступы Калуги, в лесной массив южнее населенных пунктов Пучково, Некрасово и Секиотово.

Атака Калуги назначена была на 20 декабря, но Военный совет 50-й армии перенес ее на сутки позже, дал возможность подтянуться отставшим частям, чтобы они могли привести себя в порядок после 100-километрового марша.

Ночь Гетман провел почти без сна. Одна за другой возвращались группы лыжников-разведчиков, ходивших к Оке. Они докладывали: противник встревожен, готовится оборонять город всеми силами и средствами.

План атаки был расписан по часам и минутам. 154-я стрелковая дивизия генерала Я. С. Фоканова действовала из района Пучково — Некрасово в направлении железнодорожного вокзала, 112-я танковая — из Секиотова поддерживала атаку пехоты, 31-я кавдивизия подполковника М. Д. Борисова из района Тинино — Пучково наступала в направлении городской площади. Проблема заключалась в том, удастся ли переправить танки? Лед на Оке тонкий, вряд ли выдержит тяжелую технику, а мост еще предстоит отбить у противника.

Утром 21 декабря пурга ослабла, но мороз усилился. Гетман, кутаясь в старую бурку, вместе с начальником оперативного отдела майором Фирко и начальником отдела связи капитаном Гринштейном отправился на НП. С минуты на минуту начиналась атака.

В 6.00 артиллерия и гвардейские минометы дали залп по северному берегу Оки на участке спичечной фабрики «Гигант» и в районе моста. Второй залп обрушился на северную часть города и на район железнодорожного вокзала.

Пока шла артиллерийская подготовка, соединения подвижной группы подошли к Оке и заняли небольшой плацдарм. Тяжелый бой развернулся за мост. Враг отчаянно сопротивлялся. Частям генерала Фоканова и мотострелкам 112-й танковой дивизии удалось по льду переправиться на противоположный берег.

Бой усиливался с каждой минутой. Гитлеровское командование стянуло к городу крупные силы, задействовало все имеющиеся у него резервы. О ходе боев под Калугой генерал Гальдер записал в своем дневнике тревожные строки: «Критическое положение создалось в районе южнее Калуги. На этом участке противник прорвался от Одоева и ворвался в город Калугу. Отбросить его удалось только после подброски одного охранного полка»[71].

К 22 декабря плацдарм на северном берегу Оки был расширен, и Гетман отдал распоряжение начать переправу мотострелковых батальонов. Командиру 124-го танкового полка капитану Малышу, заменившему подполковника Меньшова, приказал вместе с пехотинцами генерала Фоканова овладеть мостом и продвигаться к центру города. Максим Скуба со своим полком прикрывал с тыла позиции дивизиона гвардейских минометов и штаб дивизии, которые могли подвергнуться атакам врага с запада.

В ночь на 24 декабря противник перебросил к городу новые подкрепления — из Малоярославца прибыла 20-я танковая дивизия. В районе Новодевичьего монастыря, откуда хорошо просматривались берега Оки, появились немецкие минометные и артиллерийские батареи.

Обстановка накалялась. Контратаки немцев следовали одна за другой. Им удалось не только потеснить советские войска, но и занять населенные пункты Пучково, Тинино и Ромоданово.

На КП Гетмана позвонил генерал В. С. Попов, спросил о потерях, дал понять, что надо продержаться еще хотя бы сутки: Болдин и Захаркин подтягивают к Калуге главные свои силы.

Все попытки захватить Калугу заканчивались неудачей, и тут не только вина командования подвижной группы генерала Попова или полковника Гетмана. Причин затянувшихся боев много: недостаток сил и средств, утрата тактической внезапности, отсутствие опыта уличных боев, задержка с форсированием Оки, слабая авиационная поддержка.

Противник же очень быстро реагировал на меняющуюся обстановку, перегруппировал свои пехотные дивизии, бросил в бой танковую дивизию и все тыловые части.

Уроки, конечно, извлекать пришлось, и новую атаку на город надо было готовить тщательно. В связи с подходом 258-й и 290-й стрелковых дивизий отпала угроза окружения самой подвижной группы. Задача у Гетмана — захватить мост через Оку и пропустить по нему технику — танки, артиллерию и гвардейские минометы.

30 декабря началась решающая атака. Стрелковые подразделения, перейдя по льду реку, заняли несколько кварталов города. Одновременно немцы были вытеснены из ранее захваченных населенных пунктов Тинино, Ромоданово и Пучково. Бой кипел в городе, на берегах Оки, у моста. Один из его участников, старший оперуполномоченный артиллерийского полка Г. Н. Моряков, рассказывал: «Какой это был жаркий бой!.. Все наши орудия расстреливали немцев прямой наводкой картечью в упор. Два наших танка не давали им возможности отсечь одну деревню от другой… Напротив каждого орудия буквально сотни убитых…»[72]

Наконец захвачен мост. Пролеты его пострадали от артиллерийских снарядов и бомб, сгорела часть настила. Саперы быстро заделали все дыры, и начальник инженерной службы дивизии подполковник В. Ф. Масликов доложил Гетману о том, что мост восстановлен.

На южный берег ринулась лавина танков, автомашин, прошли стрелковые части и артиллерийские батареи. К середине дня 30 декабря сопротивление гитлеровцев было сломлено, основательно потрепаны 31, 131, 137-я пехотные и 20-я танковая дивизии, разгромлен полк СС «Великая Германия». Над старинным русским городом веяло Красное знамя.

Вечером комдив А. Л. Гетман послал командованию боевое донесение: «Части 112-й танковой дивизии задачу по овладению городом Калугой выполнили… Мост через реку Ока к 15 часам 30 декабря восстановлен»[73].

Освобождение Калуги было новогодним подарком воинов 50-й армии матери Родине. Город ликовал, празднуя победу над врагом. Город встречал 1942 год.

Военный совет 50-й армии поздравил части и соединения, участвовавшие в разгроме гитлеровцев под Калугой. В приказе отмечалось, что войска противника потеряли в боях до 5 тыс. солдат и офицеров. Наши войска, штурмовавшие город, захватили 38 паровозов, около 300 исправных вагонов, эшелон с танками, склады продовольствия и боеприпасов, много автомашин, орудий и другого военного имущества[74].

31 декабря командующий армией генерал И. В. Болдин назначил А. Л. Гетмана начальником гарнизона г. Калуги. Кому-то надо было осуществлять порядок в освобожденном городе.

В городе начал действовать приказ № 1 по гарнизону Калуги, подписанный Гетманом, военкомом Шалуновым и комендантом майором Ханиным, ограничивающий движение военных (по пропускам) и гражданских лиц с 8 до 18 часов. Приказ действовал в первые дни нового года.

Жизнь в Калуге постепенно налаживалась, создавались советские учреждения, торговые предприятия, открывались кинотеатры. Милиции и домоуправлениям вменялось в обязанность следить за светомаскировкой.

Успешные действия войск Красной Армии на южных подступах к Москве были высоко оценены Советским правительством, многие соединения преобразованы в гвардейские, награждены орденами. Тысячи солдат и офицеров удостоились правительственных наград.

За участие в боях под Москвой были отмечены и заслуги 112-й танковой дивизии. Командующий войсками Западного фронта Т. К. Жуков и член Военного совета Н. А. Булганин обратились в ЦК ВКП(б) и Верховному главнокомандующему с ходатайством о награждении ее орденом Красного Знамени.

В справке командование фронта писало: «112-я танковая дивизия в первых числах декабря совместно с частями 2-го кавалерийского корпуса разгромила 17-ю танковую дивизию противника в районе Каширы. После прорыва 3-й и 4-й танковых дивизий противника фронта 50-й армии и выхода его севернее Тулы 112-я танковая дивизия получила задачу перейти в подчинение командарма-50 и ударом в направлении Лаптево — Ревякино, совместно с частями 340-й стрелковой дивизии, уничтожить прорвавшиеся части противника.

В напряженных боях дивизия возложенную на нее задачу выполнила успешно. Основные силы Гудериана — 3-я и 4-я танковые дивизии — были разгромлены, а остатки их, бросая технику, в беспорядке бежали. В этих боях дивизия захватила богатые трофеи.

После приведения себя в порядок дивизия вошла в состав подвижной группы замкомвойск 50-й армии генерала В. С. Попова и в настоящее время ведет успешные бои за овладение городом Калугой»[75].

Представление о награждении 112-й танковой дивизии орденом Красного Знамени, видимо, застряло где-то в недрах ЦК ВКП(б), а ее дальнейшую судьбу решали Ставка и Наркомат обороны. Иными словами, дивизию расформировали. На ее базе 3 января 1942 года была создана 112-я танковая бригада. В «табели о рангах» это уже другая тактическая единица, так сказать, среднее звено, решавшее на фронте свои оперативно-тактические задачи.

Командование рассматривало вопрос о новой должности для полковника А. Л. Гетмана. Андрей Лаврентьевич, узнав, что его могут перевести в другое соединение, настоял на том, чтобы оставили в бригаде. О своем решении позже он написал: «Я же остался в бригаде: не хотелось оставлять своих боевых друзей, своих однополчан»[76].

Впереди были новые бои, новые испытания.

Со 112-й танковой бригадой полковнику Гетману все же пришлось расстаться. В январе — феврале 1942 года она вела бои под Юхновом и Мосальском. Но вскоре пришел приказ командующего Западным фронтом Г. К. Жукова передать дела начальнику штаба М. Т. Леонову, а комбригу прибыть в Малоярославец. Там предстояло принять 6-й танковый корпус.

Заехав в Москву, Андрей Лаврентьевич встретился с начальником Главного автобронетанкового управления генералом Я. Н. Федоренко, без которого не решались любые назначения на высокие должности в танковых войсках.

Федоренко, как и Гетман, — уроженец Украины. Бывший матрос, прошел Гражданскую войну, командовал бронепоездом, потом группой бронепоездов, учился на различных военных курсах, а после окончания Военной академии командовал танковым полком, был начальником автобронетанковых войск Киевского военного округа. В июне 1940 года Яков Николаевич Федоренко стал во главе автобронетанкового Управления Красной Армии.

После войны А. Л. Гетман написал о своем непосредственном начальнике такие строки: «Я. Н. Федоренко глубоко анализировал боевой опыт танковых частей и соединений на фронтах Великой Отечественной войны, внимательно относился к предложениям и запросам войск, поддерживая тесную связь с конструкторами и танкостроителями. Он настойчиво добивался не только постоянного увеличения выпуска бронетанковой техники, но и ее непрерывного совершенствования»[77].

А в те дни 1942 года Яков Николаевич посвящал Гетмана в детали новой должности. «Корпус, — говорил он своему собеседнику, — соединение покрупнее дивизии: три танковые, одна мотострелковая бригады и другие части составляют его ударную силу. Конечно, и задачи у корпуса более масштабные. Так что представляется хорошая возможность применить свои теоретические знания и уже полученный в боях практический опыт».

Далее разговор пошел о сроках формирования танкового корпуса и о командном составе. Война упрощает все и укорачивает сроки любого предприятия. Опыт формирования крупных соединений у Гетмана был. Он формировал бригаду, потом дивизию, в конце концов, не боги горшки обжигают — люди. Если приложить максимум усилий, будет сформирован и корпус. Вызывало беспокойство другое: как сложатся взаимоотношения с ближайшими помощниками — бригадным комиссаром П. Г. Гришиным и начальником штаба Н. С. Комаровым? Да и командиры танковых бригад: 22-й — подполковник И. П. Ермаков, 100-й — полковник Н. М. Иванов, 200-й — полковник И. Г. Москвин, 6-й мотострелковой — полковник А. Н. Комолов — люди для него новые. Правда, в управлении они характеризовались как опытные офицеры. По своему опыту Андрей Лаврентьевич знал, что только бой может показать их командирские качества.

26 апреля Гетман прибыл в Подольск, небольшой подмосковный городок, где размещалось управление корпуса. Городок до боли знакомый. Совсем недавно танкисты 112-й дивизии дрались здесь, не щадя живота своего.

Узнав о приезде командира корпуса, пришли представиться комиссар П. Г. Гришин и начальник штаба Н. С. Комаров. Вопреки ожиданиям, Петр Григорьевич Гришин оказался на редкость общительным и симпатичным человеком. С начальником штаба Н. С. Комаровым произошла небольшая заминка. Он представился:

— Полковник Комаров.

Гетман протянул руку, попросил назвать свои имя и отчество.

— Николай Сосипатрович.

Андрей Лаврентьевич несколько раз повторил вслух: «Сосипатрович, Сосипатрович», потом сказал:

— Редкое имя у отца.

Комаров посчитал нужным внести некоторую ясность, разрядить, так сказать, ситуацию:

— В общем-то, да, имя редкое. Происходит оно от греческого «сосо» — спасать, «патрос» — отец. В нашем переводе — «спасать отца», или «спаситель отца».

Гетман почувствовал неловкость за свою неосведомленность в русских личных именах, произнес:

— Спасибо, Николай Сосипатрович, постараюсь запомнить.

Отношения с комиссаром Гришиным и начальником штаба Комаровым сложились доброжелательные, даже, можно сказать, дружеские, что очень важно на фронте. Андрей Лаврентьевич впоследствии написал: «Мы быстро освоились, не теряя времени, приступили к предстоящему нам сложному делу — формированию танкового корпуса. С первых же дней много делал для этого бригадный комиссар П. Г. Гришин. Опытный работник, он возглавил партийно-политическую работу, глубоко вникал в подбор и расстановку кадров, обеспечение частей и соединений корпуса всем необходимым. Полковник Н. С. Комаров продуманно, прочно сколачивал штаб, готовя его к выполнению боевых задач»[78].

6-й танковый корпус формировался из разных частей, дислоцирующихся в Подольске, Вольске и Владимире. Их командиры получили приказ двигаться к Малоярославцу. 10 мая последние части подтянулись к месту сосредоточения и сразу же приступили к боевой подготовке по планам, разработанным под руководством полковника Н. С. Комарова.

Гетман издал приказ: «Боевую подготовку частей и подразделений проводить исключительно в поле на местности, максимально приблизив ее к боевой обстановке, не допускать условности в учебе, показывать бойцам то, что придется делать в бою»[79].

Предстояло в первую очередь сколотить роты, батальоны, отработать практические навыки ведения боевых действий в условиях высокоманевренного боя и рейдам по тылам врага, научиться вести при необходимости активную оборону днем и ночью.

Все соединения корпуса, за исключением 22-й танковой бригады, были недавно сформированы и не имели боевого опыта. Пришло много молодежи, которая вообще не нюхала пороху и не слышала грохота артиллерийской канонады. Трудно приходилось всем. Учеба длилась по 12 часов в сутки. Норма вождения на механика-водителя составляла 6,5 часа. Ее надо было накрутить в течение светового дня, а позже пришлось прихватывать и темного времени суток.

Посещая полигоны, где отрабатывались вопросы взаимодействия танков и пехоты, артиллерии и авиации, комкор видел усталые лица бойцов и командиров, мокрые от пота гимнастерки — хоть выжимай! Подойдя к машинам, спрашивал дымивших самокрутками танкистов: «Трудно?»

Ответы были разные — от шутливых солдатских: «Нашему Ивану на работе всегда тяжело», до сосредоточенных командирских: «Тяжело в ученье, легко в бою».

Гетман продолжал:

— Выдержим такую нагрузку, научимся бить немцев, как положено бойцам Красной Армии, уверен — в бою не оплошаем. Опыт войны говорит: успеха можно добиться лишь в результате четких и слаженных действий всех родов войск. Возьмем, например, пехоту — царицу полей. Без поддержки танков, артиллерии, авиации — она ничто. А ведь и танки без пехоты — не такая уж грозная сила. Предположим, прорвали они линию обороны противника, вышли в тыл. А что дальше? Надо закрепляться, и сделает это наша родная пехота.

«Просто, по-товарищески, разговаривал с воинами генерал А. Л. Гетман (это звание ему было присвоено в мае 1942 года. — В. П.), — вспоминал бывший политработник 6-й мотострелковой бригады М. О. Слободян. — Он всегда умело отбирал из своего боевого опыта (а он был немалым — сражения у стен Москвы, под Каширой, Тулой, Ясной Поляной, Калугой, в которых возглавляемая им 112-я танковая дивизия принимала активное участие) все наиболее ценное, что следовало бы учесть и при необходимости применить в предстоящих боях. Умению комкора общаться с людьми могли позавидовать многие наши командиры и политработники»[80].

Так, в нелегких трудовых буднях проходили дни за днями. 25 мая 1942 года комиссия Народного комиссариата обороны СССР под председательством генерал-майора танковых войск Н. Ф. Фекленко, проверявшая готовность корпуса, сделала вывод: «22, 100 и 200-я танковые бригады боеготовы, 6-я мотострелковая бригада — не сколочена, не готова к боевым действиям.

Состояние оружия и машин хорошее. 6-й танковый корпус в основном боеготовен и может выполнять боевые задачи»[81].

На доукомплектование частей личным составом и оружием комиссия отпустила всего одну неделю. Потом начинались командно-штабные учения.

В это время корпус посетил нарком танковой промышленности В. А. Малышев и конструктор тяжелых танков Ж. Я. Котин. Они побывали в частях, на полигонах, там, где шло освоение танков Т-34 и КВ. Известно, что эти машины намного превосходили вражеские танки подобных типов, но все же не лишены были некоторых конструктивных недостатков. Об этом шла речь с бойцами и командирами.

В эти дни танкисты встречались и с секретарем ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайловым. Последнее пополнение частей состояло в основном из молодежи, комсомольцев, и у комсомольского вожака было о чем побеседовать. Предмет разговора один — как поскорее разгромить захватчиков и изгнать их с нашей земли. Михайлов сообщил, что ЦК ВЛКСМ утвердил переходящий вымпел, которым будет награждаться лучший экипаж корпуса, над которым теперь шефствует комсомол.

Идею шефства одобрило и командование корпуса. В связи с этим командир соединения даже издал приказ: «Призываю бойцов, командиров и политработников еще шире развернуть социалистическое соревнование за право получения вымпела ЦК ВЛКСМ, по-большевистски готовить себя к предстоящим боям и разгрому фашистских мерзавцев в 1942 году»[82].

Разгром немцев под Москвой еще не стал поворотным моментом в истории Великой Отечественной войны. Предстояли трудные и кровопролитные бои на всем советско-германском фронте. Надо сказать, что фронт к этому времени стабилизировался, и у Верховного Главнокомандования Красной Армии возник вопрос: что делать дальше? Обороняться или наступать?

При наступлении в декабре 1941-го и начале 1942 года силы Красной Армии иссякли, резервов не хватало. Открытие второго фронта в обозримом будущем не предвиделось. Начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников считал, что основным видом военных действий на весну и лето 1942 года для наших войск должна стать стратегическая оборона. Такой же точки зрения придерживался и командующий Западным фронтом Г. К. Жуков.

Ставка же приняла решение провести ряд частных наступательных операций в Крыму, под Харьковом, на льговско-курском и смоленском направлениях, а также под Ленинградом и Демянском. Намечался удар под Вязьмой и Ржевом. Верховный требовал гнать врага на запад без остановки.

Летом 1942 года круто повернулись события на Дону и на Северном Кавказе. Гитлеровские войска рвались к жизненно важным районам страны — Волге, Баку и Майкопу. Между Доном и Волгой не затихали бои ни днем ни ночью. Слово «Сталинград» было тогда у всех на устах.

Ожидалось, что в такой сложной обстановке 6-й танковый корпус будет направлен в район Калача-на-Дону, где Ставка планировала нанести контрудар по наступающим войскам противника. Но по приказу командующего Западным фронтом Г. К. Жукова корпус принял участие в боях на правом крыле фронта, в Ржевско-Сычевской наступательной операции, где держали оборону 31-я армия генерал-майора В. С. Поленова и 20-я армия генерал-лейтенанта М. А. Рейтера.

Неоднократные попытки прорвать здесь оборону противника успеха не имели: немцы сосредоточили крупные силы — 39-й и 46-й моторизованные корпуса в тылу создали значительные резервы, в том числе три танковые дивизии.

Командование Западного фронта все же решило силами 20-й и 31-й армий прорвать вражескую оборону на реке Держа, разгромить зубцовско-кармановскую группировку противника, достичь рек Вазуза и Гжать. Далее 20-я армия наступала на Сычевку, а 31-я — на Зубцов, оказывала содействие войскам Калининского фронта в освобождении Ржева. В результате общего наступления предполагалось срезать так называемый Ржевский выступ, что значительно улучшило бы стратегическое положение войск Западного фронта.

12 июня генерал-майор Гетман получил пакет с приказом командующего Западным фронтом. Г. К. Жуков приказывал перебросить корпус в район населенных пунктов Малая Рудня, Головино, Черная Грязь, Сосновка, Кожухово. Предстоял 80-километровый марш через Калугу и Полотняный Завод[83].

Уже в пути получен новый приказ: вывести войска в район Волоколамска. Неожиданное изменение направления движения войск поставило комкора в затруднительное положение. Предстояло теперь всю технику — танки и артиллерию — перевозить по железной дороге, людей и легкое вооружение — автомобильным транспортом. Оставалось только гадать, где начнутся военные действия — под Ржевом или Вязьмой?

Такая неопределенность была вызвана тем, что еще сказывались последствия Ржевско-Вяземской операции, начавшейся в январе — феврале 1942 года. Закончилась она неудачно. В прорыв вошли две армии и подвижная группа. 29-я армия начала охватывать Ржев с запада, 22-я повела наступление на город Белый, охватывая позиции гитлеровцев близ населенных пунктов Карпово и Оленино. Подвижная группа (3 кавалерийских и 1 стрелковая дивизии) успешно продвигались к Вязьме.

29 января немцы нанесли встречные удары из Ржева и Оленино, закрыв таким образом участок прорыва. 29-я армия попала в окружение. Только в феврале ее остатки пробились через вражеское кольцо и соединились с частями 39-й армии.

Планируя летние боевые операции, Ставка рассчитывала сковать значительные силы противника на Западном и Калининском фронтах, лишить его возможности перебрасывать свои соединения на юг, в район Сталинграда, куда так упорно пробивались немцы.

31 июля 6-й танковый корпус завершил переход из выжидательного района в исходный. Шли сильные дожди, и каждый километр пути давался тяжелым трудом. Дороги развезло, колесный транспорт мог двигаться только с помощью тягачей или на буксире у легких танков.

Погодные условия не позволили войскам Калининского фронта достичь поставленных целей. Они медленно продвигались к Ржеву. Прорыва обороны противника на предполагаемую глубину не получилось. Командование Западного фронта решило перенести начало операции с 2 на 4 августа. Разрыв между началом наступления Западного фронта и Калининского достиг 5 суток, что не могло не сказаться на ходе боевых операций.

С тревогой посматривал Гетман на небо. Скоро наступление, а погода не улучшается. В готовности стояли танки, артиллерия, подтянуты к реке Держа 51-й понтонный и 122-й отдельный мотоинженерный батальоны.

Начальник штаба Комаров, проверив (в который уже раз!) оперативные документы, плановую таблицу взаимодействия войск, был озабочен тем, что при такой погоде вряд ли удастся выдержать заданные темпы наступления.

О соблюдении темпов наступления уже речи быть не могло. Это понимал и Гетман. Он уже не раз посылал к реке начальника разведки, своего однокашника по школе Червонных старшин майора М. Г. Криволапова, с заданием найти наиболее подходящий участок для форсирования Держи. Его доклады всякий раз были неутешительны: уровень воды поднялся на 2,5 метра, танки в брод не пройдут. Придется наводить мосты.

Понтонные мосты были наведены, но переправа не обошлась без потерь. Немецкая авиация несколько раз бомбила войска. Трудно пришлось 100-й танковой бригаде, подвергшейся бомбежке сначала в районе населенных пунктов Желудево и Дунаево, потом — на переправе.

Помощник командира корпуса полковник П. П. Сергеев доложил: на берегу осталось до десятка подбитых машин. Гетман приказал, чтобы все танки были отправлены на сборный пункт и отремонтированы. На подступах к Сычевке каждая машина будет на вес золота!

6-й танковый корпус вводился в прорыв в составе подвижной группы фронта под командованием генерал-майора И. В. Галанина. В нее входили, кроме корпуса Гетмана, 8-й танковый корпус генерала М. Д. Соломатина и 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерала В. В. Крюкова. Форсировав Держу, танковым корпусам предстояло овладеть переправами на реке Вазузе, а кавалерийский корпус должен был устремиться к устью реки Гжать и создать там плацдарм для удара на Сычевку.

Плохие дороги и непролазная грязь замедляли продвижение корпуса. Тревога немного рассеялась, когда стало известно о прорыве обороны противника в районе Погорелого Городища. С переднего края командиры бригад доносили о том, что артиллерия и авиация разбили укрепления 161-й пехотной и 36-й моторизованной дивизий немцев, что дало возможность танкам и мотопехоте продвинуться на 20 километров.

5 августа на командный пункт Гетмана прибыл генерал-майор Галанин. Своего аппарата управления группой войск он не имел, боями руководил из штаба 6-го танкового корпуса. Это позволило ближе познакомиться с командиром подвижной группы. Оказалось, что Иван Васильевич Галанин — участник Гражданской войны, окончил Академию им. Фрунзе, командовал дивизией, корпусом, на фронте с первых дней войны. Все вопросы с ним решались незамедлительно, что способствовало успешному выполнению задач, поставленных командованием фронта.

Войска подвижной группы разбивали опорные узлы противника, закрепляли за собой освобожденную территорию. После войны, в 1967 году, А. Л. Гетман писал в статье «Сражение на земле Зубцовской»: «После прорыва вражеской обороны на реке Держа 4 августа 1942 года наши войска устремились вперед. Ошеломленные внезапной и мощной атакой, немецко-фашистские войска, неся значительные потери, бросая тяжелое оружие и транспорт, начали отходить в западном направлении»[84].

После двухдневных боев Гетман вывел корпус в район Петраково, Аристово в Боблево. Здесь предстояло произвести осмотр материальной части, дозаправить машины, подтянуть тылы, чтобы можно было обеспечивать наступающие войска всем необходимым.

Зубцовом и Карманово овладеть не удалось: промедлили подвижные группы генерала И. В. Галанина и полковника П. М. Армана. Но командование Западного фронта задачу не меняло, танковым войскам отводилась основная роль при прорыве линии обороны противника.

Заместитель командующего фронтом по автобронетанковым войскам генерал-майор Д. К. Мостовенко поставил корпусу Гетмана задачу: не позднее исхода дня 6 августа овладеть и удерживать за собой переправу через реку Вазузу на участке Тимонино — Зеваловка[85].

Войска двинулись к Вазузе, притоку Волги. В авангарде шли 6-я мотострелковая и 200-я танковая бригады. Комбриги Комолов и Москвин торопились выйти к реке, чтобы захватить переправы и удерживать их до подхода главных сил корпуса.

Многокилометровый марш стал тяжелым испытанием для техники и людей, потому что дожди не прекращались, а о нормальных дорогах приходилось только мечтать. Автотранспорт, как и на подходе к Держе, по-прежнему буксировали танки и трактора.

Уже во второй половине дня передовые части корпуса вступили в бой с отступающим с Держи противником — 161-й пехотной дивизией. Сопротивление немцев с каждым часом возрастало. Они успели перебросить к Вазузе свои оперативные резервы. Откуда и сколько — все это предстояло выяснить.

К сожалению, с разведывательной информацией дело обстояло скверно. Командиры стрелковых частей, вышедших к Вазузе на целые сутки раньше танковых, не имели сколько-нибудь определенного представления о противнике. Ничем не порадовал и штаб генерала И. В. Галанина. Гетману оставалось довольствоваться лишь той информацией, которую добывала корпусная разведка.

После боев в районе населенных пунктов Кошелево и Карамзино были захвачены первые пленные. Допросив их, майор Криволапов прибыл в деревню Колошино, где размещался командир корпуса с оперативной группой. Разведчик выложил наиболее полные данные о противнике. Кроме уже известной 161-й пехотной дивизии, немцы подтянули к Вазузе 5-ю танковую и 353-ю пехотную дивизии. Это — резервы группы армий «Центр».

Начальник оперативного отдела корпуса майор Н. И. Медведев нанес на карту новые номера немецких соединений. Считалось, что они находились где-то в районе Вязьмы и Дорогобужа. Эту информацию срочно передали в штаб фронта.

6-й танковый корпус принял встречный бой, в результате которого немцы были вытеснены за Вазузу. Отходя, они взорвали мосты. Стрелковые части не успели захватить железнодорожный мост на реке Осуга, хотя первоначальным планом командования предусматривалось к концу дня 9 августа овладеть рубежом реки Осуга с населенными пунктами Холм-Рогачевский и Кузнечиха[86].

По-прежнему шли проливные дожди. Погода сдерживала продвижение войск, но положение складывалось не такое уж безнадежное. Слева от танкового корпуса 251 — я стрелковая дивизия вышла на рубеж Вазузы и захватила Тимонино, справа — 88-я стрелковая дивизия форсировала реку Осугу и овладела населенными пунктами Плющеево и Лучково.

Танковый корпус решено было переправить через мост, построенный на ряжах[87]. Его быстро возводили саперные части. Когда контуры моста стали уже отчетливо вырисовываться, немецкая авиация разбила его. Ряжи не выдержали, их начало сносить водой.

Гетман принимает решение: от строительства моста не отказываться, но сначала переправить на противоположный берег мотострелковую бригаду. Переправить на плотах. Все, что могло держаться на воде — лодки, бревна, деревянные щиты, плетни приусадебных участков, — пошло в дело. О том, как шла переправа через Вазузу, красноречиво говорит запись в журнале боевых действий корпуса: «60 процентов личного состава 6-й мотострелковой бригады было переправлено на западный берег Вазузы без всякого оружия и минометов. Построенный мост (ряжевый) снесло, переправа ждет на плотах. Остальные бригады сосредоточились в лесу южнее Старого Березуя»[88].

Когда все же удалось навести мост и по нему пошли танки 200-й бригады, напряжение на переправе постепенно начало спадать. Повеселели лица командиров, свободно вздохнул и командир корпуса. Он попросил адъютанта младшего лейтенанта Анатолия Тимошенко заварить покрепче чайку. Самое время перекусить.

Пока адъютант бегал за кипятком к дымящейся на берегу походной кухне, Андрей Лаврентьевич успел обсудить с комиссаром Гришиным и начальником штаба Комаровым план боя переправившихся частей. 6-я мотострелковая бригада должна была сдать свои участки 88-й стрелковой дивизии и совместно с 100-й и 200-й танковыми бригадами наступать на Гредякино и Завьяловку. Артподготовку проводит 251-я стрелковая дивизия, прорыв линии обороны противника довершают танки, штурмовая и бомбардировочная авиация.

Первые столкновения с противником успеха не принесли. Бой принимал затяжной характер. У населенных пунктов Холм-Березуйский, Гредякино и Васильки немцы перешли в контратаку, в результате которой 6-я мотострелковая и 200-я танковая бригады потеряли 17 легких танков и более 350 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Противнику контратаки стоили 12 средних танков и до роты пехоты[89].

Неудачное наступление может быть вполне объяснимо: корпус только учился воевать, и не все пока ладилось. Командиры еще слабо разбирались в сложной фронтовой обстановке, не умели грамотно ставить задачи частям и подразделениям, разведка велась по шаблону. О тесном взаимодействии частей говорить не приходилось. Не случайно командир корпуса в одном из своих приказов отмечал: «Первые дни боевых действий корпуса показали много недочетов в управлении частями, ведении разведки, содержании техники, снабжении, эвакуации и т. д.

Есть крупные недочеты и в организации взаимодействия»[90].

Говоря о причинах неудач на Вазузе, нельзя не обратить внимание на то, что с 4 по 10 августа корпус получал задачи от командующего подвижной группой войск, командующих армиями и фронтом, командующего автобронетанковыми силами. Получалась примерно такая же картина, как под Тулой в ноябре — декабре 1941 года, когда 112-й танковой дивизии отдавали приказания малые и большие военачальники. Раздрай в управлении войсками всегда мешал проведению боевых операций.

Обсудив ситуацию со своими помощниками, Гетман решил отстаивать свою точку зрения на проведение той или иной операции, не нарушая приказа. На месте ему виднее, какими силами располагает корпус и какие силы у противника. Это — на будущее. Пока же приходилось воевать по старинке.

Продвижению войск мешала вражеская авиация, ее преимущество в воздухе было очевидным. Наши самолеты появлялись редко да и то маленькими группами. В танках немцы тоже не испытывали недостатка. Перед фронтом 6-й мотострелковой бригада действовало 28 машин, через день их было уже 48.

Но даже в такой ситуации Гетман не отказывается от наступления. Прикрывшись двумя танковыми бригадами и мотополком, он принимает решение основными силами корпуса нанести удар в направлении Холм-Березуйский — Гредякино, чтобы выйти на рубеж Кривощеково — Старая Бобровка[91].

Но наступление, которое должно начаться утром 18 августа, едва не сорвала вражеская авиация. Откуда противнику стало известно о месте расположения командного пункта корпуса, сказать трудно. Видно, поработала вражеская разведка. В 6 часов утра над КП прошла первая волна «юнкерсов», сбросившая до десятка фугасных бомб. Гетман отдал приказ рассредоточить штабные машины, увести в лес подвижные радиостанции, личному составу спрятаться в отрытых щелях и окопах. Налеты повторялись через каждые десять минут. Зенитная артиллерия, прикрывавшая командный пункт, вела огонь, не переставая.

На протяжении полутора часов КП корпуса содрогался от бомбовых ударов. Стонала израненная земля, падали, словно подкошенные, от взрывной волны и осколков бомб деревья, в воздух летели комья грязи, доски и бревна.

Вдруг все стихло, как по команде. Немецкие бомбардировщики больше не появлялись. Из укрытий стали выходить люди, отряхивая гимнастерки и головные уборы. Контуженный командир корпуса стал принимать доклады о потерях. Пострадали 14 человек:

5 ранены, 9 погибли. Погиб командир радиовзвода лейтенант Козлов.

Из строя выбыло 5 автомашин и две рации РСБ[92].

Наступление уже шло, и надо было в первую очередь наладить связь с командирами бригад, вскоре одну из поврежденных радиостанций удалось восстановить, и с передовой была получена первая информация. Артиллерия же сумела подавить огневые точки противника, и 6-я мотострелковая бригада застряла у деревни Гредякино.

Немцы упорно удерживали рубеж Васильки, Холм-Березуйский, Гредякино. Там кипел упорный бой. Журнал боевых действий корпуса это подтверждает: «Корпус частью сил (6-я мотострелковая бригада, 200-я танковая бригада и 173-й гвардейский артиллерийский полк) вел наступательные бои на Гредякино, которое несколько раз переходило из рук в руки. Противник подтянул танки и пехоту, закрепился на северной окраине. Наступление началось в 5.00. В 6.30 13 танков Т-34 успешно ворвались в Гредякино и продолжали движение на Бобылево, но отстала пехота, танки же не могли закрепить успех и вынуждены были вернуться к пехоте.

Снова разгорелся бой за Гредякино. К 15.00 село было полностью занято подразделениями 200-й танковой бригады, подтянулась пехота 6-й мотострелковой бригады.

Противник снова бросил танки и артиллерию, подбил 5 Т-34, 4 — сжег. Части отошли на северную окраину Гредякино и закрепились»[93].

Корпус продвигался вперед, но очень медленно. Каждый километр территории отвоевывался у противника в жестоком бою. Нельзя сказать, что бригады плохо воевали. Бойцы и командиры проявляли массовый героизм. «Так в чем же дело? — задавал себе вопрос Гетман. — Почему соединения с таким трудом пробивают себе дорогу?»

Проще, конечно, было все списать на противника. Да, немцы успели основательно подготовить оборонительный рубеж, они имели свежие танковые и пехотные резервы. Но ведь и они, не добившись успеха во встречном сражении, с 10 августа переходили к обороне.

Анализ докладов командиров бригад позволил в какой-то мере пролить свет. Например, командир 200-й танковой бригады Герой Советского Союза В. П. Винокуров делал вывод: на широком участке фронта недостаточно использовалась пехота, недостаточно резервов, мало артиллерии, чтобы поддержать огнем танки, без разведки обороны противника нельзя использовать малые танки в первом эшелоне.

Выводы комбрига, считал Андрей Лаврентьевич, верные, но ему виделось и другое: промахи командования в использовании танковых и механизированных корпусов. Эти соединения предназначались для стремительного развития тактического успеха в оперативный, окружения и разгрома крупных группировок противника. А применялись в основном для прорыва обороны противника, хотя эту задачу должны выполнять стрелковые соединения при активной артиллерийской и авиационной поддержке.

С тяжелыми боями реку Вазузу удалось форсировать, был захвачен плацдарм от 3 до 5 километров, с которого потом наносились новые удары по противнику.

В связи с переходом немцев к обороне командующий Западным фронтом Г. К. Жуков поставил перед 20-й армией новую задачу: удерживать и расширять плацдарм за реками Вазуза и Гжать, после уничтожения кармановской группировки противника совместно с 5-й армией вести наступление на Гжатск.

Подвижная группа генерала И. В. Галанина была расформирована, 6-й, 8-й танковые и 2-й гвардейский кавалерийский корпуса вошли в оперативное подчинение 20-й армии генерал-лейтенанта М. А. Рейтера.

В ходе боев плацдарм за Вазузой был расширен, а с 18 августа 1942 года значительная часть сил армии переходила к обороне, лишь на левом фланге проводились частные операции по разгрому противника в районе Карманово[94].

Получив шифротелеграмму штаба армии о переходе к обороне, Гетман занялся восстановлением боеспособности корпуса. Прорыв за Вазузу дорого стоил: много танков, сгоревших и подбитых, осталось на полях и в лесных массивах, еще больше — в заболоченной местности. Машины, которые еще подлежали восстановлению, были отбуксированы на СПАИ (сборный пункт) и переданы ремонтным службам. Новую технику предполагалось получить только в конце августа.

Восстановлению боеспособности подлежали не только танковые бригады, но и 6-я мотострелковая. В боях она потеряла большую часть личного состава. Выбыли из строя по ранению комбриг полковник А. В. Комолов и его заместитель А. А. Гаев. 21 августа бригаду принял полковник И. Т. Есипенко, опытный командир, в Гражданскую войну дважды награждался почетным оружием.

К мотострелкам и поспешил Гетман, чтобы своими глазами убедиться, как идет восстановление боеспособности бригады. Старый служака Есипенко встретил командира корпуса рапортом, провел по своим позициям. Земляные работы — рытье траншей, окопов, сооружение блиндажей — заканчивались. Лишь на отдельных участках обороны трудились небольшие группы бойцов, маскируя срубленными хвойными ветками автомашины, минометы, артиллерию и другую технику.

Андрей Лаврентьевич остался доволен ходом работ на занимаемой бригадой позиции, но, когда садился в бронетранспортер, был озадачен вопросом, прозвучавшем на украинском языке: «Товарищу генерале, коли будемо поповнювати бригаду?»

Что мог ответить комкор? О сроках пополнения не только мотострелковой бригады, но и танковых бригад он и сам не знал. Знал лишь одно: без восстановления боеспособности корпус в бой не пошлют. Конечно, потом старался, чтобы все части стали полнокровными, обеспечены вооружением, пополнены людьми. К началу сентябрьского наступления бригада Есипенко имела в своем составе 496 штыков[95].

Поездка по частям и соединениям позволила сделать вывод: корпус хотя и ослаблен тяжелыми боями, но еще способен выполнять боевые задачи, вести наступление.

Об этом Гетман доложил командующему армией генералу М. А. Рейтеру.

Переход к обороне — это не вывод соединения в резерв, но все же дает возможность вздохнуть более свободно. За время короткого отдыха личный состав направляют в баню, бойцы приводят в порядок одежду и обувь, пишут письма родным и близким. Этой передышкой решил воспользоваться и командир корпуса, чтобы написать письмо матери и жене. О них он не беспокоился: живут все-таки среди своих. А вот старший брат и сестра находятся на оккупированной Украине.

О младшем брате Степане — тоже никаких известий, по слухам, гоняет составы на фронт.

Андрей Лаврентьевич не знал, что Степан тоже разыскивает брата-танкиста. Он писал во все инстанции и даже в кадры РККА. И отовсюду получал отписки: среди погибших и умерших от ран А. Л. Гетман не числится.

В одном из писем Степан Лаврентьевич сообщал автору этого очерка: «Во время войны я потерял с братом связь. Родина наша — село Клепалы — оказалась в оккупации. Осенью 1941 года услышал по радио: танковые части полковника Гетмана громили хваленую армию генерала Гудериана под Москвой.

Написал письмо на имя Верховного Главнокомандующего Сталина: „Как же так, ваши штабисты не знают, где воюет их генерал?“ Вскоре получил ответ с указанием полевой почты. Так была установлена связь с братом, от которого также узнал, что наша мать находится в Барнауле».

6-й танковый корпус планомерно пополнялся людьми и техникой. К началу сентябрьского наступления в нем уже было 142 танка, в том числе 67 КВ и 55 тридцатьчетверок. За последнее время на фронте произошли большие перемены: 23 августа 31-я армия освободила город Зубцов, а 20-я армия с частью сил 5-й армии — районный центр Карманово. Штаб фронта планировал добить вражескую группировку в районе Гжати.

27 августа 1942 года из штаба 20-й армии поступило распоряжение сдать боевой участок 251-й стрелковой дивизии, а к утру 30 августа сосредоточить корпус в районе населенных пунктов Покров, Брюхачево, Акулино. Там он должен поступить в резерв командующего фронтом. Но не прошло и двух дней, как позвонил начальник штаба генерал-майор Л. М. Сандалов и сообщил, что первое распоряжение отменяется. Танковый корпус предполагается использовать в боях в составе подвижной группы генерал-лейтенанта А. А. Тюрина.

Войска предстояло переместить в Васютниковские леса, в район населенных пунктов Подьяблоня, Васютники, Коротово, Афанасово. На все это давалось всего двое суток, причем в целях маскировки перемещаться предстояло только ночью.

К началу сентября дожди прекратились, и переброска войск, колесного и гусеничного транспорта была значительно облегчена. Зелень лесов сменялась на багряные оттенки, но все еще надежно прикрывала корпус от налетов вражеской авиации.

За рекой Гжать стрелковые дивизии отвоевали у немцев небольшой плацдарм. Туда и предстояло вывести корпус. Теперь он стоял у переправы, пополненный людьми и техникой — танками, артиллерией, минометами, противотанковыми ружьями. Корпусу были приданы самоходно-мотоциклетная бригада и истребительно-противотанковый полк — 20 орудий, что значительно усиливало огневую мощь.

1 сентября Гетман собрал командиров бригад и на карте проработал с ними план боя. Наступление намечалось на следующий день. Взаимодействуя с 331-й и 354-й стрелковыми дивизиями, танкисты должны были прорвать оборону противника на участке Бургово — Гончарово и к исходу дня выйти в район Марьино, Киселево, Заболотное, Акулино[96].

Ночью разведка обшарила передний край, выясняя расположение немецких противотанковых батарей в Бургово, Романово и Подберезье. Саперы между тем заканчивали строительство ложных переправ на реке Гжать. Все эти меры предпринимались с единственной целью — уменьшить потери людей и техники при прорыве обороны противника.

Шифротелеграммы штаба армии, поступившие поздно ночью, предписывали начать артподготовку в 6.00 2 сентября, через полчаса начинать танковую атаку.

Ночь перед боем Гетман отдыхал не более двух часов. С рассветом отправился на КП, расположенный в лесу, у деревни Абуражная.

Отгремела 30-минутная артподготовка, и корпус пошел в наступление. В первые минуты немецкая авиация начисто смела ложные переправы, а настоящие — в Бургове, Решетникове и Хреновой — почти не пострадали. Тут только Гетман по достоинству оценил бутафорию, которую они придумали вместе с начальником штаба Комаровым. Переправившиеся через Гжать войска устремились вперед.

Вначале командиры бригад сообщали о разбитых немецких дотах, об уничтоженных орудиях и минометах, о захваченных пленных. Умалчивали лишь о своих потерях. А для командира корпуса этот вопрос был наиглавнейшим: бой только разгорался. «Вот бicoвi дiти, я им покажу!» — в минуты особого напряжения Андрей Лаврентьевич срывался с русского на украинский, и присутствующие на КП помощники знали, кому-то после боя достанется на орехи.

Захватив деревню Романово, комбриги 200-й танковой и 1-й самоходно-мотоциклетной с трудом ее удерживали, но просили поддержать пехотой. Только где ее взять? Все резервы были задействованы в бою. Гетман отправляет на передовую офицера связи с запиской: «Командирам 200-й тбр и 1-й смцбр. Захватить и удержать Романово. Закрепиться в Романове и Бургове для последующего перехода в наступление»[97].

Немцы не случайно держались за эти населенные пункты. Здесь были сильные гарнизоны и мощные узлы сопротивления, отсюда они вызывали авиацию с ближайших аэродромов. На этом участке фронта продвижение замедлилось.

Что там произошло, Гетман решил выяснить сам. Захватив с собой лишь адъютанта лейтенанта Курило, он приказал шоферу Якову Ляленко гнать «бантам» (вездеход. — В. П.) в 100-ю танковую бригаду.

Через полчаса перед глазами командира корпуса предстала неприглядная картина: танки, пройдя несколько километров, остановились. Немецкая артиллерия била по переднему краю, но снаряды ложились не так густо — обычный обстрел. Гетман не удержался, выскочил из машины и бросился к ближайшему танку:

— В чем дело? Почему остановились?

Выглянувший из люка лейтенант, увидев перед собой командира корпуса, неуверенно произнес:

— Немцы лупят из всех видов оружия, пожгут машины.

— Сейчас дорога каждая минута, лейтенант. Промедлим — потерь недосчитаемся. Вперед!

Комкор бросился к другому танку и так, перебегая от одной машины к другой, заставил танковую роту двинуться в бой. Рядом рвались снаряды и свистели пули, но он не обращал на это никакого внимания: важно, что атака возобновилась.

После войны Яков Иванович Ляленко, майор запаса, в одном из писем напомнил генералу армии Гетману об этом эпизоде: «Под Ржевом танки пошли в наступление и, пройдя 3–4 километра, остановились. Командиры струсили. Я, Вы и Курило на открытой машине подъезжаем к танку, а пули со стороны немцев свистят. Вы крикнули командиру: „Вперед!“ — и танк пошел в бой. Подъезжаем ко второй „коробочке“. Вы снова кричите. Второй танк пошел. И так одна за другой машины тронулись с места… В этот момент Вам пулей прострелило фуражку».

Отвечая на письмо своего бывшего шофера, Андрей Лаврентьевич писал: «Разве можно удержать в памяти все фронтовые эпизоды? Война была долгой и страшной. Главное в той войне то, что мы выстояли. Конечно, каждый бой — это драма, это неимоверное напряжение физических и духовных сил. Видимо, поэтому мы и победили»[98].

Драматических эпизодов даже в тот, 1942-й, год было хоть отбавляй. Генерал А. А. Тюрин требовал тогда развить успех танками, расширить прорыв в обороне противника, чтобы ввести в него новые силы. С этой целью он подчинил корпусу 13-й кавалерийский полк. Бои разгорелись с новой силой.

И тут снова в 100-й танковой бригаде произошел невероятный случай, о котором нельзя не упомянуть. Бригада только что заняла несколько населенных пунктов — Брыковку, Подьяблоню и Колокольню. О чем и доложил комбриг в штаб корпуса. Не прошло и часа, как позвонил командующий группой генерал Тюрин:

— Андрей Лаврентьевич, что у вас происходит на левом фланге? Там по-прежнему идет бой. Как это прикажете понимать?

Сразу же возникло подозрение, что комбриг Иванов поторопился с рапортом. Такого за ним никогда не наблюдалось. Гетман не стал оправдываться, сказал только о том, что немедленно свяжется с комбригом, выяснит ситуацию и доложит в штаб группы.

Тюрин еще долго продолжал бушевать, приказал лучше контролировать действия своих войск, впредь давать правдивую информацию. А чтобы она была действительно правдивой, командные и наблюдательные пункты держать ближе к переднему краю.

Связавшись по радио с комбригом Ивановым, удалось выяснить: бригаду неожиданно атаковал немецкий минометный полк. С трудом удалось отбиться, подошли стрелковые дивизии.

Упрекнуть Иванова было не в чем. В бою непредсказуемых ситуаций может возникнуть сколько угодно. Тем более чувствовалось, что немцы откуда-то перебрасывают свежие подкрепления.

С командующим группой генералом Тюриным объясняться все же пришлось. Андрей Лаврентьевич убедил его, что вины комбрига Иванова, якобы давшего ложную информацию, нет. Неожиданно изменилась фронтовая обстановка.

Бои за Гжатью шли уже вторые сутки. Гетман, используя все свои силы, пытался разгромить 5-ю танковую дивизию немцев на рубеже Попцово — Субботники, чтобы потом вырваться вперед и захватить населенные пункты Остапово. Нероново и Изюбрево. Сюда уже подходила 415-я стрелковая дивизия[99].

На исходе дня на связь вышел начальник штаба 22-й танковой бригады подполковник Н. Г. Веденичев. Он сообщил: ранен комбриг Ермаков, которого пришлось отправить в госпиталь за реку Гжать. Андрей Лаврентьевич тут же приказал взять командование бригадой на себя и продолжать наступление.

За четыре дня упорнейших боев 6-й танковый корпус перемолол немало живой силы и техники немцев, разрушил крупные оборонительные узлы за Гжатью, но и сам понес большие потери. Наступательные бои на Ржевском выступе давно превратились в позиционные. Стало ясно, что дальнейшие наступательные бои могут погубить остатки корпуса. Это поняло и командование 20-й армии. В ночь с 3 на 4 сентября генерал М. А. Рейтер отдал приказ сдать боевые участки стрелковым дивизиям, а корпус отвести на исходные позиции[100].

Совершив марш в Коптеловские леса, Гетман рассчитывал на то, что ему удастся полностью восстановить боеспособность корпуса. Корпусные мастерские работали круглосуточно, ремонтируя разбитую технику. В бригадах не хватало не только танков, но и личного состава. В ближайшие дни ожидалось пополнение.

Только эти ожидания оказались напрасными. Обстановка на фронте резко изменилась. К западу от города Зубцов, в район населенных пунктов Сохатино, Мартыново и Михеево, немцы начали стягивать крупные резервы, танковыми и пехотными соединениями контратаковали войска 31-й армии. Надо было не только укреплять оборону, но и пресечь попытки противника завладеть инициативой на этом участке фронта.

7 сентября 1942 года 6-й танковый корпус был переброшен к Зубцову и поступил в оперативное подчинение командования 31-й армии. Гетман был вызван в штаб армии для получения новой задачи.

Командарм В. С. Поленов и начальник штаба В. А. Глуздовский, ставя Гетману задачу, требовали, выдвинув корпус в район населенных пунктов Старый Березуй — Гнездилово, войти в прорыв, который осуществляли 164-я и 180-я стрелковые бригады, и, развив успех, теснить противника, не допустить его отхода от Ржева в южном и юго-западном направлениях[101].

Наступление началось 9 сентября. Гетман беспокоился: удастся ли ослабленным в прошлых боях частям выполнить поставленную задачу? Но, когда на КП поступили сведения о том, что захвачены населенные пункты Белогурово и Зубарево, успокоился. Часто в ходе боя нарушалась телефонная связь, и начальнику связи майору П. Г. Софьину приходилось посылать на линию своих людей для устранения неисправности. В это время связь с частями поддерживалась по радио. Если же танки уходили далеко вперед и дальность действия радиостанций прекращалась, Гетман писал командирам короткие записки, которые доставлялись на передовую офицерами связи.

На второй день танки и мотопехота подошли к деревне Михеево. Немцы основательно укрепили ее, и первые атаки положительных результатов не дали: не хватало ни артиллерии, ни авиации. Таких средств в распоряжении командира корпуса не было, а бой нарастал с каждым часом.

«За этот небольшой, но важный в тактическом отношении населенный пункт сражались части двух танковых и мотострелковой бригад, — писал позже командир корпуса. — Это объясняется тем, что все они после месяца с лишним непрерывных кровопролитных боев были немногочисленны. Немало воинов корпуса пало смертью храбрых в жестоких схватках с врагом, многие получили ранения и были эвакуированы в госпитали. Потеряли мы за этот месяц и более половины танков»[102].

Потерь в боях за Михеево было много — и людей, и техники. Деревня несколько раз переходила из рук в руки, противник постоянно перебрасывал сюда свежие силы — танки и подразделения эсэсовцев. За 10 дней боев на Михеевском плацдарме силами корпуса были разбиты лучшие силы немцев, в том числе танковая дивизия СС «Великая Германия»[103].

Михеево пало, но в трех бригадах осталось всего 17 танков, в 6-й мотострелковой бригаде — меньше сотни активных штыков. Потери понесла и 118-я стрелковая дивизия, которая вместе с танкистами громила отборные эсэсовские войска.

В Михеево Гетман решил дать короткий отдых своим бойцам. В ходе боевых действий многие дома в деревне были разбиты, кое-где от жилых строений вообще ничего не осталось.

Машина командира корпуса остановилась у одного из уцелевших домов почти на самой окраине. На стук в дверь из подвала вылезла старуха, едва ли не единственный житель деревни, в поношенной, видавшей виды телогрейке. На вид ей было лет семьдесят пять, но военное лихолетье доконало ее совсем.

Когда старухе объяснили, что военные хотят отдохнуть часок-другой в ее доме, она засуетилась, метнулась к давно нетопленной печи, чтобы разжечь огонь и вскипятить воду для чая. Адъютант Курило все быстро устроил, но бабушка все время посматривала в сторону Якова Ляленко, приняв его за важного армейского начальника. Видимо, его чистая гимнастерка со старшинскими треугольниками на петлицах и золотая танковая эмблема на рукаве, не в пример измазанной шинели Гетмана, ввели ее в заблуждение. Да где ей, старой, разобраться в званиях, к тому же никто из военных ничем не выделялся, обращались они друг к другу по имени-отчеству.

Этот случай потом описал Яков Иванович Ляленко: «Мы заехали ночевать к одной старухе… На генерале была фронтовая здоровущая шинель, вся в глине от лазания по окопам. Курило — в накидке, а я — в гимнастерке: бархатные черные петлицы, обшитые красным кантом с четырьмя треугольниками и танковая золотая эмблема. На груди медаль. Старуха приняла меня за командира, а Андрея Лаврентьевича с Курило — за рядовых. Когда я хотел разъяснить ей, кто тут старший, генерал сказал: „Не надо ничего объяснять, пусть все так и будет“»[104].

Так и остались ночевать танкисты у сердобольной старушки. После ужина Андрей Лаврентьевич попросил Ляленко принести баян и сыграть что-нибудь «для души». Старшина разворачивал меха баяна, бегло пробегал пальцами по перламутровым пуговкам, пробуя инструмент, затем начинал выводить какую-нибудь известную мелодию. Особенно красиво звучала в его исполнении песня «То не ветер ветку клонит…» Генерал любил ее слушать, иногда подтягивал своим низким голосом. А вот песню «Дивлюсь я на небо…», наверно, никто лучше Гетмана в корпусе не исполнял.

Надо сказать, что природа наделила всех Гетманов — братьев и сестер — хорошими голосами. В их доме пели часто, особенно во время работы. Младший брат Гетмана Степан так описывал домашние «посиделки»: «До революции в селе было натуральное хозяйство… Нижнюю одежду шили из самотканого полотна, верхнюю — из самотканого сукна и овчинных кожухов. Обувь тоже шили из телячьей кожи местной выделки или делали чуни, лапти, только не из лыка, а из веревочек.

В зимнее время, когда по вечерам все были дома, Василий кроил и шил одежду, мы с Андреем помогали ему. Мама и сестра Агафья пряли, шили, вышивали. И все хором пели, да пели так, что соседи зачастую приходили слушать под окна наше пение. У всех у нас был и слух, и голос»[105].

Утром командир корпуса со своими спутниками прощался с гостеприимной хозяйкой. Ей оставили хлеб, консервы, пачку заварного чая. Курило подарил еще почти новую телогрейку. Старуха не знала, как благодарить танкистов, провожая, перекрестила каждого, говоря: «Сохрани тебя господь!»

Наступление продолжалось. Гетман воспрянул духом, узнав, что корпус получает в оперативное подчинение 11-ю танковую бригаду из резерва 31-й армии. Но этих сил все равно было недостаточно. Пришлось идти на такой шаг — свести оставшиеся из 22-й и 200-й бригад танки в одну — 100-ю. Это 25 боевых машин.

Еще потом почти два месяца танковый корпус вел бои за рекой Вазузой, в районе железной дороги Ржев — Сычевка. Корпус терял технику и живую силу, пополнялся и снова шел в бой. Его боевые действия были отмечены командующим Западным фронтом И. С. Коневым. Еще в сентябре на имя Гетмана была получена шифротелеграмма: «Отмечаю успешное начало действий вашего корпуса. Стремительным ударом вперед на Ржев через Ново-Александрово бить врага стремительно, прочно закрепляйте завоеванное, ни шагу назад! В результате боя за Ржев быть гвардейцами. Конев»[106].

Ясное дело, что жестокие и кровопролитные бои в районе Зубцова, Ржева, Сычевки и других населенных пунктов преследовали цель сковать значительную часть вражеских сил из групп «Север», «Центр» и «Юг», готовившихся к переброске на сталинградское направление. Но слишком много было допущено ошибок в планировании и использовании танковых войск. Не случайно в середине октября 1942 года НКО СССР опубликовал приказ за № 325, который подытоживал весь опыт боевого использования танковых частей и соединений в первый период войны. Нельзя сказать, что он был поучительным. Распыление сил сказывалось почти на всех проведенных мало-мальски значимых боевых операциях.

В приказе давалась принципиально новая установка по дальнейшему применению танковых войск в наступлении и обороне. Танковые, а равным образом и механизированные корпуса должны являться средством командования фронта или армии и применяться на главном направлении как основная ударная сила для разгрома и преследования противника.

Во второй половине ноября ударили морозы. Нередко срывался снег. Оставаясь часто в натопленных блиндажах, Гетман серьезно простудился. К простуде добавился тиф. Пока он лечился, корпус водили в бой сначала полковник И. И. Ющук, затем Герой Советского Союза полковник П. А. Арман.

В конце 1942 года Андрей Лаврентьевич вернулся в строй и был назначен заместителем командующего 31-й армией. Но душа его болела за родное соединение — 6-й танковый корпус, который, перейдя железную дорогу Ржев — Сычевка, вел бои на рубеже Малое и Большое Кропотово, Ложки, Аристово, Подосиновка и Березовка.

За это время в корпусе значительно обновился командный состав. Одни командиры переведены в другие соединения, в том числе полковник И. П. Ермаков, часть оказалась в госпиталях после ранений, некоторые погибли на полях сражений. Среди павших были командир 200-й танковой бригады подполковник В. П. Винокуров, командир 6-й мотострелковой бригады батальонный комиссар Е. Ф. Рыбалко, сменивший полковника И. Т. Есипенко.

Корпус готовился к новому наступлению. 31 декабря 1942 года Гетман пишет записку полковнику П. М. Арману: «Получено указание начальника штаба фронта генерал-полковника Соколовского о том, что 6-й тк остается в подчинении командующего 31-й армией впредь до получения приказа о выходе.

В связи с этим Вам надлежит провести рекогносцировку на случай возможных контратак в направлении Григорово — Кудрино и в направлении Буконтово — Логово — Васильки на стык двух армий. Связь подтвердить по телефону и офицером связи. Присылайте и донесения.

Зам. командующего 31-й армией Гетман»[107].

Были новые бои и новые потери. 1 января 1943 года корпус выводится в резерв фронта в район станции Шаховская на доукомплектование материальной частью и личным составом.

После войны генерал армии А. Л. Гетман, обращаясь к событиям 1942 года, отмечал: «Опыт боев под Ржевом и Сычевкой сыграл существенную роль в дальнейшем совершенствовании искусства боевого применения крупных танковых соединений и объединений. Мы и сами почувствовали это вскоре, весной, а особенно летом 1943 года, когда корпусу выпала честь участвовать в великой Курской битве»[108].

В 1943 году война вступала в новую фазу, хотя фронт ушел на запад и был далеко от Москвы, тем не менее германские войска оказывали еще ожесточенное сопротивление. Силы вермахта не иссякли, а вот Красная Армия за летний период 1942 года после неудачного проведения ряда наступательных операций на Дону, под Калинином, Ростовом-на-Дону, Харьковом, Ленинградом и в Крыму ослабла настолько, что вряд ли способна была переломить ход военных действий на советско-германском фронте.

Сталин как Верховный Главнокомандующий, делал ставку на то, чтобы в летний период вести исключительно наступательные бои, не придав особого значения тому, что уже зимой были израсходованы с таким трудом созданные резервы. Ставка поддержала Главнокомандующего, не решаясь, видимо, ему перечить.

Еще в то время, когда враг стоял под Москвой, Сталин направил директивное письмо Военным советам фронтов, в котором требовал только наступления: «Наша задача состоит в том, чтобы не дать немцам… передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы еще до весны, когда у нас будут новые большие резервы, а у немцев не будет больше резервов, и обеспечить таким образом полный разгром гитлеровских войск в 1942 году. Но для осуществления этой задачи необходимо, чтобы наши войска научились взламывать оборонительную линию противника, научились организовывать прорыв обороны противника на всю глубину и тем открыли дорогу для продвижения нашей пехоты, наших танков, нашей кавалерии. У немцев имеется не одна оборонительная линия — они строят и будут иметь скоро вторую и третью оборонительные линии. Если наши войска не научатся быстро и основательно взламывать и прорывать оборонительную линию противника, наше продвижение вперед станет невозможным»[109].

На первый взгляд, вроде бы нельзя усомниться в правильности поставленной стратегической задачи — изгнать гитлеровских захватчиков с территории нашей страны, но следовало бы подумать, есть ли для этого материально-технические и людские резервы.

Поздние признания маршала Г. К. Жукова (во время войны член Ставки, заместитель наркома обороны) не умаляли его вины в том, что войска Красной Армии летом 1942 года понесли большие потери. Он писал: «Переутомленным и ослабленным войскам становилось все труднее преодолевать сопротивление врага. Наши неоднократные доклады и предложения о необходимости остановиться на достигнутых рубежах отклонялись Ставкой. Наоборот, директивой от 20 марта 1942 года Верховный вновь потребовал энергичнее продолжать выполнение ранее поставленной задачи.

В конце марта — начале апреля фронты западного направления пытались выполнить эту директиву, требующую разгромить ржевско-вяземскую группировку, однако наши усилия оказались безрезультатными»[110].

Маршал А. М. Василевский (с июня 1942 года — начальник Генштаба) пишет о том, что командование к началу 1942 года оценило фронтовую обстановку как благоприятную для наступления, но не учло «реальные возможности Красной Армии», что неправильно были распределены резервы, сосредоточенные в основном возле Тулы, Воронежа, Сталинграда и Саратова, что на юго-западное направление было выделено меньше сил, чем на западное… «Я пишу все это не для того, чтобы в какой-то степени оправдать руководство Генштаба, — отмечал Василевский. — Вина ложится и на его руководителей, так как они не оказали помощи юго-западному направлению. Пусть нас отстранили от участия в ней. Но и это не снимает с нас ответственности: мы могли организовать хотя бы отвлекающие удары на соседних направлениях, своевременно подать фронту резервы и средства, находящиеся в распоряжении советского командования»[111].

В результате крупной стратегической ошибки, переоценки возможностей Красной Армии немцам удалось прорваться к Волге и завязать бои за Сталинград. Захват этого важного экономического центра давал бы германскому командованию возможность перерезать пути снабжения центральной европейской части СССР хлебом и стратегическим сырьем, а выход на Кавказ — и нефтью.

Ценой огромных потерь — материальных и людских — удавалось сдерживать противника на Волге и Кавказе. Лишь к концу 1942 года и началу 1943-го, после разгрома 6-й полевой армии Паулюса и ожесточенных боев в предгорьях Кавказа, гитлеровское командование начало терять стратегическую инициативу. На повестку дня стал вопрос о нанесении противнику целой серии ударов силами Ленинградского, Воронежского и только что вторично созданного Центрального фронтов. Успешно завершились наступательные операции: Ростовская, Нальчикско-Ставропольская, Сталинградская, Краснодарско-Новороссийская, Острогожско-Россошанская, Воронежско-Касторненская, Харьковская, осуществлен прорыв блокады Ленинграда и ликвидирован Демянский плацдарм. Освобождение крупных советских городов — Ростова-на-Дону, Ставрополя, Воронежа, Харькова, Белгорода и других — было очевидным успехом Красной Армии.

Но были и неудачные операции, среди которых «Скачок» занимает особое место. Ее должны были провести войска Воронежского фронта под командованием генерала Ф. И. Голикова. Она преследовала ограниченные цели: не допустить отхода противника в сторону Днепропетровска и Запорожья, затем оттеснить его в Крым, изолировать там от остальных войск и разгромить.

Гитлеровское командование, однако, спутало все планы. Оно никак не могло смириться с большими потерями, принимало все меры, чтобы вернуть утраченные позиции. С этой целью на советско-германский фронт перебрасывается из Франции, Бельгии, Голландии и самой Германии около 27 дивизий, в том числе 5 танковых.

Немецкие войска перешли в контрнаступление и заставили отходить войска правого крыла Юго-Западного фронта, что создало угрозу и фронту Воронежскому, его левому крылу, войска которого тоже были ослаблены в наступательных боях, они ощущали острый недостаток техники — танков, самолетов, артиллерийских орудий, а также боеприпасов.

Ставка отдает директиву командующим Центральным фронтом К. К. Рокоссовскому и Воронежским Ф. И. Голикову, в которой говорилось: «Выход южной группы противника севернее Харькова в район Казачья Лопань создает тяжелое положение для Воронежского фронта и несет угрозу разрушения тылов всего Центрального фронта, противник имеет намерения выйти в сторону Белгорода, прорваться к Курску и соединиться с орловской группой немецких войск для выхода в тыл Центральному фронту. Ставка решила выдвинуть танковую армию Катукова навстречу подымающемуся на север противнику с задачей: совместно с 21-й армией разгромить южную группу противника и ликвидировать создавшуюся угрозу для Центрального и Воронежского фронтов. Ставка приказывает:

1. Немедля выдвинуть 21-ю армию в сторону Курска, с тем чтобы не позднее 13 марта армия выдвинулась южнее Курска, перехватила магистральное шоссе и начала ускоренное движение в сторону Обояни.

2. Оказать всяческое содействие танковой армии Катукова в деле выгрузки и быстрейшего продвижения вперед бок о бок с 21-й армией. Ставка доводит до вашего сведения, что как 21-я армия, так и танковая армия Катукова передаются с 13 марта сего года в подчинение командующему Воронежским фронтом»[112].

В такой сложной обстановке появляется армия Катукова на Воронежском фронте. В эту армию был влит и 6-й танковый корпус А. Л. Гетмана.

Если заглянуть в краткий справочник боевого пути корпуса, можно прочитать такие строки: «7 марта 1943 года корпус перебрасывается по железной дороге на Воронежский фронт. В состав корпуса входили части:

22, 112 и 200-я танковые бригады, 6-я мотострелковая бригада, 1008 ИПТАП, 270 МП, 40 ОБАБ, 351 ОБО, 6 АТР, 75 и 177 ПРБ, 85 ОСБ. После выгрузки на станции Курск корпус к 28 марта сосредоточился в районе: Рыбинские Буды, Каменка, Лунино, Обоянь, Драчевка с задачей не допустить выхода противника на северный берег реки Псел и прорыва в направлении на Курск»[113].

В ходе боев зимой 1943 года советские войска глубоко вклинились во вражескую оборону. Так образовалась Курская дуга длиною в 550 километров по фронту. Германское командование вознамерилось срезать этот выступ сходящимися ударами его основанию, окружить и уничтожить войска Воронежского и Центрального фронтов, затем перенести удар в тыл по войскам Юго-Западного фронта.

Обе противоборствующие стороны — командование Красной Армии и командование вермахта — придавали предстоящим, боям особое значение. От их успехов или неудач зависел исход всей войны.

Предстоящую операцию немцы назвали «Цитадель». Она была разработана гитлеровскими генералами во главе с начальником Генерального штаба Цейтцлером. Ее одобрил Гитлер. Но в высшем эшелоне власти не было единого мнения относительно проведения задуманной операции летом 1943 года. Это резко обнаружилось на совещании у Гитлера 3 и 4 мая, на котором присутствовали, кроме Гитлера и Цейтцлера, командующие группами армий «Юг» Манштейн и «Центр» Клюге, командующий 9-й армией Модель, генерал-инспектор бронетанковых войск, бывший командующий 2-й танковой армией Гудериан, министр вооружений Шпеер и другие.

Сорок пять минут Гитлер убеждал присутствующих в том, что наступление германских армий на Восточном фронте в ближайшее время целесообразно, оно будет иметь успешное завершение. Свои доводы фюрер обосновывал тем, что в армию поступили новые виды военной техники — тяжелые и средние танки «тигр» и «пантера», самоходные артиллерийские установки «фердинанд», а также самолеты — истребитель «Фокке-Вульф-190», штурмовик «Хеншель-129», пикирующий бомбардировщик Ю-87.

Но у многих командующих на этот счет была своя точка зрения, в том числе у Гота, Манштейна и Гудериана. Эта точка зрения интересна и с военной стороны, и с политической.

Например, Модель располагал разведывательной информацией о том, что советское командование подготовило на Курской дуге глубоко эшелонированную оборону, приказало отвести свои танковые и моторизованные войска с выступающих позиций, а вероятные направления прорыва усилило артиллерией и противотанковыми средствами. Поэтому, считал Модель, надо разрабатывать новую тактику боевых действий, а наступление на Курской дуге следует отменить.

С Моделем согласился и Манштейн, заявивший, что наступление имело бы успех, если бы оно началось в апреле. Теперь же время упущено. Чтобы разгромить советские войска, потребуется дополнительно только ему две боеспособные пехотные дивизии. На что Гитлер ответил отказом, настаивал обходиться имеющимися силами.

Не порадовал оптимизмом — на что так надеялся Гитлер — и Гудериан. Для него, фашиста до мозга костей, который всегда поддерживал своего фюрера, поражение германских войск под Москвой и Сталинградом не прошло даром: страх оказаться снова у разбитого корыта не вдохновлял на подвиги. Он заявил, что «наступление бесцельно; наши только что подтянутые на Восточный фронт свежие силы при наступлении по плану начальника Генерального штаба будут снова разбиты, ибо мы наверняка понесем тяжелые потери в танках. Мы не в состоянии еще раз пополнить Восточный фронт свежими силами в течение 1943 года»[114].

Тщательно готовилось к наступлению и командование Красной Армии. Фронты — Центральный, Воронежский и Юго-Западный — вплотную занимались разработкой наступательной операции. Их командующие — Рокоссовский, только что вступивший в должность Ватутин и Малиновский — понимали: на Курской дуге будет решаться вопрос не только о захвате стратегической инициативы в борьбе с гитлеровскими захватчиками, но и об их разгроме, о поворотном моменте в ходе Великой Отечественной войны.

Были посвящены в планы предстоящих боевых действий и штабы армий и корпусов, хотя, конечно, только в общих чертах.

Фронтовая обстановка на Курской дуге сложилась так, что до начала сражения еще было время, которое можно было использовать для обучения и подготовки наступающих войск.

Сосредоточившись у Обояни, 6-й танковый корпус получил конкретную задачу: не допустить противника на северный берег реки Псел и прорыва его в направлении Курска. Для уточнения задачи Гетман отправился в штаб армии, разместившийся в селе Успенов, недалеко от Обояни. Там Андрей Лаврентьевич и познакомился с командармом Катуковым. О нем он слышал еще в 1941 году под Москвой, потом и на Калининском фронте.

Андрей Лаврентьевич представился, как подобает в таких случаях, по уставу. Катуков протянул руку, в свою очередь, представил своего помощника Е. В. Барановича, начальника штаба М. А. Шалина и начальника оперативного отдела М. Т. Никитина. Разговор начался с того, что командарм поинтересовался боеспособностью корпуса, его личным составом и вооружением, потом Шалин на карте показал участок обороны корпуса, который в ближайшее время предстояло укрепить всеми средствами так, чтобы немцы в случае контратаки не могли его преодолеть.

Получив необходимую информацию, командир корпуса уже собирался проститься с командованием армии, как Катуков дал понять, что разговор еще не окончен. И тут же заявил, что с одной из бригад, 100-й, ему придется расстаться: формируется 31-й танковый корпус, который войдет в состав армии.

Это решение было столь неожиданным, что Гетман даже сразу растерялся. Придя в себя, стал возражать: лишившись «сотки», корпус будет значительно ослаблен. С чем же ему тогда воевать?

В разговор вмешался начальник штаба Шалин. Он сказал, что корпус никто не собирается ослаблять. Вместо 100-й танковой бригады комкор получит 112-ю танковую бригаду, бывшую 112-ю танковую дивизию.

От такого предложения Андрей Лаврентьевич едва не потерял дар речи. 112-я танковая — это же соединение, которое он создавал на Дальнем Востоке и с которым прибыл на защиту Москвы в ноябре 1941 года.

Все разрешилось как нельзя лучше, и Гетман возвратился в корпус, вполне удовлетворенный тем, что 112-я танковая бригада, с которой пройдено столько трудных дорог, будет снова под его непосредственным командованием.

Когда началась планомерная подготовка к летнему сражению, отнимавшая у командира корпуса много времени, Андрей Лаврентьевич первым делом направился в 112-ю танковую бригаду. В своих воспоминаниях он написал: «Было приятно вновь встретиться со старыми боевыми товарищами. Бригадой командовал бывший начальник штаба дивизии полковник Михаил Трофимович Леонов. Начальником политотдела был депутат Верховного Совета СССР подполковник С. Е. Вобян. При встрече они рассказали, что в январе 1942 года в жизни бригады произошло знаменательное событие: в гостях у ее воинов побывала делегация Монгольской Народной Республики во главе с премьер-министром маршалом X. Чойбалсаном.

МНР шефствовала над 112-й танковой бригадой, которая носила почетное наименование „Революционная Монголия“. Монгольские трудящиеся проявляли постоянную заботу о подшефных воинах-танкистах. И на этот раз на свои средства они приобрели танки, которые и были торжественно переданы бригаде…»[115]

Работы на оборонительном рубеже, простиравшемся на 45 километров, начались с первых же дней прибытия корпуса на реку Псел, шло сколачивание частей — от бригад до взводов включительно.

Особое внимание уделялось морально-политической и психологической подготовке войск. Ведь не секрет, что на Курской дуге немцы собирались применить новые виды оружия. Гитлер тогда заявлял, что наступление «должно обеспечить нам инициативу предстоящей весной и летом… лучшие соединения, лучшее оружие, лучшие командиры… Каждый солдат должен проникнуться мыслью о решающем значении этого наступления»[116].

Безусловно, и советский солдат тоже должен был знать, что его ожидает в предстоящем наступлении. Тут уж старались политработники. В период оперативной паузы они не только разъясняли боевые задачи красноармейцам и офицерам корпуса, но и помогали осваивать технику, чтобы ее можно было использовать в бою с наибольшей эффективностью. Особенно важно было объяснить, что хваленый немецкий «тигр» не так страшен, как его расписывают. И самоходное орудие «фердинанд» так же уязвимо, как и танк. С легкой руки какого-то шутника немецкую самоходку, когда с ней познакомились поближе, стали называть испорченным танком из-за того, что ее башня не имела кругового обстрела, она была неподвижной. Чтобы произвести выстрел в нужном направлении, ей приходилось разворачиваться всем корпусом, тем самым подставлять свой борт под удар артиллерии или танков.

Затишье между боями позволяло бойцам читать газеты и журналы. Газеты раздавались прямо на позициях, а вот книжку можно было найти в батальонной или ротной библиотеке, специально построенной землянке.

Свободного времени у бойцов на фронте бывает немного, и все же оно иногда выпадает. Тогда, кто свободен от службы, могут посмотреть кинохронику или художественный фильм, послушать выступления артистов армейской художественной самодеятельности или профессиональных артистов, которые приезжали к танкистам на передовую.

Андрей Лаврентьевич поощрял такие мероприятия, сам в юности пел, участвовал в театральных постановках. Сердце всегда просило музыки, особенно перед боем. Музыканты знали эту командирскую слабость и с удовольствием пели и играли в землянке или походном вагончике. В обширной переписке генерала Гетмана со своими сослуживцами в послевоенный период можно найти письма, в которых есть такие строки: «А помните, товарищ генерал, как я играл и пел для Вас украинские песни под Курском… на Висле… под Берлином».

Гетман знал не только всех музыкантов в корпусе, знал довоенное прошлое многих специалистов — инженеров, учителей, поваров, следил за их дальнейшей судьбой. Для него были дороги все — и солдат, и офицер. Вспоминал: «За поведение в бою каждого офицера, даже за младшего командира, я не беспокоился, был уверен, они не подведут. Я знал по фамилии почти всех офицеров, а многих — и по имени-отчеству. Я знал лично многих сержантов и солдат»[117].

Ему платили такой же любовью — и солдаты, и офицеры. Для всех он был «батя», «Тарас Бульба». О таких командирах писал Александр Твардовский:

6-й танковый корпус по сравнению с тем периодом, когда он сражался на реках Вазузе и Гжати, стал неузнаваем, он пополнился новой техникой — танками, артиллерией, автомобильным транспортом. Прибыло даже звено самолетов У-2, которое использовалось в основном для связи и в разведывательных целях.

Ударную силу корпуса составляли три танковые (22, 112, 200-я) бригады и 6-я бригада мотострелков. В эти дни в состав корпуса вошел 538-й истребительно-противотанковый полк. Гетман был уверен в том, что противник на оборонительном рубеже встретит достойный отпор. К июлю 1943 года корпус имел в своем составе 197 танков, из них 155 тридцатьчетверок, 42 легких танка Т-60 и Т-70.

Танковая армия находилась во втором эшелоне, позади 6-й гвардейской и 40-й армий, но по мере развития событий на Курской дуге все ее корпуса вводились в прорыв для дальнейшего развития успеха в наступлении.

6-й танковый корпус был поставлен на самом танкоопасном направлении. Начальник штаба корпуса полковник Ситников со своими помощниками разработал подробные планы нанесения контрударов на шести возможных направлениях прорыва противника в район Обояни и Курска. Три направления считались главными, по которым противник непременно ринется в наступление. Тут позиции пришлось укреплять особенно прочно, сосредоточить основную часть сил и средств, чтобы не только отразить атаки немцев, но и затем перейти самим в наступление.

Напряженная жизнь корпуса видна была везде: у оврагов и речек отрывались окопы полного профиля для стрелков, артиллеристов, пулеметчиков, бронебойщиков, устраивались танковые засады, маскировались артиллерийские батареи, готовилось к боям оружие. Работы хватало всем — бойцам и командирам. Особенно напряженно трудились инженерные службы. Корпусной инженер майор Г. Ф. Любицкий как заведенный носился на «виллисе» с одного участка обороны на другой, проверяя состояние дорог и мостов.

На участке обороны Рыбинские Буда — совхоз «Плодопитомник» дороги были отремонтированы благодаря помощи жителей местных поселков. Каждый день десятки, а то и сотни людей добровольно приходили на позиции — одни рыли окопы, другие ремонтировали мосты, третьи на своих подводах возили строительные материалы. Побывавший в Рыбинских Будах командир корпуса от своего имени и от имени всей армии благодарил колхозников за ударный труд, говорил, что танкисты сделают все возможное для того, чтобы враг сюда больше не прошел.

Местное население ждало Красную Армию, надеялось, что германские войска в ближайшее время будут разгромлены и изгнаны с Курской и Белгородской земли. На кого же еще уповать? Немцы, заняв в ноябре 1941 года Обоянь, организовали здесь массовое истребление людей. Двадцать девять человек были повешены, более тысячи расстреляны. Фашисты казнили председателя колхоза им. Мичурина Н. С. Бабина, бригадира колхоза «Активист» А. М. Минакова, члена правления колхоза И. И. Евтеева. Двух колхозников — шестидесятилетнего Я. Н. Долгова и семидесятилетнего П. К. Сонина — расстреляли только за то, что они не выполняли хлебный налог[118].

Жительница деревни Гахово Медведовского района П. С. Шапорова поведала Гетману такое, что он долго не мог забыть: «По соседству со мной жила семья механика МТС Мальцева. При отходе наших частей Мальцев вместе с МТС был эвакуирован в тыл, семья же его осталась в деревне. Однажды утром я с соседкой зашла к Мальцевым. Мы увидели ужасную картину: посреди комнаты лежал изуродованный труп жены Мальцева Улиты, 27 лет. Горло и шея у нее были перерезаны, голова держалась только на одном хрящике, руки изрезаны ножом, все тело залито кровью. Мальцева была беременна на шестом месяце. На окровавленном трупа матери лежали двое детей — мальчик 1,5 года и девочка 5 лет. Мальчику бандиты вонзили нож в шею, а девочку изрезали, вывернули руки и ноги. Дети были еще живы, они умерли у нас на руках.

Во дворе лежал с раздробленной головой отец Мальцева — старик семидесяти лет, а в погребе — изуродованная, с разбитой головой мать Мальцева шестидесяти пяти лет. Следы указывали на то, что она выпрыгнула из окна, пытаясь спастись. Немцы поймали ее, отвели в погреб, после издевательств зверски убили»[119].

Творя бесчинства на оккупированной земле, гитлеровские мародеры и бандиты, вне всякого сомнения, руководствовались памяткой для немецкого солдата, один из пунктов которого гласил: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь жалость и сострадание, убивай всякого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай — этим самым спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семьи и прославишься навек»[120].

Танкисты горели желанием отомстить захватчикам, давали клятву: не оставить без должного наказания ни одного гитлеровского головореза.

Пока же надо было учиться бить врага, бить наверняка. Умение постигалось на командно-штабных учениях. Они проводились в полках и бригадах. Вначале в 22-й танковой бригаде было проведено занятие с командирами батальонов по теме: «Ввод танковой бригады в прорыв и ее действия в оперативной глубине обороны противника». А при проведении учений в 200-й бригаде задача была усложнена: войскам предстояло провести наступление с одновременным форсированием реки Псел. Жители сел Каменки, Гремячки и Песочного с любопытством наблюдали, как инженерные службы наводили мосты, по которым вскоре пошли танки, артиллерия и мотострелки. За рекой начинался учебный бой.

1 июля под командованием Гетмана прошли командно-штабные учения по теме: «Ввод танкового корпуса в прорыв и его действия в оперативной глубине обороны противника». На учениях присутствовал начальник штаба армии генерал М. А. Шалин, который на подведении итогов учений дал положительную оценку действиям частей и соединений. По его мнению, корпус неплохо подготовился к боям, он надеялся, что войска будут действовать в реальном бою лучше, чем на учениях.

В подразделениях и частях усиленно изучалась немецкая техника. Особое внимание уделялось танкам T-VI («тигр»). По заключению наших военных специалистов, несмотря на мощную лобовую и бортовую броню, этот танк уязвим наравне с другими машинами. Бои потом показали — лопалась броня от ударов подкалиберных снарядов, а если удар приходился по мотору, смотровым щелям и пушке, то неповоротливая махина замирала навсегда. У «тигра», кроме лобовой брони, было еще одно достоинство — дальность стрельбы, что немаловажно в открытом бою.

Комкор Гетман своим приказом потребовал принять от командиров рот, батарей, командиров орудий, орудийных расчетов и командиров танков зачеты по знанию тактико-технических свойств танка T-VI и приемы борьбы с ним.

Заканчивался учебный день, и начальник штаба Иван Ситников совместно с начальником оперативного отдела Александром Смирновым подписывали оперативную сводку, которую отправляли в штаб армии. Сводки короткие, всего в несколько строк, но в них отражалась кипучая жизнь войск: «27.05.43. Части корпуса занимаются боевой подготовкой личного состава. Проводятся занятия по изучению немецкого танка T-VI и способов борьбы с ним… В бригадах, в полках созданы команды по уничтожению немецких танков T-VI. С группами проводятся занятия»[121].

Учеба не прекращалась даже перед самым наступлением. Из оперативной сводки от 5 июля 1943 года, в день, когда немцы уже пробовали прочность нашей обороны, видно, чем были заняты танкисты: «Изменений в расположении корпуса нет. Части корпуса занимаются боевой подготовкой и приводят в боеготовность материальную часть и вооружение. Командиры от штакора выехали в 40-ю и 6-ю гвардейскую армии для уточнения обстановки»[122].

Учились все — артиллеристы, связисты, радисты, механики-водители, саперы. Огромное значение придавалось обучению танковых экипажей, их умению вести огонь с хода, стрельбе ночью при освещении поля боя сигнальными ракетами. За три месяца учебы многие танкисты имели уже от 30 до 150 моточасов практического вождения.

Гетман поставил для себя главной задачей иметь полное представление о противнике, который будет ему противостоять. Тут многое зависело от разведки. С организацией разведывательного отдела поначалу не все ладилось. Андрей Лаврентьевич хотел поставить во главе отдела опытного разведчика, знакомого с танковыми войсками, знающего материальную часть танка. В боевых условиях начальнику нередко самому приходится возглавлять разведывательную группу, уходить в тыл противника на легких танках. Случись что, командир окажется бессильным перед обстоятельствами, может погибнуть вся группа. Такой точки зрения придерживался и начальник штаба Ситников.

А тут, как назло, еще в апреле 1943 года приходит депеша из штаба армии:

Следом за депешей прибыл и сам претендент на место. Ситников внимательно выслушал Тагирова, выяснил, что он все время служил в стрелковых частях, в танковой армии недавно. Начальник штаба доложил Гетману.

Андрей Лаврентьевич был категоричен: «Мы просили танкиста, а нам прислали пехотинца. Отправьте его обратно. Обойдемся своими силами. У нас в разведотделе есть способные офицеры».

Тагирова отправили в штаб армии вместе с сопроводительным письмом:

Разведывательный отдел корпуса возглавил Н. Н. Кущ, которому вскоре было присвоено звание майора. Николай Николаевич сделал все возможное для того, чтобы командование корпуса имело полное представление о противостоящем противнике. В тыл к немцам постоянно уходили небольшие, хорошо подготовленные группы разведчиков, перед которыми ставилась задача: захватывать пленных, штабные документы, устанавливать номера армейских частей противника и маршруты их передвижения.

Еще в мае 1943 года по штабам армии был разослан приказ Ставки Верховного Главнокомандования о том, что немцы со дня на день готовятся начать наступление. В приказе говорилось: «По сведениям, полученным от агентурной разведки, немцы намечают наступление на нашем фронте в период 19–26 мая 1943 года. Войсковым частям не ослаблять бдительности и боеготовности, авиацию держать в полной готовности.

Разведкой и захватом пленных вскрывать группировку противника и его действительные намерения.

И. Сталин»[125].

Конечно, не дремала и немецкая разведка. Участились случаи выброса на парашютах диверсионных групп в наше расположение. Так, в мае 1943 года противник перебросил разведывательно-диверсионную группу из 13 человек. В основном это были наши военнопленные, прошедшие специальную подготовку. Диверсанты были одеты в красноармейскую форму, вооружены нашим оружием. Группа во главе с двумя офицерами двигалась по переднему краю наших войск, выдавая себя за особое подразделение Красной Армии, имея задачу разведывать огневые точки нашей артиллерии, сосредоточение танков и другой техники, взрывать доты, захватывать пленных. Деятельность группы была быстро пресечена. На допросе они показали, что «противник проводит широкую вербовку агентуры среди военнопленных. Из завербованных создает группы по 10–15 человек и перебрасывает в расположение наших войск с разведывательно-диверсионными задачами»[126].

Надо отдать должное контрразведке и разведке — со своими задачами они справлялись. Командование фронтов и армий знало о начале гитлеровского наступления, знало не только численность немецкой группировки на Курской дуге, но и номера дивизий, их вооружение, боевую подготовку.

Отборными гитлеровскими войсками, противостоящими 1-й танковой и другим армиям, командовали настоящие зубры, за плечами которых было не одно сражение: 2-м танковым корпусом СС командовал обергруппенфюрер Пауль Хаузер, награжденный высшей наградой рейха Дубовыми листьями к Рыцарскому кресту; 3-м танковым — генерал танковых войск Герман Брейт; дивизией «Адольф Гитлер» — обергруппенфюрер Иозеф Дитрих; дивизией «Мертвая голова» — бригадефюрер Макс Симон; дивизией «Рейх» — группенфюрер Вальтер Грюгер; 6-й танковой дивизией — генерал Гюнерсдорф; 7-й танковой дивизией — генерал-лейтенант барон Ганс Функ; 19-й танковой дивизией — генерал-лейтенант Густав Шмидт. Некоторые командующие после сражения будут сняты со своих постов, другие погибнут в огне боев.

По всему было ясно, что на Курской дуге столкнутся две крупнейшие армии мира, которые применят в этом сражении огромное количестве танков, артиллерии и авиации. Выиграет та сторона, у которой больше сил, больше резервов, которая лучше подготовится к обороне и наступлению.

После войны гитлеровский танковый стратег Гейнц Гудериан отмечал: «Наступление крупных танковых сил оканчивалось поражением лишь в том случае, если обороняющийся располагал достаточными боевыми средствами и временем для подготовки обороны, а также точными сведениями относительно замысла противника (как, например, русские во время провалившейся немецкой операции „Цитадель“ под Курском) и поэтому имел полную возможность создать мощную и глубоко эшелонированную противотанковую оборону»[127].

Под Курском огромной немецкой группировке действительно было противопоставлено огромное количество боевой техники. Армии готовы были встретить противника. Начальник политотдела 1-й танковой армии А. Г. Журавлев, постоянно находившийся в войсках, писал: «Подготовка к наступательным боям началась в 1-й танковой армии заблаговременно. Еще на Северо-Западном фронте, где формировалась армия, затем весной, когда она сосредоточилась на южном выступе Курской дуги, личный состав воспитывался в духе стоящих перед армией задач: войти в прорыв, совершить марш с боями на 400–500 км на запад, сражаться так, как сражались передовые части Красной Армии, громя немцев под Москвой, под Сталинградом…»[128]

Танковые армии, танковые и механизированные корпуса предназначались в основном для завершения прорыва обороны противника, осуществляемого общевойсковыми армиями, с последовательным окружением и разгромом вражеских группировок, их преследованием на большую глубину, а также для самостоятельного решения важных оперативных задач.

Эту, казалось, прописную истину генерал Гетман помнил всегда и готовил корпус к любым неожиданностям. В бою обстановка меняется ежечасно, поэтому надо было предусмотреть все, вплоть до мелочей. Опыт боев под Москвой и на Западном фронте говорил, что мелочей никогда не бывает. Тогда не хватало средств механической тяги — тракторов, чтобы перетаскивать пушки при смене позиций, чтобы отправить на сборный пункт аварийных машин подбитую технику. Трактора можно заменить легкими танками — и таким образом хотя бы частично решить проблему в экстремальных условиях.

И комкор отдает приказ: «Командирам бригад продумать возможность использования танков Т-70 и Т-60 как средств тяги для орудий ПТО (противотанковой обороны). Однако танки не должны быть только тягачами, а выполнять боевую задачу во взаимодействии с пушками ПТО»[129].

Мало того, он старался предусмотреть и такой случай, когда под руками вообще не окажется средств тяги — ни тракторов, ни легких танков, а уходить с простреливаемых позиций надо немедленно. Тут уж волей-неволей придется «впрягать» обслуживающий персонал и с помощью бурлацких лямок перетаскивать противотанковые пушки на новое место.

Такого рода приспособления не раз потом выручали личный состав батарей от ударов противника.

Было известно, что немцы на оборонительных рубежах и в глубине тактической и оперативной зоны начали создавать противотанковые рвы и минировать к ним подступы. Минные поля — это оборонительные средства защиты. Как правило, наступающая сторона, попав на минное поле, несет немалые потери в людях и технике. Корпусные инженеры ломали голову над тем, как свести эти потери к минимуму. Еще на Северо-Западном фронте Гетман занимался испытанием минного трала. Большинству людей более известен корабельный минный трал, понятие же о танковом трале — наверняка смутное. Приспособление это не сложное, в технической документации минный трал обозначался литерами ПТ-3. Два массивных стальных катка, которые навешивались на танк Т-34 впереди машины перед гусеницами. Двигаясь, катки вызывали срабатывание мин. Таким образом на минном поле проделывался колейный проход, по которому затем шла основная масса танков, принимавшая участие в прорыве обороны противника.

Испытание трала тогда закончить не удалось: последовал приказ о передислокации корпуса на Воронежский фронт. В мае 1943 года начались новые испытания. Они проводились в 200-й танковой бригаде под непосредственным руководством помощника командира корпуса П. А. Гаркуши.

Местность для испытания трала была избрана холмистая, сплошь изрытая окопами. Проверялись противотанковые мины советского производства в бумажной оболочке ТМ-41 и ТМ-40, а также немецкие — TMI-35 и TMI-42.

При первом заезде не взорвалась ни одна мина — ни нашего, ни немецкого производства. Полковник Гаркуша был в недоумении, корпусной инженер Любицкий стоял в растерянности. Не менее других волновался комбриг полковник Моргунов. Закладка мин проводилась под его непосредственным руководством.

Была дана команда на новый заезд тридцатьчетверки. Танк медленно пополз по той же колее. Через несколько минут раздался оглушительный взрыв. Когда дым рассеялся, испытатели увидели картину, которую никак не ожидали: мина взорвалась не под тяжестью трала, а под тяжестью самого танка. Взрывом повреждены гусеница танка и каток, вырван нижний люк, при этом ранены стрелок-радист и механик-водитель. Командир орудия и командир танка, находившиеся в башне, не пострадали.

Раненых тут же отправили в госпиталь, а о происшествии доложили командиру корпуса. Андрей Лаврентьевич, захватив с собой офицера связи старшего лейтенанта М. К. Мухарямова, помчался на полигон.

Он долго разбирался с этим ЧП, слушал объяснения специалистов, почему мина не взорвалась при первом заезде. И сделал вывод: «Необходимо произвести испытание наших отечественных мин в бумажной оболочке, так как эти мины не взорвались под тяжестью танка при первом заезде. Есть опасность, что немецкие танки могут через них проходить.

Командир 6 т. к.

Гетман»[130].

Все же от минного трала не отказались ни в корпусе, ни в 1-й танковой армии. Работа по испытанию трала продолжалась и закончилась успешно. Были утяжелены стальные катки, и мины под ними хлопали, как новогодние петарды. Минные тралы использовались в ходе войны, сохраняя жизнь людям, спасая дорогостоящую технику. К концу войны инженерные службы корпуса провели разминирование на участках длиною в 1900 километров.

В штаб корпуса пришла директива Военного совета Воронежского фронта о проверке боевой готовности танковых и механизированных частей армий и корпусов. Срок проверки короткий — с 29 мая по 6 июня. Ватутин и Хрущев требовали «проверку произвести каждого танка и подразделения».

Весь аппарат управления корпуса разъехался по частям и соединениям: директива Военного совета фронта выполнялась неукоснительно. Командир корпуса побывал в каждой бригаде, придирчиво осматривал танки, трактора, автотранспорт. Если возникали проблемы с запасными частями, тут же «тормошил» корпусного инженера подполковника Любяцкого.

Проверка показала, что люди и техника готовы к боям. Это отразил в своем докладе офицер Генштаба майор П. Я. Ветров, который в период боев на Курской дуге неотлучно находился в 6-м танковом корпусе: «В результате проведенной большой подготовительной работы части корпуса вступили в бой хорошо обученными, подготовленными и материально обеспеченными»[131].

Высшее военное руководство страны — Ставка и Генштаб — требовало от командующих фронтами и армиями не только докладов о готовности войск к наступлению, но и запрашивало боевые характеристики на командиров соединений, интересовалось, соответствуют ли они своим должностям.

Командиру 6-го танкового корпуса была дана такая характеристика:

Вначале командование Воронежского фронта ориентировало свои войска только на наступление. Собственно, и Ставка придерживалась такого же мнения. Но в ходе подготовки к боям и даже в самом их начале многие командующие армиями поняли, что противника надо обескровить в жестоких оборонительных боях и только уж потом переходить в решительное наступление. Катуков, например, вынужден был в связи с этим связываться с Верховным. Сталин поддержал саму идею оборонительных боев и сообщил об этом Ватутину. Оборонительные бои, вне всякого сомнения, значительно ослабили таранный удар немецких танковых сил.

Гетман, может, раньше Катукова понял необходимость измотать противника в оборонительных боях, поэтому усиленно укреплял свой участок. Из-за этого у него с командармом произошла размолвка, когда тот узнал, чем занимается командир 6-го тк. А. Л. Гетман писал: «Укрепляя свою оборону, мы, конечно, поступали правильно, однако оценено это было не сразу и не всеми. Даже М. Е. Катуков меня отчитал по телефону:

— Что это ты, Лаврентьевич, закапываешься глубоко в землю: нам ведь наносить контрудар по противнику.

Я ответил, что, когда отобьем вражескую атаку, не опоздаем вывести танки из окопов и нанести контрудар всеми силами корпуса.

— Ну хорошо, — согласился Михаил Ефимович, — действуй…»[133] Наша авиационная разведка постоянно держала под неослабным контролем немецкую группировку войск. Было отмечено, что с 1 по 3 июля германское командование начало перемещать свои войска в районе Белгорода и Томаровки. Это говорило о том, что противник если не сегодня, то завтра обязательно начнет наступление. Кроме выдвижения артиллерии и танков на передовую, были сняты проволочные заграждения и сделаны проходы на минных полях.

О дне и часе германского наступления командование Воронежского фронта уже знало от перебежчика-словака. Войска готовы были встретить врага сокрушительным огнем.

5 июля 1943 года около 16 часов немцы решили выяснить прочность обороны 6-й гвардейской армии, бросив в наступление два пехотных полка, авиацию и до 80 танков. Атака была отбита. Но все говорило о том, что за этим ударом последует новый, более мощный удар.

Советское командование решило нанести упреждающий удар по немецкой группировке. Тысячи орудий открыли огонь по переднему краю противника, спутав все его карты. В течение нескольких часов гитлеровцы не могли опомниться. Когда шок прошел, их отборные войска ринулись на передовые позиции 6-й гвардейской армии генерала И. Чистякова. В первом эшелоне шли танки прорыва — «тигры» и самоходки «фердинанд». При интенсивной воздушной поддержке они прорвали линию обороны на участке Фастов — Стрелецкое и, сдерживаемые частями Чистякова, медленно двинулись на север и северо-восток.

5 июля по приказу командарма Катукова 6-й танковый корпус получил задачу: выступить в район населенных пунктов Меловое, Шепелевка, Чапаев, Раково, где занять рубеж обороны и не пропускать противника на север.

В приказе также говорилось о том, что корпус во взаимодействии с частями 40-й, 6-й гвардейской армий и 3-м мехкорпусом должен быть готов с утра 6 июля вести наступление в направлении:

а) Меловое, Васильевка, Дмитриевка;

б) Раково, Красный Починок, Бутово, Томаровка;

в) Алексеевка, Казацкое, Томаровка[134].

Снова в приказе шла речь о наступлении. Но в ходе первых боев танковая армия вынуждена была переходить от наступательных боев к оборонительным.

Потеснив на север части 6-й гвардейской армии, противник силами двух танковых корпусов прорывался к Курску. Один из корпусов бил на Грозное, другой — на Черкасское и Обоянь, выходя правым флангом к реке Пена, где держали оборону войска танкового корпуса Гетмана и механизированного — Кривошеина.

Немцы рассчитывали при мощной поддержке авиации таранным ударом смять советские войска на реке Пена, форсировать ее и уйти маршем на север, развивая наступление на большую глубину.

Но командирам немецких танковых корпусов Кнобельсдорфу и Хаузеру довольствоваться легкой победой не пришлось. Завязавшиеся бои показали, что дойти до Курска — значит оставить на просторах российских полей значительную часть техники и тысячи своих солдат и офицеров.

Бои носили яростный и ожесточенный характер. Воистину советские танкисты стояли насмерть. Вспоминая июльские дни 1943 года, Гетман писал: «В 10 часов, когда танки противника с пехотой на бронетранспортерах, выдвигаясь четырьмя колоннами, появились южнее реки Пена в 2–3 километрах от нашей позиции, артиллерия и минометные части корпуса открыли по ним огонь. С наблюдательного пункта видно было, как загорелось несколько танков и бронетранспортеров. Понеся потери и убедившись в тщетности своей попытки прорваться с ходу, враг был вынужден развернуться. Перегруппировавшись, он в 11 часов снова перешел в атаку силами до 150 танков с мотопехотой»[135].

В течение нескольких дней гремели бои, не утихая ни на минуту. Сколько подвигов было совершено на небольшой русской реке с прозаическим названием Пена! На страницах фронтовых газет замелькали имена танкистов Замулы, Дрыгайло, Цибрука, Воеводина, артиллеристов капитана Лещины, старших лейтенантов Давыдова, Золоева, наводчиков Луковникова, Ильина, Никанорова, Рядно и других. Высота, которую ночью заняли артиллеристы, была их высотой, их рубежом, с которого они не могли сойти. Здесь осталось 38 немецких танков, 11 из них — «тигры»[136].

Геройски сражались на Курской дуге солдаты и офицеры, защищая свою Родину и свободу. Многие из них отдали свои жизни — самое дорогое, что у них было. Это о них писал поэт Алексей Сурков:

Листая пожелтевшие от времени архивные документы с описанием боев на Курской дуге, невольно представляешь себе ситуацию июльских дней 1943 года: грохот, дым, гарь, пот и кровь, адское напряжение сил. Нарушалась телефонная связь, из-за помех трудно было услышать соседа по радио. Тогда вступала в силу связь живая — через офицеров связи, посыльных. Короткие командирские записки, написанные второпях, решали иногда судьбу боя. Вот одна из таких записок командира корпуса Гетмана начальнику штаба Ситникову:

Надо полагать, что этот документ в комментариях не нуждается, как не нуждается в комментариях и другой документ, написанный командиром корпуса и его заместителем по политической части полковником М. Ф. Серенко после первых боев на реке Пена. Это — обращение к бойцам и командирам.

Вот его полный текст:

Это обращение командования корпуса сыграло определенную мобилизующую роль. Даже сейчас, через десятки лет, о нем вспоминают оставшиеся в живых участники Курской битвы.

Гитлеровцам так и не удалось тогда сломить сопротивление 6-го танкового корпуса. Он выстоял у Обояни, Сырцово, Луханино, Верхопенья. Главными силами противник бил на Обоянь, в то же время стремился захватить Белгородское шоссе, расширяя район клина до реки Пена, бросал в бой авиацию, в отдельных случаях — до 200 танков.

Корпус нес большие потери. Только 200-я танковая бригада за несколько дней боев от ударов вражеской авиации потеряла 29 танков Т-34, 4 орудия калибром 76 мм, а также 203 человека личного состава[139].

Несли, конечно, потери и немцы. Каждый раз поле боя устилалось трупами солдат, о разбитой технике говорить не приходится, хотя эвакуаторы старались ее убирать подальше с глаз. Немцы уже не лезли напролом, стали менять тактику боя, избегали лобовых атак, больше били по флангам. При появлении наших танков бросали вперед своих «тигров», а на флангах и во втором эшелоне применяли штурмовые орудия, средние и легкие танки.

Многие командиры это заметили и быстро приспособились к новой тактике немцев. Командир танковой роты Иван Дрыгайло писал в газете «За нашу Родину»: «Сейчас, после ряда упорных схваток с фашистскими „тиграми“, можно сделать некоторые выводы не только о качестве этой гитлеровской новинки, но и о тактике действий T-VI.

Слов нет, танк T-VI крепко бронирован и сильно вооружен. Но при этом он имеет ряд существенных недостатков, главными из которых являются его малая подвижность и почти полное отсутствие возможности маневрировать.

Неоднократные наблюдения убедили меня в том, что „тигр“ старается действовать больше из засад, избегая прямых выходов на нашу огневую точку. Особенно боится он флангового огня…

Немцы много бахвалились исключительной мощью брони нового танка. Практика показала, что обычные наши противотанковые орудия при умелом ведении огня пробивают броню танка в любом месте и зажигают его… Я лично из пушки танка Т-34 подбил „тигр“ обычным бронебойным снарядом с дистанции 900 метров.

Мы нанесли огромный урон зарвавшимся фашистам. Мы разгадали их машину и нехитрую тактику их. Нужно, чтобы опыт лучших экипажей был обобщен и тщательно изучен во всех подразделениях. Это пригодится нам в жарких схватках с врагом»[140].

Свою задачу 1-я танковая армия выполнила. А задача, как известно, состояла в том, чтобы не только не пропустить гитлеровские войска на север, но и выбить их танки, лишить главного — ударной силы. Эта цель была достигнута.

Танковые корпуса генералов Андрея Гетмана и Дмитрия Черниенко, механизированный корпус генерала Семена Кривошеина и другие соединения армейского подчинения в изнурительных боях в течение пяти дней сдерживали немецкую группировку. Генералам Готу и Кемпфу удалось вклиниться в нашу оборону лишь на 15–35 километров, а на позициях 6-й гвардейской и 1-й танковой армий — всего на 6–8 километров.

Гитлеровские войска понесли огромные потери. Только 9-я армия Моделя оставила на полях под Курском около 20 тыс. человек. Но операция «Цитадель» продолжалась. Гитлер требовал от своих генералов не останавливаться ни перед чем. Ему нужна была победа, только победа!

Переформировав свои силы и создав мощный кулак у Прохоровки, генерал Манштейн решил двинуться к Орлу. Но его планы были обречены на провал. У Прохоровки немцам был нанесен такой удар, от которого они долго не могли оправиться. Основную роль здесь сыграли 5-я гвардейская армия генерала А. С. Жадова и 5-я танковая армия генерала П. А. Ротмистрова. Не бездействовала и 1-я танковая армия. Ее корпуса держали оборону в районе урочищ Толстое и Плотовое, а также у населенного пункта Красный Узлив.

День 12 июля 1943 года стал переломным днем в Курской битве. Враг метался по всему фронту, пытаясь найти брешь в обороне наших армий, и не находил ее.

Гудериан, побывавший в эти дни в армии Моделя, писал: «Несмотря на исключительную храбрость и неслыханные жертвы, пехота дивизии Вейдлинга не смогла использовать успех танков. Продвинувшись около 10 километров, войска Моделя были остановлены. Правда, на юге успех был больше, но он был недостаточен для блокирования русской дуги или для понижения сопротивления. 15 июля началось русское контрнаступление на Орел»[141].

О Курском сражении написано много. Писали маршалы и генералы, в том числе и генералы 1-й танковой армии Катуков, Попель, Гетман, Кривошеин, Коньков и другие. Много писали и за рубежом. Небезынтересно, например, мнение о Курской эпопее военного историка Самуэла Митчема: «Битва под Курском превратилась в крупнейшее танковое сражение в истории. Модель нанес удар по образованному советскими войсками клину пятью танковыми дивизиями с 47-м танковым корпусом (под командованием генерала Рауса) во главе…

Наступление на участке фронта, которым руководил Модель, плохо началось, а развивалось еще хуже… В первый день наступления Раус смог продвинуться только на шесть миль, а его корпус поддержки, застряв на советских минных полях, прошел еще меньшее расстояние. К концу второго дня наступления 9-я армия углубилась лишь на 9–10 миль вдоль семимильной линии обороны. 7 июля, всего лишь на третий день наступления, 47-й танковый корпус был остановлен у Ольховатки, менее чем в 12 милях от начальной линии. Здесь встала вся 9-я армия»[142].

После 12 июля 1943 года оборонительный этап боев на Курской дуге завершился и перешел в наступательный. Однако нельзя сказать, что немцы окончательно выдохлись, но боевой дух их был сломлен, а у советского солдата уверенность в победе крепла с каждым днем.

В победу верила вся страна, весь народ, несший основную тяжесть войны. Фронт получал все необходимое — танки, самолеты, артиллерийские установки, стрелковое оружие, продукты питания и обмундирование. В связи с гитлеровской оккупацией европейской части страны крупнейшие заводы переместились на Урал, в Сибирь, Поволжье, Среднюю Азию. Уже в первую военную осень по решению ГКО из Ленинграда в Челябинск было переброшено танковое производство Кировского завода, туда же переместились со своим инженерно-техническим персоналом Харьковский дизель-моторный завод и Сталинградский тракторный.

Бывший Челябинский тракторный завод превратился в крупнейшее объединение по производству тяжелых и средних танков — Танкоград. Здесь делались лучшие танки Второй мировой войны — Т-34, КВ, ИС-2. До конца 1942 года Челябинск дал Красной Армии более тысячи танков Т-34, а в 1943 году произвел уже более 5 тыс. машин разных типов, в том числе и самоходных артиллерийских установок. За годы войны Танкоград отправил на фронт 16 тыс. танков и самоходных артиллерийских установок.

Танки собирались не только в Сибири и на Урале. Фронт получал их и от рабочих завода «Красное Сормово». 10 тыс. машин сормовских корабелов, ставших на время войны танкостроителями, громили гитлеровских захватчиков на разных фронтах Великой Отечественной войны.

В армиях и корпусах воевали танковые колонны «Тамбовский колхозник», у Катукова успешно сражалась танковая колонна «Вологодский колхозник», а у Гетмана — «Революционная Монголия», построенная на средства трудящихся Монгольской Народной Республики.

Задача — измотать и обескровить противника — была успешно выполнена в Курском сражении, теперь надо было его разгромить и изгнать с нашей земли.

Враг отступал по всему фронту, но отступал с арьергардными боями, причем бои зачастую носили столь ожесточенный характер, что 6-му танковому корпусу приходилось переходить к обороне. Так было у Лога Куносовского, совхоза «Сталинский» и Ивни, откуда только что выбили немцев.

1-я танковая армия перешла во второй эшелон, и Гетман надеялся, что у него будет возможность заняться пополнением корпуса. Из полутора сотен танков в бригадах осталось всего 52 машины.

Пополнением частей заниматься не пришлось: на отдельных участках фронта немцы переходили в контрнаступление. К Богодухову прорывалась крупная группировка войск, пытаясь соединиться с имеющимися там силами. Между урочищем Силино и Плотовое немцы бросили до 70 танков. Этот напор с большим трудом удалось сдержать. Гетман маневрировал всеми оставшимися силами корпуса, перемещал с одного участка на другой то артиллерийские, то минометные батареи, а если обстановка становилась критической, бросал несколько танковых батальонов.

18 июля в поселке Черново Катуков собрал командиров корпусов, чтобы уточнить дальнейшую оперативную обстановку. На КП командарма уже были Кривошеин и Черниенко. Катуков попросил достать штабные карты и отметить на них расположение своих войск и войск противника. Каждый корпус получил ориентировку на ближайшее время. Перед 6-м танковым корпусом стояла задача: быть готовым к отражению контратак противника из Красного Узлива, Чапаева, Красного Починка. Это означало, что приходилось усиливать боевые порядки 71-й и 184-й стрелковых дивизий.

Дней десять тому назад указанные населенные пункты были в наших руках, гитлеровцы тогда были разгромлены и оттеснены за реку Пена. Потом обстановка неожиданно изменилась, и, чтобы не терять людей и технику, пришлось отступать.

Несколько дней корпус отбивал атаки немцев, но позиции свои держал прочно. Выдохлись и немцы, они уже не лезли так нагло, как это было на Курской дуге и в последних боях на реке Пена. Скорее всего, потеряли веру в успех военной кампании в России. Об этом свидетельствовали допросы пленных. Некоторые из них еще бравировали, вспоминая начальный этап боев на Курской дуге. Гетман присутствовал на допросе пленного из 332-й пехотной дивизии, стараясь уловить в его ответах настроение солдат и офицеров этой дивизии. Гитлеровец держался бодро, видимо, считал, что его плен продлится недолго. Через переводчика капитана Гутина Андрей Лаврентьевич попросил пленного рассказать о том, как его дивизия начинала наступление под Курском. Вот эти показания: «3 июля к нам в штаб батальона прибыла группа высших штабных офицеров из главной Ставки Германии, которая объяснила нашему командованию, что послезавтра будет германское наступление.

Перед наступлением прочитали приказ Гитлера, в котором говорилось, что эта операция имеет огромное значение и может обеспечить победный исход войны. Мы должны были окружить советские войска, находящиеся в Курском котле. Представители главной Ставки к этой операции относились очень оптимистически, говорили, что за 7–8 дней все будет решено успешно»[143].

Спустя некоторое время, когда оборонительные бои закончились и советские войска перешли в контрнаступление, другой военнопленный из 167-й пехотной дивизии давал показания уже без всякого оптимизма: «Когда же русские начали контрнаступление, а мы начали отступать, это на солдат подействовало подавляюще. Солдаты говорили, что если уж летом отступаем, то что будет с нами зимой. Все пропало…»[144]

Когда положение немного стабилизировалось, Гетман, сдав свой боевой участок 184-й стрелковой дивизии и 10-му танковому корпусу, переместил свои войска в район населенного пункта Ивни. На восстановление боеспособности частей отпущено было совсем немного времени. Предстояли новые бои.

Огневую мощь корпуса составляли танки, но их так много осталось на полях сражений, что техническим службам надо было дать хотя бы пару недель на то, чтобы собрать машины на СПАМе и дать им капитальный или профилактический ремонт. Помощник командира корпуса по технической части майор Т. В. Синицын разрывался между мастерскими и армейскими снабженческими организациями, добывая инструменты, запчасти, смазочные материалы — словом, все то, что необходимо для выполнения поставленной задачи: в день восстанавливать по несколько танков.

Людей не хватало. По распоряжению Гетмана от каждого батальона в мастерские направлялись механики-водители, которые тут же включались в работу. Дело спорилось. Андрей Лаврентьевич отмечал в своих мемуарах: «В то время значительную часть своих подбитых машин нам удалось эвакуировать с поля боя. Вокруг них закипела теперь работа ремонтников, которым деятельно помогали танкисты»[145].

К началу наступления бригады имели по 40–45 танков, в большинстве своем восстановленных. Это не полный комплект, но воевать уже можно было.

Насколько можно было, удалось восстановить и личный состав. В Курском сражении и последующих боях погибло много замечательных танкистов, таких как сержанты И. П. Николаев, И. И. Беров, В. С. Пеунков. Пал, как тогда говорили, смертью храбрых бронебойщик сержант Коробейников, на счету которого было несколько подбитых «тигров».

Андрей Лаврентьевич так описывал подвиг отважного бойца: «Несколько десятков „тигров“ двигались на наши траншеи. Первыми врага встретили бронебойщики… Когда головной „тигр“ оказался в шестидесяти метрах от окопа сержанта Коробейникова, прозвучал его первый выстрел. Танк завертелся на месте, волоча перебитую гусеницу. Экипаж открыл огонь по окопу, в котором затаился сержант. Осколком снаряда Коробейникова ранило в голову. Кровь заливала лицо, но сержант в эту минуту не чувствовал боли. Удобней примостившись у низенького бруствера окопа, он прицелился во второй танк.

Когда к окопу почти вплотную подошла рота фашистских автоматчиков, Коробейников отложил противотанковое ружье и взялся за автомат, поливал фашистов свинцом, пока не получил еще одно ранение. С минуту сержант лежал на бруствере окопа, бессильно свесив руки. Потом из последних сил поднялся во весь рост. Руки с зажатыми противотанковыми гранатами взметнулись над головой…

Груды вражеских трупов и чадящие костры „тигров“ остались после того жестокого боя на вытоптанном, израненном танковыми гусеницами пшеничном поле»[146].

Что говорить, и сам Гетман не раз попадал под яростный артиллерийский обстрел и бомбежку. Спасала чистая случайность, иногда его прикрывал своим телом кто-нибудь из бойцов или штабных офицеров. До конца войны ординарцем у командира корпуса был старшина Петр Иванович Селезнев, которому он многим обязан. До войны Селезнев работал в каком-то уральском ресторане мастером-кондитером. Познакомился Андрей Лаврентьевич с ним еще на Северо-Западном фронте, когда шло переформирование корпуса. Видимо, его богатырский рост привлек внимание комкора.

Тогда танковому корпусу придали бригаду лыжников, состоящую из моряков Балтийского флота. Ладно бы придали конницу, еще куда ни шло, действия танков и кавалерии уже были апробированы. Но что делать с лыжниками?

Андрей Лаврентьевич направился в эту бригаду, чтобы выяснить, что там за люди, как у них обстоят дела с боеприпасами, питанием и обмундированием. «Первое впечатление: народ хороший, все, или почти все, бывшие моряки, — писал Гетман. — Выяснилось, что кушать нечего и курева нет. Начальство — лентяи, не могут организовать подвоз. Трудности — зима, заносы — как будто для них существовали. Спрашиваю крепкого сложения детину: „Ну как с харчами?“ „Да что ж, — говорит, — склянки бьют, а харчей не дают“.

Я уяснил для себя ситуацию, сложившуюся у лыжников, снова подошел к Селезневу. Спросил: „В ординарцы ко мне пойдешь?“ Он посмотрел на меня, сконфузился, но ответил прямо: „Холуем никогда не был и быть не собираюсь!“

Но уговорил»[147].

Как сговорились генерал и старшина, неизвестно. Только остался Селезнев в танковом корпусе, который вскоре перебросили на Воронежский фронт. Лыжники же остались на Северо-Западном.

Несколько раз Селезнев спасал жизнь генералу Гетману. Да разве только Гетману? Своей жизнью обязан был Селезневу и начальник инженерных войск армии генерал-майор Ф. П. Харчевин. Машина Гетмана шла сзади. Старшина одним из первых вступил в бой и уложил с дюжину немецких автоматчиков.

Член Военного совета армии Н. К. Попель, по-доброму завидуя Гетману, однажды спросил: «Где ты отыскал такого ординарца?» Андрей Лаврентьевич, хитровато улыбнувшись, ответил, что это — военная тайна. Позже в своих мемуарах военком отметил, что Селезнев был для Гетмана и охраной, и санитаром, и кухней.

Близилось время, когда командарм Катуков готов был ввести 6-й танковый корпус в бой. Части хотя и не полностью восстановлены, но они боеспособны. Армейская разведка познакомила командный состав с силами противника, который в ближайшие дни будет противостоять нашим войскам.

31 июля из штаба армии поступила справка о немецкой группировке на томаровском направлении, в которой говорилось о том, что немцы после неудавшегося июльского наступления перешли к жесткой обороне на рубеже населенных пунктов Солдатское, Герцовка, Задельное, Лог Каменный, Лог Крутой. Это — 255, 332, 19, 167-я пехотные дивизии 80 танков и 20 самоходных орудий рассредоточили в селах Бутово, Ямное, Дог Лопачек, Лог Крутой, в районе Герцовка — 10 танков.

В резерве германское командование имело еще три танковые дивизии — 3, 6 и 11-ю[148].

В соответствии с планом операции под кодовым названием «Полководец Румянцев» 1-я танковая армия вводилась в бой непосредственно за боевыми порядками 5-й общевойсковой армии генерала А. С. Жадова. Замысел операции сводился к тому, чтобы изолировать харьковско-белгородскую группировку противника от подходящих резервов с запада, силами двух фронтов — Воронежского и Степного — в общем направлении на Богодухов — Валки — Новая Водолага нанести контрудар и разгромить ее.

В полосе прорыва 5-й и 6-й гвардейской армий, кроме армии Катукова, вводилась в бой также 5-я гвардейская танковая армия генерала Ротмистрова. Танкистам предстояло расчленить на всю оперативную глубину группу армий «Юг» Манштейна, разгромить ее оперативные резервы и лишить важнейших коммуникаций.

Перед наступлением командующий Воронежским фронтом на базе 1-й танковой армии провел разбор действий войск на Курской дуге. Н. Ф. Ватутин отметил моменты удачных и неудачных боев. О 1-й танковой армии отозвался с похвалой, заметив при этом, что ее соединения достойны звания гвардейских.

Слов нет, корпуса и бригады сражались отменно. Иногда противник превосходил наши части по числу танков, авиации и артиллерии, но это не останавливало командиров. Они смело вели свои машины в бой и переигрывали врага по всем статьям.

Одним из первых претендентов на звание гвардейского был корпус Гетмана. В разговоре с Катуковым Андрей Лаврентьевич предложил наградить две свои лучшие бригады — 112-ю и 200-ю, а также 79-й минометный полк орденом Ленина, а 22-ю танковую бригаду — орденом Боевого Красного Знамени. Командарм не возражал, сказал лишь о том, чтобы как можно быстрее были поданы документы в Военный совет.

В реляции о 22-й танковой бригаде комкор Гетман и начальник штаба Ситников писали: «За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество и героизм личного состава, за дисциплину и организованность ходатайствую о награждении 22-й танковой бригады орденом Красного Знамени»[149].

В армии бывают части и соединения особые. Нельзя сказать, что они находятся на привилегированном положении, но по своей организованности и своим делам отличающиеся от других. Такой в корпусе Гетмана была 22-я танковая бригада, которой командовал полковник Нил Веденичев. Она отлично воевала, несла по фронтам войны шефское знамя МК и МГК ВЛКСМ, которое ранее заслужила в боях.

Знамя воинского соединения — это символ чести и славы русского оружия. Так было всегда, так было и в годы Великой Отечественной войны. Не случайно по фронтам гремела солдатская песня:

На фронте не только знамя было символом чести, даже обычный вымпел много значил для солдат. В частях корпуса Гетмана вымпел часто был переходящим, за него боролись в бою. После боев на Курской дуге вымпел находился у экипажа танка лейтенанта Михаила Тихановского. Двадцатидвухлетний парень с Черниговщины, в прошлом машинист на железной дороге, окончил ускоренный курс Харьковского военного училища. Ничем особенным не выделялись и члены его экипажа — механик-водитель Анатолий Широков, командир башни Николай Капитонов, радист-пулеметчик Хасим Генанов. Почти все они одногодки. Экипаж «сколочен» в январе 1943 года, но уже сумел отличиться в боях: уничтожил 2 танка, 6 пушек разного калибра, 9 огневых точек, 11 блиндажей и дотов, 4 автомобиля, а также 110 солдат и офицеров противника.

При награждении этого героического экипажа командование так характеризовало его: «Экипаж отлично знает танк и его вооружение, в совершенстве владеет и управляет им». У каждого на груди были ордена и медали, а старшина Анатолий Широков получил от секретаря ЦК ВЛКСМ часы с надписью: «Герою Отечественной войны с немецко-фашистскими захватчиками от ЦК ВЛКСМ». Вручал их сам Н. А. Михайлов.

В одном из боев машина Тихановского попала под бомбежку и загорелась. Командир отдал приказ покинуть ее. Лежа в укрытии, бойцы вспомнили, что в отсеке остался вымпел ЦК ВЛКСМ. К горящему танку бросился радист Григорий Колесник, заменивший после ранения Генанова. На помощь ему поспешил Анатолий Широков. Вымпел спасли.

Кроме того, механик-водитель попытался спасти танк, нажал на стартер. К счастью, мотор заработал. Сдав машину назад, Широков уже не обращал внимания ни на дым, ни на пламя, бушевавшее на броне. Подбежали остальные члены экипажа, и началась борьба за живучесть машины. Пламя удалось сбить. Всю ночь работал экипаж, устраняя повреждения от разорвавшейся бомбы. Утром машина готова была идти в бой. Широков, черный от копоти и масла, высунувшись из люка, улыбнулся: «Ничего, братцы, мы еще повоюем!»

Когда в корпусе появился фронтовой корреспондент З. Львов, Андрей Лаврентьевич направил его в батальон, в котором воевал отважный экипаж. Корреспондент тогда писал о танкистах: «Вымпел не был для них простым флажком. Он служил для них своеобразным знаменем, под которым они должны действовать смело и бесстрашно. Он служил им постоянным напоминанием, что, отмеченные многомиллионным комсомолом, они не могут, не имеют права пасовать перед опасностями, теряться, когда обстановка осложняется»[150].

Экипаж Тихановского продолжал воевать и дальше, но в последующих боях машина снова попала под сильный артиллерийский обстрел и бомбежку. Командир был ранен и отправлен в госпиталь. Ранение было серьезное: танкист лишился обеих ног. Немного оправившись и восстановив силы, Тихановский написал своим друзьям: «Здравствуйте, дорогие товарищи Дрыгайло и Горячев! (командиры батальонов. — В. П.). Шлю вам свой привет…» Дальше все скупо: «Обе ноги мои отрезаны выше колен. Самочувствие неплохое. Прошу вас, напишите, как деретесь с немецким зверьем, велики ли ваши успехи?»[151]

Вот такие люди воевали в корпусе. Гетман старался не обходить вниманием как части своего соединения, так и отдельных бойцов и командиров, считал, все они герои, все достойны правительственных наград — и те, кто погиб, и те, кто продолжал сражаться.

В архивных документах сохранились представления о награждении за мужество и боевые заслуги Виктора Пеункова, Павла Кузьменко, Ивана Берова, всего экипажа Михаила Тихановского, подписанные командиром корпуса.

И снова начались бои. Успешно наступали войска Центрального фронта, разгромившие немцев на орловском направлении, успешно продвигались на запад войска Брянского фронта. Теперь очередь — за Воронежским.

Августовское утро выдалось тихим, солнечным. Гетман направился на НП, расположенный на небольшой высотке у балки Ольховая. На НП уже находилась оперативная группа штаба корпуса во главе с подполковником А. Н. Жагуло. Поздоровавшись со всеми, Андрей Лаврентьевич спросил, налажена ли связь с полками и бригадами? Связь работала нормально. Осталось подождать сигнала, чтобы войти в прорыв, который должны были осуществить части 32-го стрелкового корпуса и 5-й гвардейской армии.

Стоя на высоте, командир корпуса то и дело поднимал бинокль и наблюдал за выдвижением на исходные позиции бригады полковника Н. В. Моргунова. Перед комбригом была поставлена задача — еще до артподготовки передовым отрядом форсировать реку Воркслу и по сигналу первым войти в прорыв.

В 7.50 началась артиллерийская и авиационная подготовка. Как только стих орудийный грохот, войска армии Жадова устремились вперед. Они взломали оборону противника, овладели Каменным Логом и Задельной. Гетман услышал по радио голос Катукова, всего два слова: «Шестой, пошел!» В воздух взвилась сигнальная ракета, и передовые отряды бригады Моргунова рванулись на Пушкарное. Следом ушли бригады Веденичева и Елина. 112-ю танковую бригаду комкор направил на Томаровку.

Поступило первое донесение — захвачено Стрелецкое. Труднее далось село Пушкарное. Его пришлось блокировать, а гарнизон немцев добивали стрелки Елина.

Тяжелый бой разгорался за Томаровку. Здесь был довольно сильный немецкий гарнизон, к тому же сюда немецкое командование подтянуло из резерва 11-ю танковую дивизию.

Гетман понял, что силами одной 112-й танковой бригады Томаровку не взять, прекратил атаку. Доложил об этом Катукову. Михаил Ефимович одобрил действия комкора, но потребовал 4 августа разгромить томаровский гарнизон, пообещав при этом поддержку 5-го гвардейского танкового корпуса генерала А. Г. Кравченко.

Томаровский гарнизон был разгромлен только 5 августа. Блокированный со всех сторон, он сопротивлялся почти до конца дня. Затем его остатки вынуждены были прорываться в юго-западном направлении.

В этот день стало известно, что освобождены, наконец, Орел и Белгород. В честь этой победы в Москве прогремел салют. Это был первый салют во время войны.

Успехи Красной Армии в период летнего наступления мировая печать расценила как «значительные». По мнению лондонских военных обозревателей, занятие Белгорода «является гвоздем, вбитым в гроб немцев на юге России». А «Дейли экспресс» прокомментировала сей факт так: «Занятие Орла, а теперь Белгорода представляет собой самую крупную, самую смелую и самую быструю наступательную операцию, предпринятую в этой войне какой-либо армией союзников. Влияние этих летних побед на военное положение России неизбежно должно повысить результаты Сталинграда. На немецкий народ это произведет более глубокое впечатление, чем Сталинградская битва»[152].

Наступление 6-го танкового корпуса на Богодухов потребовало новых значительных усилий. Катуков дал всего один день на подготовку частей. Прежде всего предстояло произвести осмотр техники, подвести горючее, боеприпасы, продовольствие. Сутки без перерыва трудились инженерные службы подполковника Синицына, службы тыла подполковника Пуховца. Иногда Гетману самому приходилось выходить на связь с начальником тыла армии генерал-майором М. В. Коньковым. Василий Фомич радел о всех частях и соединениях армии, откликался на каждую просьбу корпусных и бригадных снабженцев.

Бои и дальше предстояли нелегкие. Андрей Лаврентьевич требовал от начальника разведотдела полной информации о гарнизоне Богодухова. Майор Кущ несколько раз посылал туда свои разведгруппы. Захваченные «языки» говорили, что гарнизон собирается сражаться до последнего солдата. Город укреплен, подходы к нему заминированы. Разведчики все же нашли несколько проходов, очень узких мест, видимо, оставленных немцами на случай отхода. Это уже был шанс прорваться передовым отрядам.

Штурм Богодухова назначен был на середину дня 7 августа. Уточнив плановую таблицу боя с начальником штаба Ситниковым, Андрей Лаврентьевич отправился проверять готовность бригад к бою. За рулем «виллиса» сидел шофер Дмитрий Мордовии, позади с автоматом — старшина Петр Селезнев.

В 200-й танковой бригаде Гетман встретил комбата Ивана Дрыгайло, лихого командира, которому недавно вручал полководческий орден Александра Невского. Обычно также награды даются высоким армейским начальникам, но тут был особый случай, из боя комбат всегда возвращался с победой. Недаром на груди танкиста, кроме ордена Александра Невского, сверкали и другие ордена.

Дрыгайло доложил, что в батальоне порядок, машины в исправности, экипажи готовы к бою. Осталось дозаправиться — и в Богодухов!

Поколесив по войскам, посмотрев «хозяйство» каждого батальона, комкор убедился в том, что к утру бригада Моргунова будет готова к боевым действиям. В 22-й бригаде Нила Веденичева Андрей Лаврентьевич задержался немного дольше. Хотелось повидать другого командира — лейтенанта И. М. Ивченко, уроженца города Богодухова.

Как и все командиры, Ивченко был занят подготовкой к бою своей боевой машины и экипажа. Увидев подъехавший «виллис» командира корпуса, построил своих людей, коротко доложил, как положено по уставу.

Дальше состоялся короткий разговор генерала с лейтенантом, командиром танка. О чем шла речь? Андрей Лаврентьевич написал об этой встрече так: «Уходя сражаться с врагом, Ивченко оставил в городе, вскоре захваченном противником, мать, жену с годовалым ребенком, сестру с семьей. Легко понять чувство воина, в течение двух лет не знавшего о судьбе своих близких и теперь победоносно возвращавшегося в родной город.

— Волнуетесь?

— Волнуюсь, товарищ генерал, — откровенно вздохнул лейтенант. — Не знаю, что с семьей!.. Но теперь узнаю. Первым войду в город.

И он сдержал слово»[153].

Обстановка перед наступлением хотя и была напряженной, но чувствовалось, что люди горят желанием освободить еще один советский город.

Богодухов был освобожден силами 6-го танкового корпуса. В самый трудный момент Гетмана поддержал сосед, командир 3-го мехкорпуса Кривошеин. Удар по городу был настолько сильным и стремительным, что немецкий гарнизон в спешке стал покидать свои позиции, не оказав организованного сопротивления. Так и осталось на железнодорожных путях несколько эшелонов с военными грузами и большое количество продовольственных складов.

Радость встречи воинов-танкистов с жителями города была неописуемой. Радость на лицах была у всех, но больше других радовался лейтенант Ивченко: он нашел свою семью. Женщины забрасывали танки цветами, выносили на улицу столы с фруктами, хлебом, молоком, угощали бойцов, чем только могли.

На центральной площади города состоялся митинг. Генерала Гетмана принесли на трибуну на руках. Он был взволнован, говорил о том, что его корпус шел к Богодухову с тяжелыми боями и теперь перед войсками стоит задача отогнать подальше фашистскую нечисть.

После митинга и короткого отдыха корпус снова пошел в бой. К вечеру немцы стянули к Богодухову и Ахтырке крупные танковые силы — дивизии СС «Викинг», «Мертвая голова» и «Великая Германия».

8 августа 1943 года из района Ольшан дивизия СС «Рейх» нанесла удар на Богодухов. Соединения 1-й танковой армии перешли к обороне. Бои длились целые сутки. Только на следующий день Катуков отдал приказ 6-му танковому корпусу перейти в контрнаступление. Танкисты овладели важными населенными пунктами Мурафой и Хрущевой Никитовкой. Через два дня бригада полковника Леонова форсировала реку Мерчик и овладела селом Шаровкой.

Ослабленный в предыдущих боях корпус Гетмана с трудом отбивал атаки гитлеровцев. Бои здесь носили упорный характер, их можно было сравнить разве что с обоянскими. Иногда батальоны и даже целые бригады оказывались в окружении, но продолжали сражаться, несмотря на превосходящие силы врага.

Потерпев неудачу под Богодуховом, немцы обрушились на Ахтырку. Им удалось прорвать фронт 27-й армии и выйти на рубеж населенных пунктов Веселый Гай — Каплуновка. Удар сдерживали 40-я и 47-я армии Воронежского фронта.

Спасая положение 27-й армии, навстречу немецким танковым силам Ватутин выдвинул 4-ю гвардейскую армию генерала Г. И. Кулика и часть сил 1-й танковой армии, 6-й танковый корпус Гетмана.

Бои под Ахтыркой продолжались несколько дней. Особенно ожесточенными они были 20 и 21 августа. Немцы применили здесь огнеметные танки. В одном из армейских документов говорилось по этому поводу: «21.08.43 в районе совхоза „Ударник“ противник силою до 45 танков контратаковал наши части. В числе прочих танков 6 действовали с применением огнеметания. Огнеметные аппараты устанавливались на танках T-IV. По предварительным данным, длина струи огнеметания достигает 100 метров. Подробности уточняются»[154].

Позже был захвачен в плен один из танкистов мотодивизии «Великая Германия», который подтвердил: в дивизии имеется специальный отряд 15–20 огнеметных танков, которые уже применялись в боях в районе Орла и Карачева.

Командиры корпусов и бригад получили указание Катукова захватить огнеметный танк. В последующих боях шла охота за такой машиной. А в 1944–1945 годах и наши танковые подразделения имели огнеметные танки, которые с успехом применялись при штурме укрепленных позиций врага.

В боях под Богодуховом и Ахтыркой корпус потерял много боевых машин, погибло немало танкистов, героев прошлых боев. Армия тяжело переживала смерть командира 31-го танкового корпуса Д. Х. Черниенко, командира 237-й танковой бригады Н. П. Проценко.

Для Гетмана тяжелым ударом стала гибель боевых друзей, с которыми он служил еще на Дальнем Востоке. В эти дни в корпус приезжал заместитель командующего Воронежским фронтом генерал армии И. Р. Апанасенко. Выпили за встречу традиционные сто граммов, вспомнили Дальний Восток, друзей и товарищей, оставшихся на границе. Договорились встретиться в Берлине, у канцелярии Гитлера. Иосиф Родионович уехал. По дороге попал под бомбежку.

О том, что случилось с генералом Апанасенко, рассказал адъютант Гетмана Мавлит Фаляхиев, который служил с Андреем Лаврентьевичем с 1939 года: «Под Богодуховом к нам приезжал генерал армии Апанасенко. Они долго беседовали с Гетманом. Потом Апанасенко уехал. Не прошло и двух часов, как нам сообщили, что он погиб, попав под бомбежку. Гетман сильно горевал, плакал…»[155]

После отъезда Апанасенко командир корпуса сразу же отправился в 112-ю танковую бригаду полковника Леонова, которую, по его донесениям, ожесточенно атаковал противник.

Бой шел у небольшой высоты, за ней простиралось ржаное поле. От взрывов снарядов и мин колосья, как люди, наклонялись то в одну, то в другую сторону, в зависимости от того, куда была направлена взрывная волна.

Командный пункт Леонова располагался на той самой высоте, у которой шел бой. Оставив «виллис» с водителем Мордовиным в лощине, Андрей Лаврентьевич с адъютантом Фаляхиевым стал пробираться на КП комбрига. Леонов наблюдал за полем боя, тут же отдавал необходимые распоряжения оперативной группе, разместившейся в укрытии.

«Показывай, Михаил Трофимович, откуда противник ведет огонь?» — попросил командир корпуса. Леонов снял с шеи бинокль и передал Гетману. Перед бугорком, у которого заканчивалось ржаное поле, вспыхивали дымовые кольца. Значит, оттуда немцы палили из пушек и минометов. Снаряды и мины рвались даже недалеко от командного пункта, а когда раздался взрыв снаряда совсем рядом, Леонов забеспокоился и предложил на время обстрела уйти в окопы.

Противник усилил обстрел высоты. С резким воем пролетела мина и взорвалась метрах в пятидесяти. Леонов побежал в укрытие, увлекая за собой командира корпуса. При очередном взрыве оба скатились в щель, вырытую рядом.

Гетман окликнул комбрига: «Как ты там, Трофимыч?» В ответ — тишина. На мгновение из щели высунулся боец и доложил, что полковник ранен. Не обращая внимания на огонь, Гетман добрался до Леонова. Он сидел, прислонившись к земляной стенке. По виску текла полоска крови. Комкор крикнул: «Санитара!» Прибежавший фельдшер стал делать раненому перевязку, но было ясно, что его надо немедленно отправлять в госпиталь. Ждать, пока подойдет санитарная машина, не было времени. Леонова положили в генеральский «виллис» и отправили в Богодухов.

Командир корпуса тут же распорядился, чтобы бригаду принял заместитель комбрига подполковник Е. Я. Стысин.

Бои продолжались и в последующие дни. 112-я бригада сражалась сначала под командованием Стысина, потом — под командованием полковника И. И. Гусаковского. Танкисты освободили ряд населенных пунктов, в том числе Каплуновку, Михайловку и Сидоречье.

Пока шли бои, Гетман все время находился на передовой, но о комбриге Леонове беспокоился каждый день. Его заместитель по политической части М. Ф. Серенко докладывал: Михаила Трофимовича лечат лучшие врачи, ранение не столь серьезное, он уже помаленьку гуляет по территории госпиталя.

Доклады были регулярными, хотя Леонова уже не было в живых, его похоронили в Богодухове, как подобает в таких случаях, справили поминки, даже с горя «перебрали».

О том, что Леонов умер, Андрей Лаврентьевич не знал до того дня, пока к нему не зашел начальник Особого отдела корпуса В. В. Сысоев. Он признался, что М. Ф. Серенко и начальник санитарного управления И. С. Голод пошли на обман, чтобы не отрывать командира корпуса от дел.

Гетман слушал майора Сысоева и не верил своим ушам. Тяжело было сознавать, что комбрига Леонова уже нет в живых. «На другой день идет бой, я все время на передовой, — писал Андрей Лаврентьевич. — Подходит Серенко и докладывает, что тоже собирается на передовую: надо проверить, как кормят людей, как с боеприпасами (он такой старательный был политработник), а во второй половине дня просит разрешения проскочить в Богодухов, чтобы проведать Леонова. Я говорю: „Конечно, надо проведать“.

Ночью, когда бой затих, можно было поужинать, отдать необходимые распоряжения, подписать документы, снова заходит Серенко и говорит, что Леонова надо эвакуировать в тыл: получилось нагноение раны. А сам прячет глаза. Я сказал: „Пусть эвакуируют, только чтобы вы проследили за могилой“.

Серенко посмотрел на меня удивленно: „Так вы знали, что Леонов скончался?“ Я ответил: „Да“»[156].

Начальник политотдела получил хороший нагоняй, хотя и пытался найти убедительные аргументы для своего оправдания: обстановка была сложная. Об этом разговоре с командиром корпуса Серенко никогда не вспоминал, видимо, чувствовал свою вину. В октябре 1943 года его отозвали на другой участок работы, в корпус прибыл генерал-майор танковых войск И. М. Соколов.

Корпус продолжал освобождать территорию Белгородчины, затем — Сумщины. Гетман надеялся, что ему удастся воевать за свое родное село Клепалы, где прошло его детство до поступления в школу Червонных старшин. Но обстоятельства сложились так, что воевать пришлось на Полтавщине.

В эти дни газета «Правда» опубликовала Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении воинских званий офицерам и генералам Красной Армии. В списках он нашел и свое имя. Ему присваивалось звание генерал-лейтенанта. 29 августа 1943 года он был награжден орденом Суворова II степени. Награды получили комкоры С. М. Кривошеин и А. Г. Кравченко, начальник штаба 1-й танковой армии М. А. Шалин и другие танкисты. В Указе говорилось, что награды вручены «за умелое и мужественное руководство операциями и за достигнутые в результате этих операций успехи в боях с немецко-фашистскими захватчиками».

В начале сентября 1943 года 1-я танковая армия была выведена в резерв Ставки Верховного Главнокомандования и расположилась в районе г. Сумы, а 6-й танковый корпус был передан 40-й армии генерала К. С. Москаленко.

9 сентября Гетман получил приказ Катукова, гласивший: «6-й тк по распоряжению тов. Юрьева (псевдоним Г. К. Жукова) и командующего войсками Воронежского фронта временно остается в составе 40-й армии и выполняет боевую задачу, поставленную командующим 40-й армией. После выполнения задачи все танки корпуса свести в одну танковую бригаду.

Сформированную одну тбр, 6 мсбр и корпусные части усиления с оперативной группой штаба корпуса оставить в оперативном подчинении командующего 40-й армией, остальной состав корпуса сосредоточить в районе Ольшанки, Малая Чернетчина, Сеянов, Бориловка»[157].

Приказ ошеломил командира корпуса. Быть приданным 40-й армии — еще куда ни шло. В ходе войны часто случалось, что в связи с фронтовой необходимостью отдельные части и даже соединения передавались в подчинение другим армиям. Настораживала вторая часть приказа о сформировании из оставшихся танков отдельной бригады и продолжении боевых действий. Это означало, что в ближайшее время корпус не получит ни техники, ни вооружения, ни личного состава. Воевать придется теми силами, которые остались в бригадах после многодневных боев.

Опротестовывать приказ было бессмысленно, но создавшееся положение Гетман решил обсудить со своими ближайшими помощниками — начальником штаба Ситниковым, начальником политотдела Соколовым и начальником оперативного отдела Жагуло. Генерал Соколов предложил пригласить и начальников служб — командующего артиллерией полковника А. П. Геллертова, корпусного инженера майора Г. Ф. Любицкого, от ремонтных служб инженер-подполковника Т. В. Синицына и начальника тыла подполковника П. С. Пуховца.

Познакомив собравшихся с приказом Катукова, командир корпуса высказал свои соображения по поводу дальнейших действий и попросил начальников служб отнестись самым серьезным образом к тому, чтобы вновь созданная бригада имела все необходимое для выполнения заданий командования.

Приказы в армии не обсуждаются, но нужно было найти оптимальный вариант его выполнения. На этом оперативном совещании решено было свести оставшиеся танки в 200-ю танковую бригаду, провести тщательную разведку переднего края противника, а перед наступлением — рекогносцировку, только потом начинать боевые действия.

А тут как раз подоспел приказ командарма Москаленко, предписывавший совместно с частями 47-го стрелкового и 2-го танкового корпусов нанести удар на Ромодан, Покровскую, Богачку и к исходу 12 сентября овладеть городом Хорол.

Задача: свернуть фронт противника, не дать ему организовать оборону на реках Псел и Хорол, перерезать коммуникации Полтава — Киев[158].

Разведка вскоре сообщила, что перед фронтом корпуса противник располагает до 20 артиллерийских батарей разного калибра, до 10 минометных батарей и до 40–50 танков. Если учесть еще авиационную поддержку, то можно сказать: у немцев здесь достаточно крупные силы. Даже сводной бригаде тягаться придется трудновато.

Обрадовал начальник штаба 40-й армии генерал-майор А. В. Батюня, сообщивший, что для корпуса на станцию Лебедин прибыло 12 танков — 10 тридцатьчетверок и 2 танка Т-70.

Наступление на Хорол началось после десятиминутной артподготовки. Более длительный обстрел позиций противника не позволяли возможности — наличие боеприпасов. Пехота и танки медленно продвигались вперед: немцы бросались в атаку арьергардными силами. Когда в бой втянулся 2-й танковый корпус, части 200-й бригады значительно продвинулись вперед. Комбриг Моргунов донес, что его танки вышли к поселку Краснознаменное. Дальше наступление развивалось более успешно. Гетман торопил ускорить разгром окруженной у города Гадяч небольшой немецкой группировки. Форсировав 13 сентября реку Хорол и заняв Краснознаменное и Новоселовку, части корпуса приступили к зачистке восточного берега реки Сулы.

Напряженность боев не спадала, нередко они вспыхивали даже ночью. Записи в журнале боевых действий корпуса свидетельствуют: «В 6-00 корпус совместно с частями 161-й стрелковой дивизии, перейдя в наступление, овладел совхозом „Еремовщина“, перерезал железную дорогу Гадяч — Лохвица.

Выполняя поставленную задачу по ликвидации противника на реке Сула, совместно с частями 569 сп 161 сд корпус постоянно наступал у „Еремовщины“, был контратакован 5 „тиграми“, зашедшими с тыла, и 2 самоходными пушками „фердинанд“ с пехотой. В результате боя 200-я тбр потеряла два танка Т-34, пять танков Т-70 и одну СУ-122…

Очищение восточного берега р. Сулы проходило тяжело»[159].

Командир корпуса понял, что если бои будут продолжаться с такой ожесточенностью, то через несколько дней в строю не останется ни одного исправного танка. Он отправился в штаб 40-й армии, надеясь решить с Москаленко два важных вопроса: либо вывести корпус из боя, либо пополнить его танками, артиллерией и другими видами вооружения.

Встреча с командующим 40-й армией ничего не дала. Он настаивал на том, чтобы корпус продолжал наступление. Какими силами — его мало интересовало.

Тогда Андрей Лаврентьевич написал докладную записку Военному совету 1-й танковой армии. Вот ее содержание:

В августе — сентябре 1943 года наши войска вели наступление по всему фронту, и «избивать» 6-й танковый корпус не было никакой необходимости. Объяснение этому не дают ни К. С. Москаленко, ни Д. И. Ортенберг, много писавший о командарме.

Только вмешательство Катукова и начальника бронетанковых и механизированных войск Я. Н. Федоренко спасло корпус от неминуемого разгрома. Его вывели из боев и направили в район города Сумы, туда, где находилась на отдыхе и пополнении вся 1-я танковая армия.

Пока корпус обживал новые места, у Гетмана появилась возможность разыскать родственников. Он не видел их более пяти лет. Теплым сентябрьским днем «виллис» подрулил к родному дому генерала. Машину сразу же окружили родственники, сбежались все жители села Клепалы. Объятия, слезы радости…

Встреча с родственниками легла потом отдельными строками в мемуары комкора: «В селе тогда жили две мои сестры, Феодосия и Агафия, и брат Василий Лаврентьевич — все старше меня по возрасту. Они рассказали о своей жизни при немцах, о том, сколько тяжелых минут пережили из-за меня. Ведь местные полицаи знали, кто я, они время от времени заходили к сестрам, грозили: „Доложим коменданту, и вас расстреляют или повесят“. К счастью для сестер, эти негодяи не пошли дальше вымогательств, довольствовались мелкими взятками.

Я остался переночевать в хате брата, и мы допоздна проговорили с ним, вспоминая прошлое»[161].

А вспомнить было что — и хорошее и плохое. Начало войны обоим представлялось кошмарным сном. День 22 июня разделил их жизнь на довоенное и военное время. Каждая часть этой жизни была окрашена в разные тона.

Андрей Лаврентьевич всегда носил в боковом кармане гимнастерки фотографии матери, жены и детей. Был у него снимок и Василия с его многочисленным семейством. На обратной стороне снимка надпись:

Когда Андрей Лаврентьевич показал брату фотографию, тот удивился: «Сохранил все же, несмотря на тяжелое время!»

Встреча с родственниками воскресила в памяти многое, но оставалась тревога за судьбу матери, жены и детей, не по своей воле оказавшихся на далеком Алтае.

Василий это заметил. Но виду не подал. Лишь на следующий день, провожая генерала, сказал: «Все будет хорошо. Освободите Украину. Пусть приезжают сюда, в Клепалы, наша мать и Ольга Ивановна с детьми. Место в моем доме найдется».

В корпус Гетман вернулся в приподнятом настроении, с удвоенной энергией взялся восстанавливать боеспособность частей и соединений. К этому времени из Москвы прибыл Катуков, который привез радостную весть — приказ наркома обороны о преобразовании двух корпусов 1-й танковой армии 6-го танкового и 3-го механизированного в гвардейские.

24 октября 1943 года приказ появился в центральных газетах. 6-й танковый корпус стал именоваться 11-м танковым. Поменяли свою нумерацию и бригады: 22, 112 и 200-я танковые стали соответственно 40, 44 и 45-й гвардейскими, 6-я мотострелковая бригада преобразована в 27-ю гвардейскую.

По случаю преобразования корпуса в гвардейский в бригадах прошли митинги и собрания. Поздравить гвардейцев приехал командарм Катуков. Он вручил бойцам и командирам ордена и медали, заодно и гвардейские знаки, затем подвел итоги оборонительных и наступательных боев корпуса.

В боевой характеристике командира корпуса генерал-лейтенанта А. Л. Гетмана появилась запись:

На исходе 1943 год. В начале декабря 11-й гвардейский танковый корпус переместился в район Киева, где пополнялся техникой и личным составом. Еще в середине октября в корпус прибыло 2316 бойцов и командиров. Их распределили по бригадам, полкам, батальонам. В основном это были необученные солдаты, а офицеры — выпускники ускоренных курсов военных училищ. Всем им за короткое время предстояло познать азбуку танковых боев.

Пришли эшелоны с техникой — танками, минометами, артиллерийскими установками, автомашинами. У командира корпуса загорелись глаза от обилия новеньких тридцатьчетверок, тяжелых танков и самоходных установок. Теперь каждая бригада имела по 60–65 одних только Т-34, хотя в строю еще оставались и легкие танки Т-60 и Т-70.

Обнадеживали и снабженцы. Когда начальник тыла П. С. Пуховец доложил о том, что на склады поступают подкалиберные и комулятивные снаряды, Андрей Лаврентьевич обрадовался: этих снарядов так не хватало под Верхопеньем, особенно на Хороле и Суле. Теперь будет чем выбивать немецкие танки!

У танкистов подкалиберные и комулятивные снаряды были нарасхват, они обладали высокой бронепробиваемостью, даже с расстояния в 1000 метров поражали вражеские танки.

Огневая мощь 11-го танкового корпуса возросла за счет того, что в него влились новые части — 293-й гвардейский и 1535-й тяжелый, самоходно-артиллерийский полки и 53-й гвардейский минометный дивизион.

Подготовка к новым боям потребовала напряженной учебы подразделений, частей, соединений. Учеба началась с отработки темы «Разведка переправ». Тема «Бои танкового взвода, роты за овладение переправой» осваивалась на какой-нибудь реке, что приближало учебу к боевым условиям. Командиры учитывали опыт прошлых боев на реках Хорол и Сула. Прошли сборы связистов, саперов, затем начались командно-штабные учения. За их ходом наблюдали высокие армейские начальники — генералы Катуков, Баранов, Шалин, часто на учениях бывал и член Военного совета армии генерал-майор Попель.

В ходе войны Николай Кириллович Попель часто сталкивался с Гетманом, знал его как хорошего командира. В своих мемуарах он написал: «Андрей Лаврентьевич — рачительный командир, любивший все потрогать своими руками: не поленится забраться под танк, облазает все землянки, заглянет на батальонную кухню, битый час будет заниматься с отделением новичков, отрабатывающих действия одиночного бойца. Он тонко чувствует потребности боя и ими определяет свою службу»[163].

Немалое значение в корпусе придавалось и партийно-политической работе. Политорганы и партийные организации во главе с генералом И. М. Соколовым усиленно пропагандировали опыт боев на белгородско-курском направлении. В одном из его приказов на первый план выдвигался лозунг: «Там, где стоят гвардейцы-гетмановцы, враг не пройдет!» Генерал также напоминал танкистам и о сталинском приказе № 227 «Ни шагу назад!», который, по его мнению, не потерял своей политической остроты, ибо «приказ командира — приказ Родины, а трус и паникер — худший враг в бою»[164].

Газета «На разгром врага» всегда старалась поместить статьи о героических делах бойцов и командиров, тут ничего особенного не было: газета армейская, имеющая своего постоянного читателя. Редактор следовал жесткому правилу — ничего лишнего, кроме дел фронтовых. Но бойцы хотели знать, что делается у них в селе, в городе.

Иногда редактору хотелось уйти от стандартной повседневности, внести разнообразие и оживление в газету — не одними боями жив солдат. Сразу же на пути становилась фигура политкомиссара, ставившего «зарвавшегося» газетчика на свое место. Так случилось с редактором корпусной газеты «За нашу Родину» майором Диденко. Генерал И. М. Соколов издал 26 ноября 1943 года приказ «О редакторе газеты майоре Диденко». И хотя редактор считался одним из лучших газетчиков не только в корпусе, но и в армии, тем не менее, если судить по тону приказа, «грехов», то есть замечаний, по работе у Диденко уйма: на страницах грубые опечатки, не налажена связь с военкомами, статьи подбираются случайно, газета не удовлетворяет запросам красноармейцев. И предупреждение: если газета не будет отвечать принятым стандартам, редактор будет снят с работы.

Через несколько месяцев предупреждение возымело свое действие. Григорий Диденко был освобожден, корпусную газету стал редактировать Иван Костылев.

Война и идеология как бы дополняли друг друга, порознь существовать они не могли. Так что:

К началу нового наступления на фронте произошли значительные перемены: противник был отброшен за Днепр и освобожден Киев, столица Украины. 20 октября 1943 года Воронежский фронт был переименован в 1-й Украинский. Фронт готовился продолжить освобождение украинских земель на Правобережье. В ходе летнего и осеннего наступления советские войска захватили на правом берегу Днепра, западнее Киева, небольшой плацдарм, обеспечивающий развертывание наших частей для дальнейшего наступления.

В контрнаступление готовились перейти и немцы, намереваясь ликвидировать киевский плацдарм, который был у них словно бельмо на глазу. Германское командование сосредоточило здесь две крупные группировки войск — брусиловскую и радомышльскую, причем упор делался на танковые силы.

Командование 1-го Украинского фронта, отдавая оперативную директиву своим войскам, отмечало, что танковые группы противника действуют в двух направлениях — одна на фронте Высокое, Брусилов, Корнин, другая, более активная, — на участке Малин, Радомышль. «Сплошной обороны у противника нет, а есть отдельные танковые очаги обороны с малыми силами пехоты, — говорилось в директиве. — Упорство обороны строится на танковых резервах в ближайшей глубине, которыми противник умело маневрирует в нужном направлении»[165].

С каждым месяцем противнику становилось все труднее и труднее удерживать захваченную территорию. По оценке начальника штаба ОКВ Кейтеля, после неудач в 1943 году Германия не могла вести широкие наступательные операции. Ее армия вынуждена была переходить к обороне. Германское командование старалось накопить стратегические резервы на Западе, чтобы отразить вторжение англо-американских войск в Западную Европу, затем освободившиеся войска перебросить на Восток и добиться победоносного исхода войны.

Гитлер требовал наступления на Восточном фронте, оборону как метод ведения военных действий он не признавал. Чтобы удержаться на захваченной территории, командирам немецких соединений приходилось прибегать к различным нехитрым уловкам: распространять информацию о том, что с Восточного фронта на Западный перебрасываются такие-то танковые и моторизованные соединения. Причем немецкие радиостанции говорили об этом открытым текстом. На захваченной территории создавались отряды диверсантов из националистического отребья, перед которыми ставились задачи разрушать штабы наших войск и узлы связи, убивать офицеров и красноармейцев. А командир 10-й моторизованной дивизии издал приказ о строительстве ложных оборонительных позиций, на которых устанавливались макеты танков, штурмовых орудий и противотанковых пушек, и этот приказ воплощался в жизнь: пехота и саперы строили ложные укрепления, ежедневно по переднему краю для создания видимости перемещались небольшие группы войск с танками и другой техникой, а на местности появлялись офицеры с картами, будто бы производящими рекогносцировку.

Все это делалось для того, чтобы убедить советское командование: основные силы немцев сосредоточены не в Брусилове, Малине и Радомышле, а на других участках фронта, откуда намечается наступление. Только никто не клюнул на эту примитивную уловку. Наша разведка точно знала: немцы создают танковые группировки с единственной целью — снова захватить столицу советской Украины. Поэтому командование 1-го Украинского фронта решило вначале разгромить брусиловскую группировку войск противника, затем — малин-радомышльскую. На флангах фронта — коростеньском и белоцерковском направлениях — предполагалось провести обеспечивающие операции с задачей по овладению Коростенем и Белой Церковью.

Главный удар по брусиловской группировке противника наносила 30-я стрелковая дивизия во взаимодействии с 4-м танковым и 2-м механизированным корпусами, при поддержке фронтовой артиллерии РГК и фронтовой авиации. Общее направление удара — Брусилов, Андрушевка.

Через двое суток предполагалось разгромить радомышльскую группировку противника ударом на Потиевку, Чайковку силами 10-й стрелковой дивизии, 2-го танкового и 1-го кавалерийского корпусов. Эти силы взаимодействовали с 3-й гвардейской танковой и 1-й гвардейской общевойсковой армиями. На шестой день наступления войска должны были овладеть рубежом Крапивня, Черняхов, Троковичи[166].

У 1-й танковой армии была своя задача: нанести удар на Хомутец, Водотый, Бровки, Казатин. После того как 38-я армия осуществит прорыв, 1-я танковая войдет в него и будет развивать наступление на Казатин.

11-й гвардейский танковый корпус Гетмана, переброшенный на правый берег Днепра, ждал приказа о наступлении. Об общем замысле наступательной Житомирско-Бердичевской операции Андрей Лаврентьевич уже знал. Ватутин информировал командиров и членов Военных советов еще 14 декабря.

Пока длилась оперативная пауза, по корпусу было распространено обращение командования с разъяснением целей и задач в предстоящей наступательной операции:

Вскоре в штабе корпуса появился офицер связи с приказом от Катукова. В приказе говорилось о вводе корпуса в прорыв в первом эшелоне танковой армии на ее правом фланге. Прорыв обороны противника осуществляли части 74-го стрелкового корпуса, затем в бой вступали танки и пробивались на рубеж Гнилец — Тистовка, в дальнейшем развивали наступление на Ходорков и Казатин.

Утром 24 декабря Гетман был уже на своем КП, ждал докладов комбригов 44-й и 45-й танковых бригад. Эти соединения находились в первой линии. Наконец Гусаковский и Моргунов доложили: заняли исходное положение.

Отгремела артподготовка. Через полчаса командир стрелкового корпуса доложил о том, что оборона немцев прорвана на 3–4 километра, однако наступление замедлилось. Это уже не могло остановить танкистов.

Танки рванулись в бой, разбрызгивая во все стороны комья грязи. Погода никак не способствовала быстрому продвижению вперед. Ночью слегка подморозило, а утром снова отпустило, пошел дождь со снегом. Грязь и слякоть машины преодолевали с трудом, но тем не менее уже к полудню передовые части корпуса достигли селения Стребни. Противник, сбитый с переднего края, отступал в юго-западном направлении, прикрывая свой отход танковыми засадами.

Весь день, пока шел бой, Гетман не покидал командный пункт. Ему сюда приносили солдатский котелок с супом и кашей. Немного перекусив, он снова включался в работу. Если поступал тревожный сигнал, бросал старшине Селезневу: «Потом доем». Садился в «виллис» и мчался с автоматчиками на передний край «исправлять положение».

Пока же наступление развивалось успешно. К исходу дня передовой отряд 44-й танковой бригады под командованием майора Орехова настиг отходившую колонну противника. Заметив наши танки, немцы стали разворачивать орудия, но было уже поздно. Танкисты разбили ее в пух и прах. Было уничтожено 12 орудий, 10 автомашин и до 50 гитлеровцев. Захвачена батарея 150-миллиметровых пушек.

Об удачной атаке комбата Орехова доложил комбриг Гусаковский. Андрей Лаврентьевич сразу же спросил, есть ли к немецким пушкам снаряды? Получив утвердительный ответ, посоветовал «лупить фрицев их же оружием».

Для Гетмана все немцы были «фрицами» либо «гансами», даже в официальных документах — приказах — часто проскальзывали эти слова. То был не только солдатский, но и командирский сленг того времени.

У населенного пункта Хомутец танки полковника Моргунова неожиданно застопорились. Здесь у немцев оказался опорный пункт, который надо было брать с боем. Командир корпуса приказал обойти его, предоставить возможность разгромить местный гарнизон шедшим следом стрелковым частям.

В течение нескольких дней корпус продвигался вперед, вступая с противником в бой почти у каждого населенного пункта. Танкисты проходили в сутки по 20–25 километров. Второстепенные узлы сопротивления они оставляли без внимания, а там, где противник оказывал сильное сопротивление, приходилось ввязываться в серьезную драку.

Впереди был крупный поселок Андрушевка, расположенный на противоположном берегу реки Гуйва, в котором немцы чувствовали себя довольно вольготно. Захват его позволял значительно приблизиться и к Казатину, и к Бердичеву. На него и нацелил Гетман свои передовые отряды.

Рядом с 11-м корпусом шел 8-й механизированный Кривошеина. По ходу движения оба комкора поддерживали связь. Если перед каким-нибудь населенным пунктом складывалась неблагоприятная обстановка, встречались затруднения, просили друг друга помочь артиллерийским огоньком, а еще лучше — подбросить танковый взвод или роту. Так легче было продвигаться вперед.

Сопротивление гитлеровцев становилось все упорнее, особую активность они стали проявлять после того, как была перерезана железная дорога Бердичев — Казатин. Немцы лишались возможности перебрасывать к местам боев свои резервы.

Путь танкам расчищала 27-я мотострелковая бригада полковника И. П. Елина. Заняв населенные пункты Пузырьки и Непедовку, мотострелки выходили на ближние подступы к Казатину.

Генерал Кривошеин лихим ударом занял Попельню и бросил свои основные силы на Казатин, Гетману же пришлось парировать удары противника со стороны Бердичева. Его корпус столкнулся с крупными танковыми силами немцев. Положение складывалось тяжелое. Андрей Лаврентьевич писал: «Выход войск 1-й танковой и 38-й армий в район Казатина обеспокоил вражеское командование, и оно предприняло попытку остановить наше наступление. 29 декабря противник, подтянув резервы из Бердичева, контратаковал из района Панасивки, Пузырьков 27-ю гвардейскую бригаду силами 40 танков с пехотой, явно стараясь прорваться к Казатину»[168].

Потеряв с десяток танков, немцы все равно продолжали лезть напролом. Комбриг Елин с трудом отбивался от наседавшего противника, использовал всю артиллерию, затем в ход пошли противотанковые ружья и гранаты.

Зная о тяжелом положении мотострелков, Гетман бросил им на помощь 44-ю и 45-ю бригады, возложив координацию их действий на своего заместителя полковника П. А. Гаркушу. Атаку удалось отбить, немцы отошли к Бердичеву.

Но у Казатина разгорелись тяжелейшие бои. Задача Гетмана состояла в том, чтобы выбить немецкие танки. Только после этого можно было говорить о решающем штурме города. Вся артиллерия корпуса — пушечная, минометы и гвардейские минометы «катюши» — стояли в первой линии. Их действия координировал начальник корпусной артиллерии полковник А. П. Геллертов.

При переезде на один из угрожаемых участков Геллертов и его начальник штаба подполковник А. И. Свиридов попали под бомбежку и оба погибли. Оставив на командном пункте полковника Ситникова, командир корпуса помчался на передовую. Он прибыл в тот момент, когда развороченную взрывом машину командующего артиллерией бойцы пытались поставить на колеса.

Рядом стоял капитан П. П. Девятка, помощник Свиридова, и руководил этой «операцией».

Вместо доклада капитан произнес всего лишь несколько невнятных слов. Андрей Лаврентьевич понимал его состояние, но раздумывать было некогда. Он тут же приказал: «Павел Петрович, принимай командование на себя!»

«И я шесть дней исполнял должность командующего артиллерией», — писал после войны Павел Петрович Девятка в письме Гетману, вспоминая трагические дни боев под Казатином и Бердичевом.

Потерь тогда было много — и людей, и техники. И все же к концу декабря 1943 года 1-я танковая армия рассекла брусиловскую группировку противника, создав таким образом угрозу и белоцерковской группировке.

Внезапным ударом 8-й гвардейский механизированный корпус взял Казатин. Немецкие войска, в панике отступая на запад, оставили не только опорный пункт, но и большое количество складов фронтового значения, а также технику. Танкистам достались богатые трофеи; около 3 тысяч автомашин, 9 танков, 36 орудий, много мотоциклов, сотни вагонов с грузами[169].

Под Бердичевом сложилась картина совершенно другая. Без боя немцы сдавать город не собирались. К этому опорному пункту подтягивались новые резервы, преимущественно танковые. При поддержке авиации немецкие войска постоянно контратаковали 11-й гвардейский танковый корпус. Каждый километр в сторону Бердичева сопряжен был с невероятными трудностями, каждое село бралось с боем. Так было у Гнилых Болот, Волицы, Андрушевки и Зарубниц. Такое же сопротивление танкисты встретили у сел Великие Низгурцы, Семеновка и Иваньковцы.

Во время боев за Казатин войска 11-го танкового корпуса оказывали большую помощь 8-му мехкорпусу, и теперь Гетман вправе был рассчитывать на помощь Кривошеина под Бердичевом. Только совместными усилиями брать город не пришлось.

Прорыв фронта немецкой группы армий «Юг» встревожил гитлеровское командование. Оно поставило своим войскам задачу не только сдерживать советские войска в излучине Днепра южнее Киева, но и разгромить их у Казатина и Бердичева. Удар последовал со стороны Винницы.

Гетман получил приказ Катукова повернуть основные силы корпуса на Казатин, у стен которого генерал Кривошеин отражал яростные атаки противника. Отбиться удалось, но бригады потеряли значительное число боевых машин.

И снова все усилия были сосредоточены на Бердичеве, куда ушла корпусная разведка. Уже через сутки разведчики донесли, что противник укрепляет город со всех сторон, полиция выгнала население на строительство окопов и противотанковых рвов. Стало известно и о силах опорного пункта. Это были танковая дивизия СС и 20-я мотодивизия.

Разрабатывая план удара по Бердичеву, Гетман решил не медлить больше ни одного дня, считая, что время играет на руку противнику. Танкисты надеялись встретить Новый, 1944 год в освобожденном городе, они горели желанием выбить оттуда оккупантов. Наступление началось 30 декабря и развивалось поначалу успешно. Артиллерия 305-й и 369-й стрелковых дивизий сбила передовые охранения противника, что позволило танкам с юго-востока и юго-запада подойти к городу. Быстрее других двигалась 44-я бригада полковника Гусаковского, ее передовые батальоны Орехова и Карабанова.

Через каждые полчаса полковник Гусаковский докладывал на КП Гетмана о ходе наступления. Он потерял несколько танков, но бригада упорно продвигалась вперед.

Наверно, Бердичев был бы взят к Новому году, если бы сюда подошли стрелковые дивизии 18-й армии, но они завязли в боях с подходящими резервами противника.

На помощь стрелковых частей рассчитывал и Гетман, но надежды его не оправдались. Отдать приказ о приостановке наступления бригады Гусаковского было уже поздно: она ушла слишком далеко, связь с ней была ненадежной и часто терялась из-за большого расстояния.

Отряд Орехова и Карабанова, насчитывавший 40 танков Т-34 и 300 десантников, все же пробился в город. Сбив охранение, танки шли по центральным улицам, встречая лишь пулеметный и автоматный огонь противника. Во время боя ранен был командир десантников старший лейтенант Носуля. Пока ему оказывали помощь, Карабанов приблизился к одноэтажным зданиям сахарного завода, за ними шла железнодорожная насыпь. Тут решено было закрепиться.

Из центра города немцы откатились на окраины. Орехов решил расширить зону боевых действий, но как только танки двинулись к железнодорожной станции, сразу же были встречены мощным артиллерийским заградительным огнем. Тут только стало ясно, что, кроме двух батальонов, в Бердичев никому прорваться не удалось. Отряд попал в ловушку. Немцы наверняка закрыли выход, и выбраться из города уже невозможно.

Организовав круговую оборону, танкисты в первую новогоднюю ночь отбили несколько атак противника, подбили немецкий танк, но и потеряли несколько своих машин. Попытка установить связь с бригадой не увенчалась успехом. Танковый взвод вынужден был вернуться обратно: все пути были заминированы и перекрыты немецкими танками и самоходными артиллерийскими установками.

И в последующие дни и ночи танкисты и пехотинцы, отбивая атаки противника, укрепляли свою оборону. Свои подбитые танки использовались как огневые точки. Но с каждым днем росло число раненых, которых переносили в подвалы сахарного завода. Ухаживали за ними городские женщины, под огнем пробиравшиеся на завод. У самих с продуктами было туго, но кто-то из них умудрился сварить мясной бульон, чтобы спасти жизнь старшему лейтенанту Носуле, раненному в горло.

Сдаваться танкисты не собирались. После установления по радио связи с комбригом Гусаковским все воспрянули духом. Комбриг сообщил, что принимаются меры, чтобы отряд вызволить из беды.

После войны Константин Павлович Орехов писал: «Мы понимали, что нас не оставят в беде, что готовится большое наступление, только следовало продержаться еще несколько дней. Настроение после разговора с комбригом значительно улучшилось. Чтобы парализовать атаки немцев, мы с Карабановым решили вызвать огонь нашей артиллерии по определенным квадратам города, где отмечено было скопление войск противника. Понимали, что достанется и нам. Это, по сути, — огонь на себя. Но никто не сетовал, если снаряды, отклоняясь, падали и рвались на занятой нами территории.

Только 5 января 1944 года услышали мощный гул, началось наступление наших войск, взявших город в клещи. К нам пробились товарищи по оружию. Радости нашей не было границ.

Все участники нашего отряда были потом отмечены правительственными наградами. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 января мне и лейтенанту Петровскому было присвоено звание Героя Советского Союза. Наша танковая бригада стала именоваться „Бердичевской“»[170].

«Бердичевское сидение» для батальонов Орехова и Карабанова, можно сказать, закончилось вполне благополучно. Тут надо отдать должное мужеству и выдержке его командиров. История Великой Отечественной войны знает немало примеров тому, когда не только батальоны, но и корпуса и армии оказывались в окружении. Командиры всегда искали выход, казалось бы, из тупиковой ситуации и находили его.

В начале 1944 года корпус Гетмана был втянут в затяжные кровопролитные бои. Сопротивление немцев стало ослабевать только после того, как была перерезана железная дорога, ведущая из Казатина на Винницу. Танкисты, двигаясь на запад, освободили ряд населенных пунктов, разгромили 168-ю пехотную дивизию немцев и основательно потрепали подошедшую из резерва 17-ю танковую.

В селе Кардышевка удалось немного отдохнуть, пополниться техникой и личным составом. Командир корпуса, собрав штабных работников, провозгласил тост за успех будущих сражений и тут же попросил радиста настроить приемник на Москву. После боя курантов впервые прозвучал новый Государственный гимн Советского Союза с известными словами:

Диктор Левитан прочитал приказ Верховного Главнокомандующего генералу армии Ватутину, в котором говорилось: «Войска 1-го Украинского фронта, перейдя в наступление на житомирском направлении, прорвали оборону немцев и за шесть дней упорных боев, к исходу 29 декабря, продвинулись вперед от 50 до 100 километров, расширив прорыв до 300 километров по фронту. В ходе наступательных боев наши войска разбили восемь танковых дивизий немцев, среди которых танковые дивизии СС „Адольф Гитлер“ и „Рейх“ и четырнадцать пехотных дивизии.

В результате успешного наступления войска фронта овладели городом и крупным железнодорожным узлом Коростень, городами Володарск-Волынский, Червоноармейск, Черняхов, Радомышль, Коростышев, городом и важнейшим железнодорожным узлом Казатин, городом Сквира и заняли свыше 1000 населенных пунктов».

В приказе упоминались наиболее отличившиеся войска. Среди соединений был назван и 11-й гвардейский танковый корпус генерал-лейтенанта Гетмана.

Москва салютовала в честь доблестных войск 1-го Украинского фронта двадцатью артиллерийскими залпами.

Звучали праздничные концерты, кто-то читал стихи известного поэта Лебедева-Кумача:

Во время войны у армии не бывает ни выходных, ни праздничных дней, лишь короткие остановки. И снова наступление. Взаимодействуя с 8-м механизированным корпусом и стрелковыми дивизиями 38-й армии, 11-й гвардейский танковый корпус продолжал пробиваться с боями на запад.

Советское командование планировало зимой и в первые месяцы весны 1944 года разгромить противника и освободить значительную часть территории, еще находящейся под фашистской оккупацией. Основное внимание по-прежнему уделялось освобождению Правобережной Украины и Крыма, с тем чтобы весной выйти к государственной границе.

К границе стремились все фронты, и это естественно. Освободить свою землю от врага было наиважнейшей задачей Красной Армии. Ведь только после разгрома фашизма можно было думать о переходе к мирной созидательной жизни.

Но гитлеровцы не сдавали без боя ни одну позицию, бросали в горнило войны все новые и новые резервы. В январские дни 1944 года танковой армии Катукова противостояли 6, 17 и 25-я танковые дивизии. Вскоре на Украине появились немецкие войска, переброшенные с Западного фронта. Эта группировка немецко-фашистских войск имела задачу отбросить 38-ю и 1-ю танковую армии от Винницы, чтобы обеспечить подготовку оборонительного рубежа на реке Южный Буг. В дальнейшем она должна была нанести контрудар в северном направлении.

Жмеринка и Винница стали основными узлами сопротивления. Сюда немцы стягивали главные свои силы, здесь разгружались прибывавшие с других фронтов резервы.

1-я танковая армия снова вставала на пути гитлеровских войск, словно бронированным щитом, о который уже не раз разбивались танковые клинья Гудериана, Гота, Манштейна и других фашистских генералов, заслонила свою землю.

6 января Гетман получил приказ командарма Катукова сдать свой боевой участок частям 38-й армии, а корпус сосредоточить в районе населенных пунктов Зозов, Словна и Ганновка, чтобы потом нанести удар по противнику южнее Винницы, захватить переправы на реке Южный Буг (участок Селище — Гнивань). Войскам предстояло совершить 25-километровый марш, форсировать реку Соб и выйти на государственную границу.

На подготовку к наступлению командарм дал два дня. Как всегда, Андрей Лаврентьевич ждал первого слова от разведки. После убытия из корпуса по ранению майора Куща разведку возглавил майор Н. А. Соколов. Вскоре он доложил: сплошной линии обороны противник не имеет, укрепился лишь на отдельных рубежах. Это в какой-то мере облегчало выполнение задачи. Правда, на пути корпуса лежало большое село Комарово, которое немцы успели хорошо укрепить. Его решено было взять силами 40-й танковой и 27-й мотострелковой бригад.

Ставя задачу командиру 40-й бригады Нилу Веденичеву, Гетман требовал беречь машины как зеницу ока. Конечно, это касалось не только Веденичева — всех командиров. Отступая к границе, немцы сражались до последнего солдата, стараясь держаться на украинской земле. Еще бы! Фюрер обещал каждому и землю, и рабочих.

Хотя войска вермахта отступали по всему фронту, дрались они действительно с остервенением. Немецкий генерал Зигфрид Вестфаль отмечал в своих мемуарах: «Вынужденная бороться за каждый клочок русской земли против войск, превосходство которых в технической оснащенности росло, немецкая армия неудержимо катилась назад. К февралю 1944 года нам пришлось расстаться с такими важными источниками сырья, как Донецкий бассейн и черноземные районы Украины. Теперь линия фронта проходила от Ленинграда к пункту западнее Смоленска, по западной части Пинских болот, по Днепру и далее южнее Киева, к Одессе. Итак, немецкая армия опять оказалась на старой русско-польской границе в опасной близости от Карпатских гор»[171].

Последние часы перед наступлением. Командир корпуса выехал в 40-ю бригаду, которой первой предстояло выступить в боевой поход. Полковник Нил Григорьевич Веденичев тоже не спал, находился в 1-м танковом батальоне старшего лейтенанта И. К. Захарова, уточнял с ним задачу при атаке села Комарово. Он доложил, что бригада готова к бою, личный состав отдыхает.

В одной из землянок горел тусклый свет керосинки. Слышались голоса, потом кто-то читал стихи, что не могло не привлечь внимание командира корпуса. Из землянки доносилось:

Нил Григорьевич пояснил, что эта землянка особая, что-то вроде Ленинской комнаты, тут всегда можно почитать книжку, познакомиться с нашими фронтовыми газетами. Заместитель по политической части подполковник Тимофей Рябцев такие мероприятия одобряет, да и генерал Соколов постоянно оказывает нам поддержку.

«Все правильно!» — рассуждал Гетман и, простившись с Веденичевым, отправился к себе в корпус, чтобы выкроить хотя бы несколько часов отдыха перед боем.

Село Комарово танкисты взяли. Совместно с мотострелками они разбили здесь 229-й пехотный полк 101-й пехотной дивизии противника. В ночь на 10 января 1944 года батальон И. К. Захарова при поддержке 27-й мотострелковой бригады стремительным ударом овладел Гниванью, перерезав таким образом дорогу Жмеринка — Винница.

Выход советских танков к реке Южный Буг крайне обеспокоил германское командование, которое стягивало сюда крупные силы для нового контрудара. Его следовало ожидать в ближайшие дни.

«Противник немедленно предпринял контратаки с целью отбросить наши части от Гнивани, — писал Гетман. — С ним вступили в бой подошедшие главные силы 40-й гвардейской танковой бригады. Передовой же ее отряд, не задерживаясь, двинулся к Могилевке, расположенной на берегу Южного Буга. Сбив вражеские заслоны, он захватил переправу у деревни и организовал ее оборону. В ту же ночь передовой отряд наступавшего левее 8-го гвардейского механизированного корпуса подошел к станции Жмеринка.

Таким образом, два наших корпуса передовыми отрядами вырвались далеко вперед и к 10 января перерезали одну из важнейших коммуникаций противника, захватив Гнивань и Жмеринку, а также ряд переправ через Южный Буг. Это, естественно, не могло не встревожить вражеское командование, которое вынуждено было ускорить нанесение подготовляемого контрудара»[172].

У немцев были серьезные намерения удержаться хотя бы на западных границах Украины. Они сосредоточили здесь крупные силы — несколько танковых, моторизованных и пехотных дивизий, перебросили на полевые аэродромы большое количество авиации. Только против 1-й танковой и 38-й армий действовало свыше 280 танков.

Бои, развернувшиеся в приграничных районах, были тяжелыми и изнурительными. Сводки Совинформбюро называли их «боями местного значения» лишь только потому, что наши войска не брали здесь крупных городов и населенных пунктов. Это так. Но напряженная обстановка, сложившаяся в районе Винницы и Жмеринки, не позволяла не только 1-й танковой армии продвигаться вперед, но и всему Украинскому фронту. Например, только у Гнивани комбригу Веденичеву пришлось столкнуться с такими силами, с которыми уже давно не приходилось иметь дело. Потеряв несколько танков, комбриг вынужден был отойти от Южного Буга. Ввяжись в затяжные бои, бригада потеряла бы последние машины. В тяжелом положении оказалась и 27-я мотострелковая бригада полковника Елина. Она, так же как и бригада Веденичева, вынуждена была переходить к обороне.

Собственно, не только корпус Гетмана, но и вся 1-я танковая армия с 10 января переходила к обороне, а с 15 января 1944 года к обороне перешел весь 1-й Украинский фронт. Запоздалые решения Ватутина на поворот 38-й и 1-й танковой армий на Жмеринку и Винницу существенно повлиять на ход событий уже не могли: немцы вбили танковый клин между армиями Катукова и Москаленко.

Дважды командарм Катуков пытался атаковать Жмеринку, и оба раза атаки не имели успеха. Вначале оперативную группу возглавил заместитель командарма генерал-майор Е. В. Баранович. Две механизированные бригады — 19-я и 21-я — завязали бои у Якубовских и Шевченковских хуторов. Затем подошла 40-я танковая бригада. Общими усилиями удалось вытеснить противника из села Ободное. На станции Гнивань танкисты разбили эшелон с немецкими войсками, уничтожили до двух батальонов пехоты, подорвали несколько складов с боеприпасами. После этого оперативная группа захватила села Лозоватую и Фелисовку. Это, пожалуй, и все, чего удалось достичь Барановичу.

Полностью выполнить задачу — овладеть на начальном этапе наступления Жмеринкой — не удалось и группе полковника П. А. Гаркуши, заместителя командира 11-го гвардейского танкового корпуса. Группа действовала в составе двух танковых бригад — полковников Горелова и Веденичева. Атаковав Жмеринку, она должна была потом захватить населенный пункт Станиславчик[173].

Сосредоточив в селе Вороновице 10 тридцатьчетверок и десант автоматчиков, полковник Горелов стал ждать подхода танков Веденичева. К месту сосредоточения прибыли лишь 4 самоходки из 354-го самоходно-артиллерийского полка, танки же застряли в бою под Гниванью.

Надеясь позже связаться с 40-й бригадой по радио, Горелов приступил к выполнению поставленной задачи. Обойдя села Рассоху и Шендорово, танкисты разгромили немецкую автоколонну и вышли к Южному Бугу у местечка Сутиски. Здесь была захвачена переправа, охраняемая румынским пограничным отрядом. К переправе подошли еще три самоходки и две батареи истребительно-противотанкового полка.

На следующий день, совершив 60-километровый марш, танкисты на короткое время остановились в селении Ново-Петровск. Горелов еще раз пытался связаться с полковником Веденичевым, но из-за удаленности связь установить не удалось. Не удалось ее установить и с командиром корпуса генералом И. Ф. Дремовым, сменившим на этом посту Семена Кривошеина. Оставалось одно — послать офицера связи в штаб армии.

Разведка доложила, что в Жмеринке сосредоточены крупные танковые силы немцев — порядка 130 тяжелых и средних танков, в соседнее село Жуковцы только что прибыл пехотный полк 371-й пехотной дивизии.

Горелов принимает решение действовать незамедлительно, пока немцы не успели основательно закрепиться. Ждать подхода главных сил не было времени.

Рано утром 10 января танкисты нанесли удар по селу Жуковцы. Спящий гарнизон был застигнут врасплох и быстро ликвидирован, а вскоре оперативная группа подходила уже к Жмеринке. Противник не ожидал появления в своем тылу советских танков, в панике начал эвакуировать из города грузы и технику. Самолеты с карийского аэродрома срочно перебазировались на запад.

Советские танки и самоходки, тараня отходящие немецкие машины, прошли по улицам города. Закрепившись, танкисты держали под обстрелом железнодорожную станцию, прервав таким образом железнодорожное движение по линии Жмеринка — Винница. Прибывший эшелон с танками вынужден был уходить обратно, так и не разгрузившись, второй — был обстрелян, разбит паровоз и 12 вагонов.

Постепенно немцы стали приходить в себя, они бросили против группы Горелова 16 «тигров» и артиллерию, подошедшие с южной окраины Жмеринки.

Разгорелся тяжелый бой. Передовые отряды старших лейтенантов Белова и Козодоя потеряли три танка Т-34 и несколько самоходок. Горелов отдал приказ отходить к Южному Бугу. У селения Сутиски — снова бой. Уже стало легче: сюда подошла 20-я мотострелковая бригада. Перейдя на свою сторону, танкисты взорвали мост.

Досадно было из-за того, что Жмеринку пришлось оставить, но планы германского командования по переброске резервов в район Винницы были нарушены. Да и потери немцы понесли ощутимые: 16 танков, 11 самоходных установок, 4 зенитных орудия, 21 полевое орудие, 1 паровоз, 12 вагонов, около 800 автомашин, 3 склада с боеприпасами и горюче-смазочными материалами, истреблено также до 800 солдат и офицеров[174].

Перелом в пользу Красной Армии наступил после того, как Ватутин получил из Резерва Ставки Верховного Главнокомандования 2-ю танковую армию С. И. Богданова, а Катуков — 31-й танковый корпус В. В. Григорьева.

1-я танковая армия продолжала прочно удерживать оборону на реке Соб, не давая противнику развивать успех в восточном направлении. Поняв, что реализовать планы не удастся, германское командование отдало приказ своим войскам прекратить наступление и переходить к обороне.

Такой поворот событий давал возможность войскам 1-й танковой армии немного передохнуть, привести себя в порядок после многодневных боев. Корпус Гетмана перешел во второй эшелон и разместился в районе населенных пунктов Липовец и Ильинцы. Андрей Лаврентьевич сразу же взялся за восстановление боеспособности двух бригад — 44-й и 45-й танковых. 40-я танковая находилась в резерве Катукова, а 27-я мотострелковая — в оперативном подчинении командира 8-го мехкорпуса Дремова.

Подбитые танки были отбуксированы на СПАМ, отремонтированы и поставлены в строй, тыловые службы подвозили горючее и боеприпасы. Катуков постоянно интересовался подготовкой частей корпуса к новым боям, однажды предупредил: в корпус едут гости из Монголии.

Гостям из Монголии всегда были рады, в 44-й бригаде воевали танки с надписью на борту «Революционная Монголия». Делегацию возглавлял заместитель премьер-министра МНР Ломожаб.

У Гетмана и комбрига Гусаковского хлопот прибавилось. Особенно суетился майор Ефим Стысин, заместитель командира бригады. На него легла вся ответственность по приему гостей, надо было не ударить в грязь лицом.

Стараниями Стысина на площадку для встречи гостей было выдвинуто несколько танков, среди которых был и танк «Маршал Чойбалсан». Командир этого танка младший лейтенант И. М. Леушин, переодетый в новенький комбинезон, заучивал рапорт, который предстояло отдать главе монгольской делегации.

Ломожаб прибыл в бригаду 22 января. Церемония встречи прошла непринужденно, не по протоколу, звучали рапорты и доклады. После того как Гусаковский рассказал шефам о боевых действиях бригады за последнее время, слово взял Ломожаб. Обращаясь с горячей речью к танкистам, он сообщил, что постановлением Малого Хурала МНР 44-я гвардейская танковая бригада награждается орденом Красного Знамени и Почетным Красным Знаменем Монгольской Народной Республики. С ответным словом выступил присутствующий на церемонии встречи монгольской делегации член Военного совета 1-й танковой армии генерал Н. К. Попель.

Многие воины бригады, отличившиеся в боях, были награждены монгольскими орденами «Красное Знамя», «Полярная Звезда» и медалью «За боевые заслуги».

Получил из рук Ломожаба орден «Красного Знамени» и командир корпуса генерал Гетман.

Оживление царило и на торжественном ужине. Было зачитано приветственное письмо монгольского народа к танкистам гвардейского корпуса. Монгольский народ гордился тем, что вносит свой посильный вклад в разгром фашизма.

Затем танкистам вручали подарки. Командиру корпуса досталась огромная, в соответствии с его габаритами, волчья шуба, с которой он не расставался до конца войны и которая едва не стоила ему жизни. Когда ее напяливали на мощные командирские плечи, Иосиф Гусаковский даже пошутил, что одежка ему как раз впору, ее не сравнить с тулупчиком Петруши Гринева, подаренным Пугачеву в дни крестьянского бунта.

Раздался дружный хохот, а Гетман, довольный подарком, прошелся взад-вперед, демонстрируя шубу многим завистникам.

На следующий день монгольская делегация отбыла в Москву, а танковый корпус начал боевые действия в районе сел Ивахны, Цибулив, Лукашовка и Монастырище. Противник здесь не только оборонялся, но и контратаковал. Во время боев погиб командир 64-й танковой бригады подполковник Александр Бурда. Его бригада была соединением армейского подчинения. Гетман лишился своего начальника штаба Ивана Ситникова, получившего тяжелое ранение. Его пришлось заменить командиром 40-й танковой бригады полковником Веденичевым. Убыл в госпиталь после ранения офицер связи штаба корпуса Мидхат Мухарямов, не раз выполнявший трудные задания Гетмана.

Под давлением крупных танковых групп немцев корпус отходил на новые позиции. Во время отхода сам Гетман едва не угодил в руки немцев. Случилось это у села Вороновица. Комкор не спал уже несколько суток, и, как только танкисты достигли этого села, Андрей Лаврентьевич скомандовал: «Привал!»

Основные силы 45-й танковой бригады, с которой отходила оперативная группа штаба корпуса заняла оборону в соседнем селе Шендорово, а в Вороновице осталось небольшое прикрытие да командирский танк, нуждавшийся в небольшом ремонте.

Рядом шла 20-я мехбригада из корпуса Дремова. Комбриг подполковник Бабаджанян должен был согласовать с Гетманом план дальнейших действий. Важно было также предупредить его, что за 45-й танковой бригадой движется группа немецких танков, возможна неожиданная атака. Запросив по радио штаб оперативной группы, Амазасп Хачатурович получил ответ: комкор находится в селе Вороновице.

Командирская тридцатьчетверка стояла на краю села. У нее суетился измазанный тавотом экипаж. Сержант указал на хату, где отдыхал Гетман. О том, что было дальше, рассказывает Бабаджанян: «Распахиваю дверь и вижу: на полу, закутавшись в какую-то немыслимую огромную волчью шубу, спит генерал Гетман, рядом на скамье вдвоем примостились его адъютант и ординарец. Толкнул этих двоих — сразу вскочили. Схватил Гетмана за плечо, трясу — никакого впечатления, спит богатырским сном. Втроем нам еле-еле удалось Гетмана усадить.

Андрей Лаврентьевич, не размыкая век, поднялся на ноги и вдруг как размахнет обеими руками в разные стороны — мы, как котята, разлетелись. Все так же, не открывая глаз, он пробурчал: „Какого черта! Дайте же поспать!“ И опять повалился на бок, натянув на голову шубу, — только могучий храп раздался.

— Да проснитесь же, Андрей Лаврентьевич, беда может быть!

— Что? Беда? Какая беда? — Гетман открыл глаза и вскочил. — А, это ты, Армо… Чего тебе? Какая у тебя беда стряслась?

— Да со всеми с нами может беда случиться…

Тут меня прервал влетевший в комнату автоматчик (это был П. И. Селезнев. — В. П.):

— Немецкие танки!

Все повскакали, вылетели из хаты, рассыпались по саду. Гляжу — действительно, напротив дома стоят два танка с крестами на броне, двигатели стучат на малом газу. А где Гетман? Опять исчез.

— Та вiн же за шубой пiшов, — шепчет мне автоматчик.

В сердцах чертыхаюсь: „Нашел время заботиться о какой-то дрянной шубе!“

Действительно, из хаты наконец выскакивает Гетман, по земле за ним волочится эта немыслимая шуба. Хоть бы немецкие танкисты не заметили его генеральских погон!

Тут начинается беспорядочная перестрелка. Мы перебежками двигаемся к своим машинам. Танк Гетмана прикрывает нас огнем пушки.

Наконец нам удается уйти от беды, которая чуть не стала фактом.

— Спасибо, Армо, — тихо произнес Андрей Лаврентьевич, — вовек не забуду.

Пересаживается в свой „виллис“ — и был таков…»[175]

Об этом фронтовом курьезном случае А. Х. Бабаджанян напоминал Гетману и после войны. На каком-то кремлевском приеме спросил с укоризной:

— Разве можно было, Андрей Лаврентьевич, так рисковать из-за какой-то волчьей шубы?

— Не из-за «какой-то», дорогой ты мой Армо. Это подарок был от правительства Монгольской Народной Республики…[176]

А в январские дни 1944 года 11-й гвардейский танковый корпус переживал не лучшие времена. Немецкое командование, используя крупные танковые силы, пыталось рассечь армии 1-го Украинского фронта, чтобы потом разгромить их поочередно, тем самым обезопасить не только винницкую, но и корсунь-шевченковскую группировку войск. Однако судьба этих группировок была предрешена. В бой втягивались и войска 2-го Украинского фронта (бывшего Степного) генерала И. С. Конева. 28 января 1944 года армии двух фронтов соединились в районе Звенигородки, окружив таким образом корсунь-шевченковскую группировку немцев. Это ни много ни мало — 10 дивизий и одна бригада.

К концу января положение на 1-м Украинском фронте стабилизировалось, что дало возможность ослабленную в боях 1-ю танковую армию Катукова вывести в резерв. Она сосредоточилась в районе села Погребищенское.

Корпус Гетмана вошел в оперативное подчинение 40-й армии и продолжал боевые действия по разгрому корсунь-шевченковской группировки противника.

Погодные условия не благоприятствовали наступлению, и все же операция началась в установленные сроки.

4 февраля 11-й гвардейский танковый корпус подошел к рубежу Юшковцы — Лукашовка — Шуляки. Здесь предстояло после многокилометрового марша осмотреть технику, привести в порядок оружие — одним словом, подготовиться к боям. Командарм Ф. Ф. Жмаченко вызвал Гетмана, чтобы уточнить план совместных действий.

Филипп Жмаченко — старый знакомый. Когда Андрей Лаврентьевич осваивал в школе Червонных старшин азы военной науки, Жмаченко был уже комиссаром, воспитателем будущих краскомов. С тех пор прошло почти два десятка лет, но они узнали друг друга.

После непродолжительного разговора, воспоминаний о прошлом командарм и комкор перешли к делу. Филипп Федосеевич познакомил Гетмана с фронтовой обстановкой и задачей, которая стояла перед танковым корпусом: в связи с тем, что окруженная под Корсунь-Шевченковским немецкая группировка под командованием генерала Штеммермана отвергла ультиматум советского командования о прекращении военных действий, ее предстояло ликвидировать силами 1-го и 2-го Украинских фронтов.

11-й гвардейский танковый корпус, взаимодействуя с 101-м стрелковым корпусом, вступал в бой в районе селения Лысянки, противодействуя немецкой группировке генерала Хубе, прорывавшейся на помощь Штеммерману.

После нескольких дней боев у Лысянки Гетман получил приказ о передислокации корпуса в район местечка Медвин. Это — снова многокилометровый марш. Началась оттепель, грунтовые и проселочные дороги покрылись грязью. Танки с трудом пробивали себе дорогу, гораздо тяжелее пришлось 27-й мотострелковой бригаде. Люди шли пешком в промокших валенках, таща за собой станковые пулеметы и боезапас.

Танковые и мотострелковая бригады, несмотря на отвратительные погодные условия, все же прибыли к месту назначения раньше срока. «Несмотря на все трудности, 50-километровый марш был завершен… Прибыв в Медвин и поступив в оперативное подчинение 2-й танковой армии, отряд 11-го гвардейского танкового корпуса в ночь на 18 февраля был введен в бой в 2,5 километра к югу от этого населенного пункта»[177], — писал Гетман.

Ожесточенные бои длились несколько дней. Положение окруженной немецкой группировки с каждым днем становилось все тяжелее. Это видели командиры 11-го и 12-го армейских корпусов Штеммерман и Маттенклот, но Гитлер требовал от них драться до последнего солдата, обещая вызволить из котла.

У окруженцев не хватало продовольствия, боеприпасов и медикаментов. Германское командование пыталось наладить снабжение своих войск воздушным путем. Но эта попытка сразу же была пресечена. Только за два дня — 3 и 4 февраля — наземными и воздушными силами Красной Армии было сбито около 100 транспортных самолетов Ю-52.

Советское командование ломало голову: почему Манштейн не отвел свои войска от Корсунь-Шевченковского, выпрямляя фронт?

Вывод напрашивался сам по себе — Гитлер и Манштейн еще рассчитывали задержаться в Приднепровье, чтобы выиграть время для восстановления Восточного вала, линии обороны, названной Генштабом вермахта «Вотан».

В обещания Гитлера — освободить из корсунь-шевченковского котла — немецкие солдаты уже не верили и толпами стали сдаваться как на внутреннем, так и на внешнем фронте. Пленные из окруженной группировки рассказывали: «Мы были в отчаянии. В ночь на 17 февраля солдатам выдали по усиленной порции водки и разрешили съесть неприкосновенный запас продуктов. В два часа был объявлен приказ, в котором говорилось, что на помощь извне рассчитывать больше не приходится. На рассвете была осуществлена отчаянная попытка вырваться из кольца. В нашей колонне впереди шла дивизия СС „Викинг“, за ней — мотобригада „Валлония“. Замыкали колонну штабы и остатки 72-й и 112-й пехотных дивизий. Пушки, автомашины, все военное снаряжение и даже личные вещи приказано было бросить. Едва мы прошли 300 метров, как на нас двинулись русские танки. Они ворвались в гущу колонн и гусеницами утюжили и давили ряды солдат. За танками появились казаки. Вся колонна была уничтожена. Нам удалось спрятаться у разбитых машин. Утром следующего дня мы сдались в плен»[178].

Разгром немецкой корсунь-шевченковской группировки был полный. Это сказалось на морально-психологическом состоянии не только Германии, но и ее союзников. Недаром известный немецкий генерал Курт Типпельскирх после войны писал: «Фронт стремительно приближался к Балканам. Приходилось опасаться, что, если события и дальше будут развиваться с такой же быстротой, Румыния, Болгария и Венгрия, несмотря на свой страх перед большевизмом, станут ненадежными союзниками. Пример Италии был в этом смысле весьма показательным. Будущие поражения немецких войск не могли также не оказать влияния на позицию Турции»[179].

В 20-х числах февраля 1944 года 11-й гвардейский танковый корпус вошел в состав своей армии и разместился в районе небольшого городка Ружина, в 30 километрах от Казатина. Свою лепту в разгром корсунь-шевченковской группировки противника он внес, о чем генерал Гетман и докладывал командарму Катукову.

Армейская газета «На разгром врага» опубликовала небольшую статью об итогах Корсунь-Шевченковской битвы, в которой, в частности, сообщалось: «На поле боя обнаружено 55 тысяч трупов немецких солдат и офицеров. Среди убитых обнаружен труп командующего группой немецких войск, окруженных в районе Корсунь-Шевченковского, генерала артиллерии Вильгельма Штеммермана»[180].

Сколько времени будет отпущено на восстановление боеспособности корпуса, Гетман не знал, но предполагал, что во втором эшелоне задерживаться не придется; войска 1-го Украинского фронта готовились к проведению Черновицко-Прикарпатской наступательной операции. Им предстояло освободить от немцев оставшуюся часть Правобережной Украины, и лозунг «Вперед на запад до полного разгрома врага!» оставался для всех родов войск определяющим.

К весне 1944 года на советско-германском фронте произошли значительные перемены. На северо-западе была окончательно снята блокада Ленинграда, на центральном направлении советские войска успешно теснили немецкую группу армий «Центр», на Украине противник отброшен от Днепра, освобождены города Житомир, Бердичев, Ровно, Луцк, Казатин, Белая Церковь, Кировоград, Кривой Рог, Никополь.

Войска 1-го Украинского фронта, прорвав оборону противника, двигались на юго-запад, нанося главный удар в направлении на Тернополь и Каменец-Подольский. Надо сказать, что в руководстве фронтом были уже другие люди. Вместо умершего после тяжелого ранения генерала армии Н. Ф. Ватутина стал маршал Г. К. Жуков, члена Военного совета Н. С. Хрущева сменил генерал К. В. Крайнюков.

О трагической смерти генерала Ватутина много говорили на фронте, писали в газетах, и по сей день в этом деле много неясностей. 28 февраля 1944 года командующий, побывав в штабе 13-й армии, выехал в сопровождении Крайнюкова и десятка автоматчиков в 60-ю армию. Маршрут пролегал через Ровно — Гощу— Славуту.

На одной из развилок дорог у села Милятын машина Ватутина и «виллис» с автоматчиками разъехались. Вскоре машина командующего была обстреляна неизвестными людьми, как потом оказалось, бандеровцами. В ходе перестрелки Ватутин был ранен в бедро. Рана, на первый взгляд, не опасная, но первую медицинскую помощь ему оказали только в Гоще.

Обо всем, что произошло у села Милятын, Крайнюков сообщал в своем докладе по ВЧ Сталину 1 марта 1944 года, настаивая эвакуировать командующего в Москву самолетом. Сталин с этим согласился.

Но Ватутина не отправили в Москву. Почему? Сейчас говорят, что он не хотел покидать Киев, чтобы быть поближе к фронту. Однако в судьбе командующего, быть может, не менее роковую роль сыграл Никита Хрущев, ставший секретарем ЦК КП(б)У, опасавшийся гнева Сталина из-за того, что не уберегли Ватутина на Украине.

Хрущев тогда писал Верховному:

Хрущев нес личную ответственность за состояние здоровья командующего фронтом, поэтому срочно пригласил известного нейрохирурга академика Н. Н. Бурденко. Осмотрев раненого, академик констатировал, что рана у Николая Федоровича не опасная, есть надежда быстро поставить его на ноги.

Поначалу больной начал поправляться, даже занимался фронтовыми делами, потом ему неожиданно стало плохо, поднялась высокая температура. Врачи поставили диагноз: малярия. Однако через пару дней появился новый диагноз: гангрена. Спасти Ватутина мог бы пенициллин. Этот препарат тогда у нас не выпускался, но был импортный, американский. Но Сталин запретил использовать американский пенициллин при лечении Ватутина, ссылаясь на то, что он якобы заражен.

Многие считали, ослушайся Хрущев сталинского приказа, Ватутин остался бы жить, хотя, возможно, пришлось бы прибегнуть к ампутации ноги, на что, собственно, давал согласие и сам больной.

Трагическая развязка наступила 15 апреля 1944 года. Ушел из жизни командующий 1-м Украинским фронтом Н. Ф. Ватутин.

В военных кругах поговаривали: Сталин не мог простить Ватутину ошибок за бои у Житомира и Казатина. После разгрома корсунь-шевченковскои группировки противника в сталинском приказе упоминалось лишь имя командующего 2-м Украинским фронтом И. С. Конева. Войскам этого фронта салютовала Москва. О войсках Ватутина — ни слова.

Сталин вспомнил о Николае Федоровиче Ватутине после его смерти. В его приказе были такие строки: «Армия и флот склоняют свои боевые знамена перед гробом генерала Ватутина».

Новый командующий 1-м Украинским фронтом Г. К. Жуков в предстоящем наступлении возлагал немалые надежды на 1-ю танковую армию, ее корпуса, которые показали себя в прошедших боях с наилучшей стороны. После непродолжительного отдыха и пополнения личным составом и техникой ей предстояло вместе с 60-й армией генерала Черняховского освобождать Чертков, Залещики и Черновцы.

С выходом наших войск в район Черновцов создавались благоприятные условия для полной ликвидации 1-й немецкой танковой армии генерала Хубе. Прорыв наших армий обеспечивали 5-й истребительный авиационный корпус и 297-я штурмовая авиационная дивизия. Такого прикрытия наши наступающие армии не видели, пожалуй, никогда.

Гетман получил приказ передислоцировать свой корпус из Изяславля в выжидательный район к небольшим селам Шилы и Хатки, северо-восточнее Тернополя. По планам на это отводилось три дня. Переброска войск началась 14 марта 1944 года. Ею руководил новый начальник штаба полковник Нил Веденичев, бывший командир 40-й гвардейской танковой бригады. Свою бригаду он сдал подполковнику Ивану Кошелеву.

Сам командир корпуса во главе оперативной группы выехал в район Шепетовки, где проходили испытания тяжелые танки ИС-2 в боевых условиях. При испытаниях присутствовали конструктор танков Ж. Я. Котин и несколько работников танковой промышленности. Об этой операции Гетман писал: «Я был предупрежден о том, чтобы ни один танк ИС-2 не попал к врагу, чтобы проверка боем танков была сохранена в тайне. Мне придавалась бригада тридцатьчетверок для совместной атаки с танками ИС-2 и их обеспечения, а если нужно, то и эвакуации»[182].

Боевые испытания танков ИС-2 прошли успешно. Генерал Гетман дал новым машинам высокую оценку и рекомендовал придавать их группам прорыва, а часть держать в резерве командующего армией и командира корпуса на случай самых непредвиденных обстоятельств.

В войска генерал прибыл уже в выжидательный район, куда переместился корпус, и сразу же окунулся в привычную атмосферу жизни войск в условиях боевой обстановки. Начальник штаба полковник Веденичев уже все расписал по планам, оставалось только проверить готовность к бою танковых и мотострелковых батальонов.

Перед наступлением корпус имел около 100 танков, недоставало, правда, автомобильного транспорта. За последнее время научились обходиться и без него, используя в качестве тягла трактора и легкие танки.

Непреложный закон для Гетмана — знать все о противнике. И на этот раз он не отступил от общепринятого правила. Вызвав начальника разведотдела, выслушал его подробнейший доклад. Чтобы иметь полное представление о противнике, майору Соколову пришлось побывать у соседей — в 8-м механизированном и 10-м танковом корпусах, встретиться с начальником разведотдела армии полковником Соболевым.

Собранная информация говорила о том, что армии будут противостоять внушительные силы — три пехотные и четыре танковые дивизии.

Все дивизии кадровые, с некоторыми уже приходилось сталкиваться. Например, 1-я танковая дивизия СС «Адольф Гитлер» (командир — оберфюрер Виш) с самого начала войны была укомплектована добровольцами и членами национал-социалистской партии. 22 июня 1941 года, перейдя границу, она двигалась на Житомир, Бердичев, Белую Церковь, Умань, воевала на юге Украины и под Ростовом-на-Дону. В 1942 году была переброшена во Францию, вскоре опять появилась на Восточном фронте, сражалась под Харьковом и Белгородом. В боях под Корсунь-Шевченковским потеряла значительную часть техники и личного состава.

Генерал Гудериан, инспектировавший танковые войска, считал, что эсэсовцы Виша, равным образом, как и головорезы 11-й танковой дивизии Балька, еще послужат Германии, поэтому делал все возможное, чтобы ударные танковые дивизии были полностью укомплектованы, им придавались дополнительные огневые средства.

Война — это не только противостояние техники, это еще и испытание силы духа людей. Моральный дух немецкой армии уже был основательно подорван, советские же солдаты, наоборот, верили в свою победу. А теперь, когда граница была рядом, они горели желанием поскорее рассчитаться с заклятым врагом, топтавшим нашу землю, грабившим и сжигавшим наши села и города. Сбывались пророческие слова поэта Алексея Суркова, фронтового корреспондента:

16 марта корпус был уже на исходном рубеже. Он имел задачу: совместно с соседями — 8-м механизированным и 10-м танковым — выйти к Днестру и способствовать освобождению города Черновцы.

Через три дня танкисты вступили в бой с пехотой противника и 311-м дивизионом штурмовых орудий. Немцы старались перерезать шоссе Тернополь — Подволочиск, обеспечивающее нашим войскам маневр вдоль фронта. Там сражались подразделения 10-го танкового корпуса. Гетман направил туда бригаду Гусаковского. В танковом бою у села Жеребки-Шляхецке получил тяжелое ранение комбат Орехов, которого пришлось срочно эвакуировать в госпиталь. Опытный и храбрый офицер так и не вернулся потом в армию.

Корпус, ломая сопротивление противника, освобождал село за селом, прорываясь к Днестру. Овладев Хоростковом, 40-я танковая бригада повернула на Копычинцы, а 44-я — завязала бои за село Толстое.

22 марта комбриг Кошелев донес о том, что разгромил штаб 7-й танковой дивизии. Ее командир барон Функ еле унес ноги. Приятное сообщение, что и говорить, но Гетман рекомендовал комбригу не давать этому Функу передохнуть, выбивать его танки.

Успешно действовали и бригады Гусаковского и Елина. Они нанесли поражение 190-му и 206-му пехотным полкам, а части комбрига Моргунова освободили город Гусятин.

У Днестра из-за погоды возникло немало проблем, одна из которых могла задержать дальнейшее продвижение войск. Быстрое таяние снега превратило дороги в сплошное грязное месиво, из-за этого отстала 3-я понтонно-мостовая бригада, которая должна была навести переправы на Днестре, в весеннее время реке буйной и своенравной.

А между тем командарм Катуков требовал с ходу форсировать реку, чтобы как можно быстрее выйти в предгорья Карпат и отрезать пути отхода армии Хубе.

Мосты в местечках Устечко и Залещики, куда первыми подошел 8-й мехкорпус, оказались взорванными. Ждать, пока подойдут понтоны, времени не было. Захватив плацдарм на Днестре шириной в 30 километров и глубиной в 15, части Дремова начали переправу на подручных средствах.

Гетману командарм приказал форсировать реку на участке Городок — Колодробка, где захватить плацдарм для дальнейшего развития наступления. Ставя задачу корпусу, Катуков старался обеспечить левый фланг и тыл армии от возможных ударов танковых сил генералов Хубе и Балька.

Гетман посетовал на то, что у него не хватает сил: подход к Днестру обошелся слишком дорого, корпус потерял более десятка танков и другой техники, так что парировать удары немцев, а потом и наступать на Черновцы будет не просто. Все, что мог, Катуков придал корпусу. Это в первую очередь 64-ю танковую бригаду полковника Бойко и 24-ю стрелковую дивизию. Позже, по мере подхода к Днестру, обещал подбросить истребительно-противотанковый и зенитно-артиллерийский полки. Так что и спрос с него был по особому счету.

События у Днестра развивались стремительно, но не так, как планировались в штабах. В ходе наступательных операций войска 1-го Украинского фронта в районе Каменец-Подольского отрезали крупную группировку немецких войск. Штаб фронта считал, что немцы будут отступать в южном направлении, поэтому было принято решение часть сил, в том числе и 1-ю танковую армию, направить за Днестр, где она примет участие в разгроме отрезанной группировки.

Все повернулось иначе. Германское командование двинуло свои дивизии не на юг, а на запад, поставив Жукова перед свершившимся фактом. Все это в значительной степени осложнило обстановку в предгорьях Карпат.

Командующий фронтом допустил тогда просчет. После войны он признавал это, отметив в своих мемуарах: «Сейчас, анализируя всю эту операцию, считаю, что 1-ю танковую армию следовало бы повернуть из района Чертков — Толстое на восток для удара по окруженной группировке. Но мы имели тогда основательные данные, полученные из различных источников, о решении окруженного противника прорываться на юг через Днестр в районе Заявщике. Такое решение казалось вполне возможным и логичным»[183].

Для того чтобы взять Черновцы, предстояло форсировать реку Днестр, разгромить узлы сопротивления противника в населенных пунктах Снятына, Лужан, Альт-Мамаешти, Глиницы. Задача не простая, и Гетман ставил ее перед комбригами предельно четко: через два дня Черновцы должны быть в наших руках!

Разведка сообщала, что город обороняют пехотные и танковые части, подступы к нему со стороны Карпат усилены артиллерийскими батареями. К тому же немцы имеют возможность подбрасывать свежие подкрепления как по шоссейной дороге со стороны Великого Кучерова, так и по железной дороге — из района Старожонца.

Общее наступление началось 28 марта. В связи с тем что мосты у Черновцов были разрушены, Днестр форсировать пришлось на подручных средствах. Прежде всего Гетман отправил на ту сторону разведку, чтобы выяснить силы противника. Разведчики принесли хорошую весть: немцы не успели построить оборону по берегу реки. Это упрощало задачу.

Переправив на противоположную сторону мотопехоту, подразделения которой заняли круговую оборону, саперный батальон начал строить переправу. Мост получился хрупким, но грузовики и артиллерия по нему прошли вполне успешно. Танки же пришлось переправлять вброд у селения Устечко, которое занято было частями 8-го мехкорпуса.

Время поджимало, и Гетман волновался из-за того, что танковые бригады не успеют выйти на свое направление по боевому расписанию, но, когда увидел, как боевые машины, преодолев 40 километров от места форсирования реки, одна за другой прибывают на исходный рубеж, успокоился и отправился на командный пункт.

Часам к 11 дня передовые части 45-й бригады Моргунова завязали бои на подступах к Черновцам с севера, 64-я бригада Бойко — с востока.

Город с ходу взять не удалось. Только когда подошла 24-я стрелковая дивизия, дело пошло на лад. Танки пробивали путь пехотинцам, которые, закрепившись в пригороде, готовились к новому броску. С утра 29 марта начался решительный штурм. От комбрига Бойко поступило донесение о том, что он уже прорвался к центру города и ведет бой. Ему навстречу прорывался комбриг Моргунов.

Ходом боя за Черновцы Гетман остался доволен, беспокоила лишь 40-я бригада: комбриг Кошелев пока не дает о себе знать. Андрей Лаврентьевич попросил начальника оперативного отдела Федоровича принести карту. Последний раз Кошелев выходил на связь после захвата селения Лужаны. Значит, теперь должен прорываться к реке Прут. Так оно и получилось. Комбриг добивал немцев у Стрелецкого Кута.

Во второй половине дня 29 марта центр советской Буковины — город Черновцы — был освобожден. На здании городской ратуши взвился красный флаг, водруженный отделением автоматчиков под командованием сержанта Юнуса Юсупова.

Жители, скрывавшиеся во время боя в домах и подвалах, стали появляться на улицах, они с любопытством смотрели на проходившие колонны танков и автомашин. Советская власть в этих краях просуществовала чуть больше полутора лет, а потом началась гитлеровская оккупация. За это время всякое видели люди…

На окраину Черновцов, в район Садгоры, где разместился штаб артиллерии корпуса генерала М. П. Солуковцева, прибыл с подвижной оперативной группой комкор Гетман. Первым делом поинтересовался: не постреливают ли бандеровцы?

Край этот бандеровский, но сторонники Стецко и Бандеры ушли с немцами, а представители «боевок» подались в Карпаты. А вот жители стали собираться небольшими толпами, явно давая понять о своих дружественных намерениях. Рядом со штабом появилась группа женщин и подростков. Андрей Лаврентьевич попросил их подойти поближе. Разговор завязался сразу же и проходил в непринужденной обстановке. Людей интересовало многое — и какая власть будет в городе, заработают ли предприятия, пойдут ли ребятишки в школу, откроют ли больницы?

Генерал обстоятельно отвечал на все вопросы, перейдя с русского на украинский язык, более понятный этим людям, говорил, что в ближайшее время в городе будет создан местный совет. Это и будет власть, пока же ее заменяет военный комендант.

Сидевший в машине ординарец Петр Селезнев с интересом наблюдал за беседой генералов Гетмана и Солуковцева с горожанами. Он не удержался от соблазна, чтобы не запечатлеть этот исторический момент. Снимки получились замечательные и сохранились в личном архиве генерала Гетмана до наших дней. На одном из них сделана надпись: «На окраине города Черновцов (р-н „Садгоры“). Март, 1944 года».

Сохранилась и статья, написанная генералом к какой-то годовщине освобождения Черновцов и, по всей вероятности, нигде не публиковавшаяся, в которой есть такие строки: «Особенно запомнились мне люди. Буковинские люди. Они были не просто рады, они ликовали при появлении наших бойцов».

Во время войны не так часто удавалось запечатлевать исторические моменты освобождения наших сел и городов. Иногда, разгромив немецкий гарнизон, танкисты бросались преследовать врага, забывая о том, что в таком-то населенном пункте ими свершен подвиг во имя жизни и свободы.

И все-таки генерал Гетман думал и об этом. Пройдут годы, дети и внуки ветеранов войны захотят знать, что же происходило в суровые 40-е годы XX столетия? Он пришел к мысли — начать писать историю своего соединения, 11-го гвардейского танкового корпуса. Этой мыслью он поделился со своим заместителем по политической части генералом И. М. Соколовым. Иван Митрофанович сразу же ухватился за нее.

Только как писать? Решено было обратиться через газету к своим армейским «историкам», чтобы заинтересовать и привлечь их к этому делу.

Обращение было написано от имени воинов-ветеранов капитанов П. Воронцова, А. Карабанова, П. Поганкина, старших лейтенантов И. Новгородского, С. Ященко, старшего техника-лейтенанта И. Фроленко и старшего сержанта С. Калиденко и опубликовано в газете «За нашу Родину» 22 января 1944 года, задолго до указания ЦК ВКП(б) о написании истории соединений, которое появилось в печати только в конце войны.

В обращении говорилось: «Велики и славны традиции нашей части. Кто не гордится у нас делами Рыбалко, Цыбрука, Маслова, Героев Советского Союза Орехова, Петровского, Замулы! Замечателен рост наших бойцов. Люди, начинавшие войну рядовыми, стали офицерами, офицеры выросли до генералов. Командир нашего соединения — боевой и отважный офицер в прошлом (имеется в виду А. Л. Гетман. — В. П.) вырос до генерала Красной Армии.

Всем это нам, так сказать, „старожилам“, хорошо известно, хотя кое-что стирается в памяти. А вот новички, которые приходят в подразделения, не знают этих славных традиций, не знакомы с доблестными подвигами товарищей, чье место они заняли в строю».

История 11-го гвардейского танкового корпуса писалась в жестоких боях с врагом. Только за последние месяцы корпус освободил десятки сел и городов, а освобождение Черновцов стало еще одной славной страницей в его истории. Последние события были отмечены приказом Верховного Главнокомандующего, в котором назывались отличившиеся в боях соединения и их командиры. Среди названных имен было и имя генерал-лейтенанта А. Л. Гетмана. Москва салютовала доблестным войскам, освободившим Черновцы, двадцатью артиллерийскими залпами.

Корпусу присваивается наименование «Прикарпатский». Многие участники боев стали Героями Советского Союза, а командир 64-й танковой бригады И. Н. Бойко награжден второй медалью «Золотая Звезда».

Фронтовая обстановка, однако, диктовала необходимость как можно быстрее двигаться к государственной границе. Танковые армии 1-го и 2-го Украинских фронтов, выйдя к Карпатам, рассекли пополам группу армий «Юг», образовав внешний фронт окружения немецкой армии генерала Хубе. Задача теперь заключалась в том, чтобы добить окруженную немецкую группировку.

Окруженная немецкая группировка насчитывала до 30 тысяч солдат и офицеров, имела более сотни танков. Она пробивалась в направлении Скала-Подольская и Бучач, имея намерение уйти в Румынию.

Сбив 4 апреля оборонительные заслоны 18-го стрелкового корпуса, немцы ринулись к Днестру.

Гетман был срочно вызван в штаб армии. Катуков и Шалин поставили перед ним задачу: силами 40-й гвардейской танковой бригады и артиллерией корпуса прикрыть переправу на Днестре в районе Устечко, 64-ю гвардейскую танковую бригаду вывести следом за 45-й в район Кобыловице, оставив заслоны на запад и восток, овладеть районом Базар, перекрыв таким образом пути отхода противнику[184].

Катуков не скрывал сложность поставленной задачи и тут же предупредил, что резервов у него больше нет, а у Жукова их тоже не выпросишь: слишком растянут фронт.

Задача оказалась действительно сложной, хотя поначалу командир корпуса рассчитывал обойтись одной ударной группой. Оставив в Черновцах танковую бригаду Гусаковского, а бригадой мотострелков Елина прикрыв берег Днестра, он отдал распоряжение остальными силами начать наступление в направлении Тлусте Място — Базар. Бои начались сразу же за переправой, едва части вступили на западный берег реки. Немцы открыли такой интенсивный огонь, что пришлось занимать круговую оборону.

Переправа войск замедлилась: был разбит паром. Еще сложнее обстояло дело со снабжением горючим и боеприпасами. Базы снабжения оказались за десятки километров от линии фронта — в Черткове и Копычинцах. Сухопутный путь подвоза самого необходимого исключался сразу, а чтобы наладить регулярные рейсы транспортных самолетов через Коломыю, нужно было время.

В ночь с 9 на 10 апреля 1944 года противник бросил к переправе у Устечко до двух полков пехоты. При поддержке 10 танков и дивизиона артиллерии немцы решили смять части 40-й бригады. Бой разгорелся нешуточный. Гвардейцы дрались, как говорят, не щадя живота своего, отбивались штыками и прикладами. После трех дней боев на каждый танк и артиллерийский ствол артиллерийской батареи оставалось по 10–15 снарядов. Атаки немецкой пехоты подчас приходилось отражать из танковых пушек подкалиберными и кумулятивными снарядами вопреки всем уставным требованиям.

Постепенно все же удалось наладить снабжение. Подполковник А. С. Кариман, сменивший Пуховца, и его помощник майор Н. П. Подольский нашли выход: из захваченных в прифронтовой зоне немецких складов организовали доставку сначала дизельного топлива, затем боеприпасов и продовольствия.

Бои усиливались. Вышедшая из окружения каменец-подольская группировка немцев соединилась со Станиславской. К тому же у противника появились свежие дивизии, переброшенные из Франции и Югославии. В ближайшие дни следовало ждать удара противника в направлении Незвиски, Городенки и Черновцов.

В такой ситуации держать оборону на Днестре стало весьма проблематично. Пришлось отводить войска. Каждодневные напряженные бои изматывали силы, об отдыхе говорить не приходилось. Больше всех доставалось командиру корпуса. Однажды, когда бой затих, он, еще с вечера отдав необходимые распоряжения комбригам, в небольшом домишке раскинул свою знаменитую волчью шубу, надеясь хотя бы немного вздремнуть. Рядом устроились телефонисты внутренней связи — молодой паренек, видимо, недавно призванный в армию, и уже бывалый солдат. Бойцы ужинали и обсуждали фронтовую обстановку. Говорил новобранец: «Что-то зарвался наш командир, завел черт знает куда. Хотя, конечно, и на солнце бывают пятна». «Ты о чем?» — спросил старослужащий. «Ну как тебе сказать, мы вроде и не в кольце, но в то же время отрезаны от своих», — продолжал паренек. «Ах вон оно что! Раз командир завел, стало быть, он и выведет. Это точно, такое уже бывало не раз. Ты у нас новенький, и ничего не знаешь. Командир лег спать, значит, все в частях нормально. Было бы туго, не ложился. Это — факт!» — урезонивал его старослужащий.

Подслушанный разговор двух телефонистов Андрей Лаврентьевич описал в одной из своих статей. Вот ее продолжение: «Конечно, спать я уже не мог, лежал и думал: „До чего же у нас бойцы хорошие. В самых сложных условиях обстановки не проявляют нервозности, верят в своих командиров, безраздельно верят“. Я поднялся, позвал адъютанта: „Налей телефонистам по 100 граммов водки, хорошие ребята“. А старослужащий боец говорит: „Товарищ генерал, лучше мне 200 граммов, так как мой напарник вел неважные разговорчики, а я его переубедил, правду рассказал, так сказать, воспитательную работу провел“. Я согласился с тем, что старослужащему надо дать 200 граммов, но все же дать и молодому 100 граммов: он не то чтобы не верил, а сожалел о случившемся»[185].

Разное случалось на фронте, и такие пассажи, как этот, рассказанный генералом Гетманом, — не редкость. Но ситуация на Днестре в середине апреля 1944 года действительно сложилась трудная. Она чем-то напоминала корсунь-шевченковскую. Окруженные немецкие войска с остервенением пробивались на запад. Им было уже не до того, чтобы удерживать захваченные земли Украины, важно было уйти, и чем быстрее, тем лучше.

Пока что германское командование старалось оттеснить от Карпатских гор наши войска, с тем чтобы удержать междуречье Днестра и Прута, облегчив таким образом отвод своих войск. Удары немцев со стороны Станислава заставили командующего 1-м Украинским фронтом Г. К. Жукова отдать распоряжение о переходе войск к обороне.

Довольно сильный удар противника пришелся по позициям 1-й танковой армии, против которой действовали крупные танковые и авиационные силы. Особенно тяжелые бои шли у Обертына, Незвиско и Коломыи, где держал оборону корпус Гетмана. Положение корпуса улучшилось только после того, как на позиции прибыла доукомплектованная новыми танками ИС-2 бригада полковника Моргунова.

В одном из докладов командованию бронетанковых и механизированных войск генерал Гетман отмечал: «В боях в этом районе важную роль сыграли впервые примененные нами тяжелые танки ИС-2. Они подпускали немецких „тигров“ на 1500–1800 метров и затем легко подбивали их и жгли.

Личный состав корпуса показал не только героизм, примеры бесстрашия, отваги, но и получил опыт по отражению сильных атак противника в обороне»[186].

Зная о тяжелом положении армии Катукова, Г. К. Жуков постепенно стал возвращать самоходную артиллерию, изъятую из корпусов для прорыва обороны противника на начальном этапе Проскуровско-Черновицкой операции. Сначала передал 399-й гвардейский тяжелый самоходно-артиллерийский, а затем и 72-й гвардейский тяжелый танковый полки. Это в значительной степени облегчило положение армии.

Воспрянул духом и Гетман: корпусу придан тяжелый самоходно-артиллерийский полк Д. Б. Кобрина. Недавно полк в бою у сел Незвиско и Герасимува превратил четыре десятка «тигров» и «пантер» в груду металла.

В мае 1944 года немцы прекратили атаки, поняв, что своей цели они никогда не добьются. В Приднестровье наступило некоторое затишье.

Весеннее наступление войск Красной Армии существенным образом повлияло на изменение стратегической обстановки на советско-германском фронте. Немалую роль в этих боях сыграла 1-я танковая армия. Приказом Ставки и Военного совета 1-го Украинского фронта она была преобразована в гвардейскую. Ее соединения получили опыт ведения боевых действий в сложных погодных условиях — распутицу, форсирования рек с ходу, командиры научились управлять частями в любой ситуации.

О действиях 11-го гвардейского танкового корпуса с похвалой отзывались командующий фронтом Жуков и командарм Катуков. А Гетман написал: «Воины нашего корпуса внесли существенный вклад в успешное проведение Проскуровско-Черновицкой наступательной операции 1-го Украинского фронта, в результате которой наши войска освободили значительную часть Правобережной Украины. В числе соединений Красной Армии, первыми вышедших на государственную границу СССР, был и наш 11-й гвардейский Прикарпатский танковый корпус.

Это знаменательное событие положило начало осуществлению великой освободительной миссии Красной Армии в отношении народов и стран, порабощенных германским фашизмом»[187].

В апреле 1944 года 1-й Украинский фронт застыл в обороне, но не надолго. Он, как аккумулятор, накапливал энергию, чтобы через определенное время выплеснуть ее на врага, сохранявшего еще достаточно сил для оказания сопротивления.

С каждым днем крепла огневая мощь 1-й гвардейской танковой армии, которая после тяжелых боев вышла к предгорьям Карпат. Газета «Правда» с похвалой писала в эти дни о ее соединениях: «Переход через Прут и взятие Черновиц открыли перед наступающими новые широкие возможности. Прославленные пехотные полки, танковые части генералов Гетмана и Дремова, артиллерийские всесокрушающие колесницы гигантским прыжком очутились в предгорьях Карпат.

Перед ними в синеватой, влекущей дымке лежали высокие, поросшие буком и темно-зеленой пихтой Карпаты. Там, в горных высотах, похожих на пирамиды, — бесчисленное множество долин и ущелий, по стремнинам которых, клокоча пеной, текут рожденные в теснинах Черемоша, Серет и многие другие реки. На Карпаты вели узорчатые, прихотливо извивающиеся дороги и тропы. Через перевалы, зубчатые хребты, ущелья и лесные дебри они подводили к нашей юго-западной государственной границе, к горным постам и заставам, обозначавшим край родной земли. По этим горным дорогам, по еле заметным тропам и двинулись наступающие части Красной Армии, повинуясь приказу Родины»[188].

Немцы, как известно, тоже готовились к наступлению. Командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Манштейн, собрал все силы, какие мог, попробовал было взять инициативу в свои руки, чтобы закрепиться в Восточной Галиции, в районе Станислава. Бои здесь продолжались в течение нескольких дней, но успехов немцам не принесли.

Командующий 1-м Украинским фронтом Г. К. Жуков, напротив, воспользовавшись ослаблением немецкого давления под Тернополем, усилил нажим на львовском направлении. Мир внимательно следил за ходом боевых действий Красной Армии в Прикарпатье. Известный зарубежный обозреватель Жан Кламси, говоря о положении на советско-германском фронте, задавался вопросом: «Сумеет ли Манштейн удержать фронт от Карпат до Припятских болот? Это больше зависит от инициативы советского командования, нежели от его инициативы»[189].

Но ни командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Манштейн, ни командующий группой армий «А» фельдмаршал Клейст не могли удержать фронт. Понял это и Гитлер. Он заменил Манштейна на Моделя, Клейста на Шёрнера и поставил во главе групп армий «Северная Украина» и «Южная Украина» — так теперь стали называться немецкие группировки.

Произошла смена командования и у нас. Г. К. Жуков, командовавший 1-м Украинским фронтом, возвратился к своим прямым обязанностям заместителя Верховного Главнокомандующего, его место занял генерал И. С. Конев. Командующим 2-м Украинским фронтом назначен был генерал Р. Я. Малиновский.

Смена командования на фронте — событие немаловажное. Катуков и Гетман с Коневым сталкивались на Калининском фронте в 1942 году, знали его как опытного и авторитетного военачальника. Объехав войска и познакомившись с их боеспособностью, командующий отбыл в Ставку.

Генштаб приступил к разработке планов нанесения ударов по войскам вермахта. Вначале решено было провести наступательную операцию в Белоруссии, разгромить группу армий «Центр». Эта операция получила кодовое наименование «Багратион». Затем удар наносился по войскам группы армий «Северная Украина».

Конев прибыл в Ставку со своим планом наступательной операции в Прикарпатье, который предусматривал нанесение ударов в двух направлениях — один от Тернополя на Львов, другой — от Луцка в сторону Равы-Русской и далее на Вислу.

Сталин не согласился с замыслом командующего из-за того, что это, мол, распыляет силы. Сначала надо взять Львов, потом уж развивать наступление на запад. Коневу удалось убедить Верховного: при наступлении в одном направлении из-за протяженности фронта на 300 километров противник может маневрировать своими резервами, сосредоточить их на одном направлении, тогда ломать его оборону придется с большими трудностями.

Доводы Ивана Степановича были убедительными, и Сталин вынужден был с ним согласиться.

Возвратившись в Прикарпатье, командующий фронтом снова появился в войсках. Особое внимание он уделил 1-й гвардейской танковой армии, которой в ближайшее время предстояло рвать оборону противника на широком участке фронта.

Практика показывала, что танковые армии вводились в бой после прорыва обороны противника стрелковыми соединениями. Но «чистый прорыв», как правило, бывает редко, и танкистам самим приходится проводить зачистку территории. На это ориентировали свои войска и командующий фронтом, и командующий армией.

По приказу Военного совета фронта 24 июня 1944 года 1-я танковая армия переместилась из района Городенка — Обертын ближе к Дубно, в так называемые Дубенские леса. Колоннам предстояло комбинированным маршем преодолеть 300 километров, техника же переправлялась по железной дороге, скрытно, при соответствующей маскировке. Колонны шли только ночью, в дневное время старались укрыться в лесах, на марше действовало жесткое правило — никакого общения с местным населением. Дело в том, что немецкая разведка знала об уходе армии с места базирования, но куда направляется, ей не было известно. Чтобы узнать маршрут ее движения, было выброшено несколько парашютных групп. Парашютистов переловили, и немецкое командование так и осталось в неведении, куда исчезла целая танковая армия.

Выведенный во второй эшелон во второй половине мая 11-й гвардейский танковый корпус начал доукомплектовываться техникой и людьми. В корпус пришло много бойцов из недавно освобожденных Киевской, Житомирской, Винницкой и других областей. К началу летнего наступления личный состав соединения составлял 10 932 человека. Из них офицеров — 1609, сержантов — 3540, рядовых — 5683.

Все внимание генерала Гетмана было теперь приковано к подготовке бойцов и командиров к предстоящему наступлению. Политорганы налегали на воспитательную и разъяснительную работу пришедшей в армию украинской молодежи, которой коснулась гитлеровская и националистическая пропаганда. Андрей Лаврентьевич писал в связи с этим: «Огромную воспитательную работу среди пополнения провел командный и политический состав. Непосредственно и повседневно руководил ею заместитель командира корпуса по политчасти генерал-майор танковых войск И. М. Соколов, начальники политотделов 40, 44, 45-й гвардейских танковых и 27-й мотострелковой бригад подполковник Т. Е. Рябцев, майор П. П. Гетман, подполковник А. Ф. Корякин, майор В. И. Чуйков»[190].

Параллельно с политической работой велась работа по боевой подготовке, доукомплектованию корпуса новой техникой. Корпус имел уже более сотни танков, 12 самоходных артиллерийских установок, 8 реактивных минометов, 82- и 120-миллиметровые минометы, станковые и ручные пулеметы, противотанковые ружья, а также 596 автомашин[191].

Теперь вся эта огневая мощь должна быть брошена против агонизирующего противника. Немцы не считали, что война проиграна, еще надеялись мобилизовать все ресурсы и создать глубоко эшелонированную оборону на естественных рубежах. Реки, текущие вдоль линии фронта, леса, болота, всхолмленная местность — все это должно стать трудно проходимыми препятствиями для наступающих советских армий.

Кроме естественных препятствий, германское командование в ходе войны начало создавать на западных границах четыре полосы обороны, нашпиговав их дотами, дзотами, построив противотанковые рвы и установив минные поля, надеясь таким образом если не остановить советские войска, то хотя бы задержать на какое-то время. Особые надежды возлагались на вторую полосу обороны — «Принц Евгений», которая проходила в районе населенных пунктов Локаче, М. Свинухи, Лемешув, Горохув, Долге, Браны, Стоянув.

В полосу наступления танковой армии Катукова Клейст поставил несколько пехотных, танковых и механизированных соединений. Кроме того, в начале июля на сокальское направление он приказал перебросить еще две танковые дивизии — 16-ю и 17-ю, а также несколько пехотных и артиллерийских полков.

Все это должны были учесть и командарм, и командиры корпусов. Катуков не скрывал, что основная тяжесть боев снова ляжет на танковый корпус Гетмана и механизированный Дремова, поэтому требовал их усиленной подготовки.

Тренировки в корпусах начинались с раннего утра. Большую часть времени Гетман отводил наступательным боям, построению боевых порядков, управлению боем. Уделялось также большое внимание взаимодействию всех родов войск, отражению контратак противника, особенно танковых, быстрому закреплению на захваченных рубежах, организации противотанковой обороны, методам борьбы с авиацией противника.

Изматывала летняя жара, гимнастерки пропитывались соленым потом — хоть выжимай. Законы войны суровы: много пота во время учебы, меньше крови в бою. Это прописная истина.

К вечеру учебные бои затихали и начиналась размеренная армейская жизнь. Подходили походные кухни, бойцы получали положенные фронтовые сто граммов и котелок с кашей, дальше все по расписанию: кто-то пишет письмо домой, кто-то читает газету, а лейтенант Михаил Радовицкий, страстный любитель поэзии Лермонтова, читал танкистам «Бородино»:

В дни затишья между боями частым гостем в бригадах был сам командир корпуса. Известив комбрига о своем приезде, он просил к назначенному времени собрать личный состав — рядовых, сержантов и командиров. Разговор всегда шел не только о предстоящей наступательной операции, но и о насущных проблемах фронтовой жизни людей — бытовых условиях, питании, отдыхе. Заместитель командира 44-й танковой бригады подполковник Е. Я. Стысин вспоминал: «А. Л. Гетман очень ценил людей, дорожил ими, при каждой возможности напоминал командирам о необходимости беречь бойцов.

Между боями, когда части корпуса находились на доукомплектовании техникой и личным составом, он любил приезжать в части и беседовать с личным составом. И люди любили его слушать. Каждую серьезную беседу он очень умело сопровождал украинским юмором»[192].

Все комбриги, которые шли бок о бок с Гетманом до самого Берлина, говорили о нем только добрые слова. Тот же Ефим Яковлевич Стысин писал: «Я не только хорошо знал Андрея Лаврентьевича и глубоко уважал как прекрасного, внимательного и заботливого человека, вдумчивого и грамотного военачальника.

С корпусом, которым командовал А. Л. Гетман, я прошел с Курской дуги до Берлина в должности заместителя командира 44-й танковой бригады, а при подготовке Львовско-Сандомирской операции и форсирования Западного Буга временно командовал 40-й танковой бригадой. Так что мне приходилось с ним часто встречаться.

При постановке боевой задачи подчиненным командирам он не только грамотно и доходчиво отдавал боевой приказ, но и подсказывал, как лучше его выполнить, а в ходе боя был все время на связи с командирами частей, своим советом помогая успешному выполнению боевой задачи»[193].

В ходе планирования наступательной операции Гетман старался учесть все водные преграды, которые предстояло преодолеть на пути к Висле. Кроме мелких речек, на пути были две крупные преграды — Западный Буг и Сан. Тут все будет зависеть от оперативности инженерных служб. Инженер Любицкий позаботился о том, чтобы войска были обеспечены паромами, плотами, лодками и на всякий случай подручными средствами.

Напряженная неделя подходила к концу. С 17 по 23 июня весь личный состав танковых и мотострелковой бригад был пропущен через Днестр. Часть танков направлена в брод, а две машины в качестве эксперимента пошли по дну реки на глубине 2,2 метра.

Командир корпуса стоял на западном берегу Днестра и ждал самого ответственного момента — выхода из воды танков. Если заглохнет мотор, экипажу придется выбираться через верхний люк, а это не так просто в подводном положении. Все обошлось благополучно, но такой вариант переправы не устраивал Гетмана: слишком большой риск.

Пока танковая армия стояла в Дубенских лесах, готовясь к новому рывку на запад, ее посетил командующий бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта Н. А. Новиков. Он провел совещание с командным составом, на котором были подведены итоги прошедших боев, состоялся обмен боевым опытом. Обычно такие мероприятия практиковались перед началом нового наступления. И на этот раз разговор получился полезным и острым. Выступали командиры корпусов, бригад, начальники штабов.

Особое внимание привлек доклад командира 11-го гвардейского танкового корпуса А. Л. Гетмана об использовании танков ИС в наступлении и обороне. Он сделал акцент на шестидневных боях, которые проходили с 20 по 26 апреля 1944 года. Это был критический момент на фронте, когда немцы готовы были переломить ход событий в свою пользу, бросив в районе Эзежан, Незвиски и Герасимува крупные танковые силы. Вся тяжесть обороны позиций легла тогда на его корпус.

Только благодаря тому, что корпусу были приданы тяжелый самоходно-артиллерийский и тяжелый танковый полки, положение удалось спасти. У высоты 593,0 противник атаковал наши позиции 30 танками при поддержке крупных сил пехоты и авиации, а у Герасимува — 19 танками. Удар с двух направлений чреват был серьезными потерями с нашей стороны.

Вовремя введенные в бой силы поддержки коренным образом изменили ситуацию, что и отмечал Гетман в своем докладе: «Встретив мощный огонь ИСУ-152 и ИС-2, понеся в течение 20 и 21 апреля 1944 года большие потери, особенно в танках, противник на этом участке фронта атак больше не производил»[194].

При обсуждении его доклада выявились как сторонники, так и противники использования тяжелой техники, особенно это касалось критических ситуаций. Не секрет, что многие фронтовые командиры отдавали предпочтение маневренному танку Т-34, но никак не тяжелым танкам и самоходно-артиллерийским установкам.

Андрей Лаврентьевич отвечал оппонентам, что Т-34 — вне всякого сомнения хорошая и маневренная машина, в этом плане она лучше самоходок ИСУ и танков ИС, но при плохой погоде, когда на дорогах непролазная грязь, когда артиллерия с трудом продвигается к фронту, когда затруднен подвоз боеприпасов, единственной артиллерией на передовой могут быть самоходные полки.

Командир корпуса дал рекомендации, как использовать тяжелые танковые полки в наступательных и оборонительных боях, при прорыве обороны противника и бое в оперативной глубине: «Корпусной тяжелый танковый полк должен быть использован как подвижной резерв командира корпуса. Район для его сосредоточения выбирается на удалении 3–4 километров от переднего края, дающий хорошую маскировку как наземного, так и воздушного наблюдения, имеющий скрытые подступы в направлениях вероятных контратак.

Контратаки должны быть поддержаны артиллерией, что предусматривается планом боя.

Сомнения в том, что введение в штат корпуса танков ИС будет сковывать маневр бригад из-за уменьшения их подвижности, не обоснованы. В 1942 году в составе танкового корпуса были танки КВ. Они не являлись помехой для маневра»[195].

Свои выводы относительно использования различных видов тяжелой боевой техники Гетман обосновывал не только теоретическими выкладками, но и своей практикой и боевым опытом. Опыт приходил к нему не сразу, он накапливался от одного боя к другому. И все то, что положительно сказывалось на результатах, он использовал в наступательных и оборонительных боях.

Вот и теперь, при подготовке к наступлению на рава-русском направлении, Андрей Лаврентьевич снова настоял на том, чтобы корпусу были приданы и самоходно-артиллерийский полк, и реактивные установки.

Прорыв обороны противника на рава-русском направлении должны были осуществить 3-я гвардейская и 13-я армии, а танковая армия Катукова и конно-механизированная группа генерала В. К. Баранова придавались для развития тактического успеха.

По планам Ставки наступление намечалось на 12 июля 1944 года. Командиры соединений уже знали о замысле предстоящей операции. К этому времени подготовительные мероприятия заканчивались, были увязаны все вопросы взаимодействия штабов всех родов войск, проведена рекогносцировка местности. Позже на картах и на большом рельефном плане был разыгран предполагаемый вариант наступления.

По своим масштабам предстоящая наступательная операция обещана быть не менее крупной, чем предыдущие. Только для прорыва тактической глубины обороны противника привлекалось 248 артиллерийских стволов на километр фронта, а в оперативной глубине штурмовая и истребительная авиация обеспечивали продвижение пехотных и танковых соединений.

За день до начала наступления корпус Гетмана был выдвинут на исходный рубеж и ждал команды Катукова. Она, как всегда, была короткой: «Гвардейцы, вперед!»

Армии прорыва, начав наступление, заставили противника отойти на вторую линию обороны «Принц Евгений». На ней и завязались ожесточенные бои. Успех обозначился только через несколько дней на важном участке прорыва, и вбок пошла 1-я армия Катукова.

Задача 11-го гвардейского танкового корпуса заключалась в том, чтобы с ходу форсировать Западный Буг на участке Вишенка — Кристынополь, затем с марша овладеть населенным пунктом Жабче-Муроване.

Впереди танковых подразделений шли разведчики отдельного мотоциклетного батальона капитана А. М. Липинского. Немцы пытались задержать продвижение корпуса, но ни одна попытка успеха не имела. Арьергардные подразделения противника были смяты. Началась переправа. Она проходила почти так, как на учениях, — без суеты, организованно и планомерно. Вскоре танковые части вступили на территорию Польши.

На освобожденной территории Западной Украины устанавливались традиционные органы власти — Советы, на территории Польши вопросами власти занимались сами поляки. Какую форму власти они изберут — это уж их дело. Одно несомненно — они получат поддержку наступающих частей Красной Армии.

К этому времени уже было опубликовано заявление Наркомата иностранных дел СССР, в котором говорилось, что Польша станет независимым демократическим государством со своими органами управления. С созданием Польского комитета национального освобождения проблема органов власти разрешилась сама собой. В дальнейшем политотделы армий стали работать в тесном контакте с поляками.

Бои за Бугом разгорались с каждым днем все сильнее и сильнее. Отойдя на вторую линию обороны, противник усилил сопротивление. При контратаках немцы стали применять «танкетки-торпеды» и фаустпатроны, надеясь, что новые виды оружия позволят остановить наступление войск Красной Армии. Вначале тяжелые бои разгорелись у Сокаля, затем у Доброчина, Белобжега и Порыцка. Раву-Русскую брали войска 13-й армии и группа войск генерала Баранова.

Противник, опираясь на сокальский укрепленный район, отбивался силами 17-й танковой и 291-й пехотной дивизий, потом на передовой появились резервы — 16-я танковая и 213-я охранная дивизии. Однако эти резервы были скованы умелыми действиями командиров корпусов Гетмана и Дремова.

И все же встречных танковых боев избежать не удалось. У Сокаля немецкое командование бросило в бой 30 танков и несколько штурмовых орудий 848-го тяжелого артдивизиона РГК, а в районе Завишни немцы предприняли отчаянную атаку, стремясь помешать переправе наших войск через Западный Буг.

Надо отметить, 1-я танковая армия впервые почувствовала достаточно сильную поддержку авиации. В передовых танковых отрядах, прорывающих укрепления врага, находились представители авиационных корпусов и дивизий с радиостанциями. Их умелая работа по наведению штурмовой и бомбардировочной авиации на скопления вражеских войск решала подчас судьбу встречного боя.

За несколько дней боев на Западном Буге плацдарм был расширен до 30 километров по фронту и в глубину до 50.

Гетман был доволен ходом боевых действий. Бригады Гусаковского, Кочура, Моргунова и Елина неудержимо рвались вперед. Не раз командир корпуса отмечал в приказах умелые действия своих комбригов. Оставался доволен действиями корпуса и Катуков. После форсирования Западного Буга он все время держал танковый корпус в поле зрения, при необходимости придавал ему подкрепления, требуя одного — рвать укрепления противника.

С разгромом сокальской группировки немцев войска 1-й гвардейской танковой армии лавиной катились к Висле. Один из документов тех дней свидетельствует: «В результате 4-дневных наступательных операций с 17.07.44 по 21.07.44 части армии с боями, встречая на отдельных участках упорное сопротивление крупных сил танков и артиллерии противника, отражая его неоднократные контратаки, маневрируя танками и артиллерией на поле боя, за четыре дня с боями прошли до 90 километров боевого пути, форсировали р. Западный Буг, 8 мелких речных преград: Лугу, Липу, Балысток, Варенжанку, Камень, Жечище, Солокию, Шпилу и ряд других мелких рек.

При этом освобождено свыше 100 населенных пунктов, в том числе города: Сокаль, Забужье, Кристынополь, Ярчув, Любича Крулевска»[196].

Выход наших войск в район Равы-Русской создал благоприятные условия для ликвидации львовской группировки противника. В связи с этим маршал Конев поставил перед 1-й гвардейской танковой армией новую задачу: стремительно развивая наступление в направлении Белжец — Цешанув — Ярослав, форсировать реку Сан, овладеть Пшевурском, Зажечье, Ярославом, Косткувом, перехватить пути отхода противника из Львова на Ярослав и Перемышль, овладеть районом Кшивча и перерезать дорогу Перемышль — Кросно[197].

Руководствуясь этой задачей, начальник штаба армии генерал Шалин разработал план дальнейшего наступления. Корпусу Дремова предстояло брать, форсировав реку Сан, Ярослав, корпусу Гетмана — Перемышль.

Командиры корпусов были вызваны в штаб. Для постановки задачи и ее конкретизации уже все было готово. На стене висела карта с обозначенными маршрутами движения войск. Общую задачу обозначил Катуков. Она состояла в том, что корпуса — танковый и механизированный — 23 июля своими главными силами выходят в район Пшевурска и Зажечье. Дальше действуют в соответствии с планом наступления.

Более детально пояснения давал начальник штаба Шалин. Как и было расписано, командиру мехкорпуса Ивану Федоровичу Дремову предстояло наступать на Ярослав, Андрею Лаврентьевичу Гетману — на Перемышль.

Катуков придавал особое значение захвату этих важных в стратегическом плане городов. Овладение Ярославом открывало дорогу к Висле и южным районам Польши, овладение Перемышлем ставило под удар всю немецкую группировку войск «Северная Украина».

Разбитые на Западном Буге немецкие войска отступали к Сану и Висле, практически не оказывая активного сопротивления, хотя Гитлер и новый начальник Генерального штаба сухопутных войск Гудериан требовали от командующих группировками Моделя и Шёрнера любой ценой удержать свои позиции. В их штабы шли грозные приказы.

Никакими приказами уже невозможно было удержать стремительный натиск советских войск. На фронте 1-й танковой армии отступали три пехотные, охранная и танковая дивизии, параллельно с ними шла боевая группа «Беккер» из состава 349-й пехотной дивизии и некоторые части 4-й танковой армии, оказавшиеся в этом районе.

Львовской группировке немцев угрожало окружение. На помощь ей Гудериан перебросил из Румынии в район Пшевурска 24-ю танковую дивизию, которая сразу же вступила в бой на реке Сан.

Гудериан тревожился не только за львовскую группировку войск, по сути, вся группа армий «Северная Украина» попала под удары двух Украинских фронтов. В своих мемуарах он отмечал, что эта группа армий успешно оборонялась, а «13 июля русские перешли в наступление и прорвали фронт группы армий в трех местах, захватив 21 июля Львов, излучину р. Сан севернее Перемышля, Томашув, Холм и Люблин. Русские осуществили глубокое вклинение, выйдя почти на линию Пулавы на Висле, Брест-Литовск (Брест) на Западном Буге»[198].

Река Сан при ее форсировании доставила танкистам больше хлопот, чем Западный Буг. Она пошире, ее крутой левый берег господствовал над правым. Попытка форсировать реку у Радымно с ходу не удалась. Здесь оказались части 24-й немецкой танковой дивизии. Три раза Гетман бросал к переправе свои передовые отряды, и каждый раз они вынуждены были отходить под мощным огнем противника. Он даже стал упрекать комбрига Гусаковского в том, что его гвардейцы, способные на многое, не могут отогнать немцев от реки.

Упрек, считал Иосиф Ираклиевич, был незаслуженным: ему не хотелось губить людей и технику. И тут же сказал, что бить надо в другом месте, где у противника меньше сил.

Гетман понимал, что комбриг прав. Он и сам всегда с недоверием относился к тем людям, которые искали брод у моста. Он извинился за свою горячность перед Гусаковским и сразу же стал связываться с командиром, чтобы объяснить ему ситуацию, сложившуюся на переправе. Катуков разрешил спуститься вниз и поискать новое место.

Корпус, усиленный 37-й истребительно-противотанковой бригадой, начал переправу у Дубецко и Кшивчи. Немцы здесь не оказывали такого сопротивления, как у Радымно, хотя постоянно бомбили и переправу, и плацдарм за Саном. Но танкисты уже мертвой хваткой держали занятые позиции, готовясь к новому броску.

Наступление продолжалось. Танковая армия настолько быстро продвигалась вперед, что даже авиационные начальники не успевали перебазировать свои самолеты на новые аэродромы. Понадобилось всего три дня, чтобы все ее соединения вышли за реку Сан. К вечеру 27 июля заканчивали переправу тыловые учреждения.

Немцы отходили разрозненными группами, которые, попав в окружение, быстро сдавались в плен. Как правило, это были солдаты и офицеры 16-й и 17-й танковых дивизий, 213-й резервной и других пехотных дивизий, которые лишились техники и теперь пешком двигались на запад. Полной неожиданностью стало появление на участке Рудник, в устье реки Висла, пленных из калмыцкого корпуса.

Объезжая воронки от разорвавшихся бомб и снарядов, командирский «виллис» остановился на перекрестке дорог, по одной из которых несколько красноармейцев конвоировали с полсотни пленных, — на румын не похожи, на немцев — тем более, хотя и в немецкой форме. Командир корпуса поинтересовался — кто такие? Сержант-конвоир доложил: наши, калмыки, дрались до последнего патрона.

Встречи с предателями были и раньше — шпионами, диверсантами, даже с профессиональными разведчиками, и вот теперь, на заключительном этапе войны, на фронте стали появляться целые батальоны, бригады, дивизии, корпуса, сформированные из различного отребья. По мере продвижения танкового корпуса в глубь Польши, а затем и Германии приходилось сталкиваться не только с калмыками, но и с чеченскими и ингушскими батальонами, подразделениями крымских татар, украинской дивизией СС «Галичина», власовцами из так называемой РОА — Русской освободительной армии.

Гетман никогда не сочувствовал людям, оказавшимся в националистических формированиях независимо от того, по каким причинам они там оказались — сдача в плен, добровольный переход на сторону врага, мобилизация на оккупированной территории. С ненавистью всегда говорил об украинских предателях — Бандере, Стецко, Шухевиче, не жаловал и генералов из РОА — Власова, Трухина, Жиленкова и других представителей «национальных комитетов».

Чего только не случалось на пути к Берлину! Война ломала человеческие судьбы, словно солому, она разбросала людей по разные стороны баррикад, показала и весьма неприглядную сторону сталинской национальной политики, о которой всегда твердили одно — верна, прочна на века.

Прочность сталинской национальной политики с уверенностью можно поставить под сомнение. Германский фашизм сломал себе шею не о ее твердыню, а о мужество и стойкость советского солдата.

В 1944 году дела у Гитлера стали настолько плохи, что он стал бросать на передовую всякую нечисть, затыкая дыры на фронте. Но фронт уже трещал по всем швам. Его ломали советские корпуса и дивизии, с боями пробивавшиеся к Берлину. Впереди форсированным маршем двигался к Висле танковый корпус генерала Гетмана, что впоследствии отмечал член Военного совета 1-й танковой армии Н. К. Попель: «При форсировании Буга и Сана корпус генерал-лейтенанта А. Л. Гетмана проявил особую стремительность в преодолении водных преград»[199].

Но чем дальше продвигались танкисты, тем тяжелее становились бои. Городок Острув несколько раз переходил из рук в руки. Только во второй половине дня 24 июля комбриг Гусаковский доложил, что немцы здесь окончательно разгромлены. Захвачены Острув и Радымно, перерезаны железная и шоссейная дороги Перемышль — Ярослав.

Этого доклада Гетман ждал с нетерпением. Он связался с командиром 8-го мехкорпуса Дремовым и сообщил ему о том, что немцы не получат больше резервов из Перемышля: дороги в Ярослав перекрыты.

Дела у Дремова складывались неважно. Переправившись через Сан, его войска подбирались к Ярославу со всех сторон, пытаясь взять город в клещи. Комкор надеялся на помощь 121-й стрелковой дивизии, но пехотинцы отклонились от своих маршрутов и оказались в хвосте корпуса. Пришлось действовать своими передовыми отрядами. В ночь с 27 на 28 июля начались бои в пригороде, а к утру город был очищен от оккупантов.

В это же время корпус Гетмана подходил к Перемышлю. Ему было легче: город штурмовали части 13-й общевойсковой и 3-й танковой армий. 27 июля последние очаги сопротивления немцев были подавлены, и в город-крепость вошли советские войска.

Ярослав и Перемышль были воротами в Южную Польшу. Их захват стал знаменательной вехой в Львовско-Сандомирской наступательной операции. В эти дни освобождены также Львов и Станислав, десятки более мелких городов и селений.

Войска 1-го Украинского фронта выполнили свою задачу: им удалось рассечь немецкую группу армий «Северная Украина», одна из которых отходила на юго-запад, другая — на северо-запад, к Висле.

Ставка Верховного Главнокомандования не могла упустить шанс, чтобы не добить расчлененную немецкую группировку, поэтому сразу же нацелила войска фронта на продолжение наступления в сторону Вислы, на Ченстохов, Краков и дальше к границам Германии.

Успехи войск 1-го Украинского фронта были отмечены в приказах Верховного Главнокомандующего. А газета «Красная Звезда» писала: «События на всем участке от Буга до Сана нарастали с тревожной для немцев быстротой. Их глубоко эшелонированная оборона после того, как наши танки раскромсали ее на куски, стала напоминать „слоеный пирог“. Такое наслоение таило в себе известный риск и для наступающих. Небольшая заминка — и противник может зажать в клещи массами своих отступающих войск наши вклинившиеся части. Но советские танкисты всегда сочетают риск маневра с его надежным обеспечением. Их боевые машины не растекаются мелкими группами в пространстве. Проталкиваясь локтями флангов сквозь оборону противника, не оставляют за собой пустоты. Пробитая щель заполняется живой плотью наступления — пехотой, артиллерией, саперными частями»[200].

Став в оборону на левом берегу реки Сан на рубеже Кшивче — Перемышль, Гетман опасался, что корпус снова бросят в бой, не дав возможности привести себя в порядок и лишив бойцов отдыха после многодневных сражений, но получилось все как нельзя лучше — не только корпус, вся армия уходила в Лежайские леса на доукомплектование и подготовку к новому, более решительному, наступлению.

Сдав боевой участок 13-й армии и конно-механизированной группе, корпус снялся со своих позиций. Согласно приказу Катукова бригадам предстояло проделать 100-километровый марш, причем его надо было осуществить скрытно, маскируясь, как только можно, накручивая километры лесными дорогами. Все это делалось для того, чтобы не привлечь внимание немецкой авиационной разведки.

Стараясь дезориентировать противника, Наркомат обороны СССР задержал публикацию приказа войскам 1-го Украинского фронта о взятия Ярослава и Перемышля на целые сутки. Когда московское радио объявило о приказе, корпуса танковой армии были уже за десятки километров от мест событий и подходили к Лежайским лесам.

Здесь начиналась подготовка к новому броску в направлении реки Вислы. Жаль только, что времени на это отпущено было слишком мало — всего одни сутки.

Висла — река норовистая, ширина ее в районе Сандомира, где предстояло захватить плацдарм, составляла 250–300 метров, регулируемая дамбами и другими сложными гидротехническими сооружениями. Были опасения, что немцы взорвут одну из дамб, и тогда вода затопит всю пойму. К счастью, этого не случилось: немцы боялись, что в воде окажутся и свои войска, которые вряд ли успеют переправиться через Вислу. Может, помешали другие обстоятельства — появление здесь советских танков было для противника полной неожиданностью.

Впрочем, германское командование догадывалось об изменении направления ударов армии Катукова. Это видно хотя бы по записям в журнале боевых действий 4-й танковой армии: «…подтверждается обнаруженное разведкой, средствами связи изменение направления действий 11-го гвардейского танкового и 8-го гвардейского механизированного корпусов 1-й гвардейской танковой армии противника, которые повернули на север и продвигаются в треугольнике, ограниченном р. Сан и р. Висла… Это обстоятельство заставляет сделать вывод, что противник принял новый оперативный план: ударом 1-й гвардейской танковой армии через Вислу в направлении Островец — Радом охватить фланги и взломать нашу линию обороны, созданную на р. Висла, после чего войти в оперативное взаимодействие с войсками, наступающими восточнее и юго-восточнее Варшавы…»[201]

Проведя беглый технический осмотр машин, Гетман отдал приказ корпусу двигаться к Висле, куда уже подошли части 13-й армии генерала Н. П. Пухова. Переправляться пехотинцам пришлось на подручных средствах, так как их понтонный парк попал под бомбежку.

Недошедшей армии Катукова предстояло форсировать реку в двух местах: корпусу Гетмана — у Тарнобжега, корпусу Дремова — у Баранува. Взяв с ходу Баранув, генерал Дремов начал переправу и бой за плацдарм, а корпус генерала Гетмана натолкнулся на крупные силы немцев у Тарнобжега, которые по наплавному парому отходили за Вислу.

Андрей Лаврентьевич не стал ввязываться в затяжные бои и приказал своим передовым отрядам спуститься на юг по реке к городу Махув, где, по данным разведки, было не так много немецких войск, и начать переправу. Сюда же стали подходить и части 13-й армии. Этот маневр позволил не только сократить время на переправе, но и сберечь боеспособность своих войск.

Гитлеровское командование, поняв, что помешать переправе советских войск у города Махува оно не в силах, предприняло все же ряд атак, но они с успехом были отбиты бригадой Гусаковского, развернувшего свои части на север против атакующего противника. А тем временем саперы наводили паромное переправы для танков и грузовых машин, лодочные — для мотострелков.

К исходу дня 31 июля 1944 года на левый берег Вислы была переправлена значительная часть сил корпуса Гетмана, которые, взаимодействуя с передовым отрядом 350-й стрелковой дивизии, завязали бой по захвату плацдарма на берегу реки.

К небу взметнулись дымовые завесы. Это корпусные химики начали жечь дымовые шашки, чтобы помешать вражеской авиации и артиллерии прицельно бить по переправе. Бой гремел на земле, в воздухе и на воде. Подразделения одно за другим ускоренными темпами проходили по паромам и, едва ступив на противоположный берег, вступали в бой с противником, стараясь закрепить за собой захваченную территорию. К концу дня узкая полоска земли расширилась до 15 километров по фронту и до 10 километров — в глубину.

После того как комбриг 27-й гвардейской мотострелковой бригады полковник С. И. Кочур, недавно сменивший Елина, доложил, что прочно обосновался на захваченном плацдарме, Гетман начал проталкивать танки и артиллерию 40-й и 45-й бригад. Большегрузные паромы заполнялись сверх всякой нормы. Рулевые паромов Антон Ковальский и Зайнетдин Ахметзянов работали сутками без сна и отдыха, доставляя технику на противоположный берег. Позже, когда писались реляции к представлению бойцов к званию Героя Советского Союза, им был задан вопрос: «Сколько рейсов совершил каждый за время переправы через Вислу?» Никто конкретно ответить не мог — много!

В ходе боев на Сандомирском плацдарме сложилась парадоксальная ситуация: наши войска стремились окружить и разгромить расчлененную группу армий «Северная Украина» под командованием генерала Гарпе, в свою очередь, и немцы преследовали такую же цель — разгромить армию Катукова. Большую угрозу представляли две их группировки — мелецкая и тарнобжегская.

Пока 3-я танковая Рыбалко подходила к Висле, левый фланг 1-й гвардейской танковой армии оказался открытым, чем, конечно, сразу же воспользовался Гарпе, предпринявший ряд настойчивых атак.

Под перекрестный удар попал корпус Гетмана. Андрей Лаврентьевич позже писал: «Эту небольшую горловину прорыва к Висле противник и рассчитывал закрыть двусторонним ударом из района Тарнобжега и Мелеца. И в случае его успеха положение наших войск на восточном берегу у переправы и на зависленском плацдарме могло быть угрожающим. Причем не только вследствие действий тарнобжегской и мелецкой группировок врага, но и потому, что в этот период немецко-фашистское командование подтягивало к Висле в район Сандомира все силы, какие только оно могло снять с других участков советско-германского фронта»[202].

Бои шли как на правом, так и на левом берегу Вислы. Везде находились немецкие войска. Катуков тревожился за левый фланг армии, где сражался корпус Дремова, подвергшийся яростным атакам противника. За правый фланг был спокоен, о чем писал: «У А. Л. Гетмана… хватит сил и опыта отразить натиск врага».

В самую трудную минуту подошла 3-я гвардейская танковая армия генерала П. С. Рыбалко. Командарм воспользовался паромами, наведенными катуковцами. Следом у Баранува стали переправляться армии генералов А. С. Жадова и В. Н. Гордова. Совместными усилиями мелецкая группировка противника была разгромлена, а тарнобжегская — основательно потрепана, и бои переместились на левобережье Вислы.

Успехи советских войск не на шутку встревожили немецкое командование, в первую очередь начальника Генштаба сухопутных войск Гейнца Гудериана. Его коллега генерал Курт Типпельскирх писал после войны, хорошо проанализировав ситуацию на Висле в июле — августе 1944 года: «Еще 23 июля новый начальник Генштаба сухопутных сил генерал-полковник Гудериан потребовал непременного удержания рубежа Сана и Вислы. Дальнейшее отступление надлежало прекратить, так как иначе можно постепенно откатиться до Одера и Эльбы. Тем не менее с Сана к концу июля пришлось отойти, ибо русские 3 августа уже были в Жешуве, 6 августа они приступили к преодолению следующей водной преграды — реки Вислока, а также Вислы у Сандомира»[203].

Командующий фронтом маршал Конев основное внимание армий нацеливал на разгром родом-сандомирской группировки противника и захвату Сандомира, что позволило бы потом выйти на оперативный простор левобережной Польши и держать под прицелом весь Лодзинский промышленный район.

Враг цеплялся за любую позицию, где только можно было закрепиться. В район Сандомира прибывали новые резервы — 5 дивизий из Германии, 3 — из Венгрии. Эти подкрепления позволили противнику прорвать нашу оборону и вывести часть тарнобжегской группировки, которая ринулась к переправам в районе Махува.

Прорыв немцами фронта лишь осложнил в какой-то мере положение советских войск на Висле, но не заставил отказаться от продолжения наступательной операции. С каждым днем сжималось кольцо окружения вокруг Сандомира. Танки корпуса Гетмана, перерезав шоссе Сандомир — Опатув, лишили противника возможности перебрасывать к городу подкрепления и продовольствие, а оседлав шоссе Опатув — Ожарув, получили возможность нанести удар по отходящим к Висле тылам немцев.

Развивая наступление, танковый корпус неожиданно столкнулся с крупными танковыми силами противника — двумя танковыми дивизиями, усиленными артиллерией и шестиствольными реактивными минометами. Впервые на висленских берегах появился новый тип танков — «королевский тигр».

Погоды «королевские тигры» не сделали, противник, скорее всего, хотел произвести психологический эффект, как это было с обычными «тиграми» на Курской дуге. Там они хорошо горели. С таким же успехом воспламенялись и замирали «королевские тигры», неповоротливые, громоздкие чудовища с мощной лобовой и бортовой броней и весом до 68 тонн. Они стали удобной мишенью для юрких и подвижных тридцатьчетверок.

В начале августа 1944 года немцы все же успели произвести перегруппировку своих войск, создав сильный кулак из танковых, артиллерийских и пехотных соединений. Армейские документы бесстрастно фиксируют этот факт: «Для обеспечения за собой плацдарма на берегу р. Висла немецкое командование приняло ряд мер: противник вывел из-под удара 72-ю и 88-ю пехотные дивизии, привел в порядок подразделения калмыцкого корпуса, 345-й и 966-й охранные батальоны, 522-й рабочий батальон, учебный полк группы армий „Северная Украина“, которыми к исходу дня занял рубеж Развадув, Збыдюв, Сокольники, Сокув, Мокшизув, Мехоцын»[204].

Но как бы ни развивались события, советско-германский фронт все равно смещался на Запад. Войска Белорусских фронтов подходили к землям Восточной Пруссии, Украинские фронты успешно действовали на территории Польши.

1 августа 1944 года в Варшаве вспыхнуло восстание под руководством генерала Бур-Комаровского. Повстанцы рассчитывали на помощь подходивших советских войск. Но войска исчерпали свои силы и возможности в предыдущих боях, они нуждались хотя бы в кратковременном отдыхе и пополнении личным составом и техникой.

Польские повстанцы оказались один на один с хорошо вооруженным и сильным противником. Уже упоминавшийся немецкий генерал Типпельскирх отмечал в своих мемуарах: «Восстание вспыхнуло 1 августа, когда сила русского удара иссякла и русские отказались от намерения овладеть польской столицей с ходу. Вследствие этого польские повстанцы оказались предоставленными сами себе. Вначале их успехи были ошеломляющими: большинство немецких военных и гражданских учреждений, находившиеся в этом крупном городе, были отрезаны от внешнего мира, вокзалы заняты повстанцами, располагавшими минометами, 20-мм зенитными пушками и противотанковыми средствами; магистрали города блокированы. Лишь мосты через Вислу удалось удержать. Если бы русские продолжали атаковать предместное укрепление, положение немецких войск в городе стало бы безнадежным»[205].

К середине августа была решена судьба Сандомира, блокированного войсками 13-й армии Пухова и танкистами корпуса Гетмана. Немецкому гарнизону предложили сложить оружие и сдаться, но его командование отвергло предложение. Оно исходило, видимо, из того, что положение наступающих советских войск не столь блестяще — сами могут оказаться в кольце. И в самом деле — и на левом, и на правом берегу Вислы находилось еще много немецких войск — всякое могло случиться. Не случайно берлинское радио на ультиматум ответило так: «Мы в кольце, и вы в кольце — посмотрим, что будет в конце».

Но конец, то есть развязка, все же наступил. 18 августа начался штурм Сандомира. К вечеру город уже находился в руках наших пехотинцев и танкистов, хотя бои на берегах Вислы продолжались еще и на следующий день.

Надо сказать, что танкисты Гетмана в этом штурме сыграли решающую роль. Там, где не хватало артиллерии, ее заменяли танковые пушки и пушки тяжелых артиллерийских самоходных полков. О боях на Сандомирском плацдарме командир корпуса писал: «Бои с 18 по 20 августа были для нашего корпуса последними в Львовско-Сандомирской наступательной операции и… самыми тяжелыми. В них особенно ярко проявились высокий боевой дух, стойкость и массовый героизм наших воинов, их несгибаемая воля к победе, готовность к самопожертвованию, товарищеская помощь и взаимовыручка в бою»[206].

Если солдаты и офицеры, по признанию Гетмана, оказывали друг другу товарищескую помощь и взаимовыручку, то среди высшего командного состава 1-й гвардейской танковой армии такого, к сожалению, не наблюдалось. Тут хотелось бы остановить внимание на отношениях командарма Катукова и командира корпуса Гетмана. Они совсем разладились. Что же произошло?

Ни Катуков, ни Гетман в своих мемуарах об этом никогда не упоминали, стараясь делать хорошую мину при плохой игре. Сейчас судить трудно, насколько эти отношения сказывались на солдатах и офицерах, но то, что сказывались, это несомненно. И по сей день ветераны армии с горечью вспоминают об этом.

Катуков неожиданно сместил командира корпуса с должности. Гетман исчез из поля зрения 19 августа 1944 года. В мемуарах Михаил Ефимович Катуков написал: «Сандомир был окружен. Его блокировали части 13-й армии Пухова и 11-го гвардейского корпуса А. Л. Гетмана». Можно уже не искать в армейских приказах фамилию Гетман, хотя Андрей Лаврентьевич продолжал занимать высокую должность в танковой армии — помощника командующего.

Сам же Гетман описывает свой уход с должности более чем скромно: «А в конце этого же месяца (августа 1944 года. — В. П.) командиром 11-го гвардейского танкового корпуса был назначен Герой Советского Союза полковник Амазасп Хачатурович Бабаджанян. Ранее он успешно возглавлял 20-ю гвардейскую механизированную бригаду 8-го гвардейского механизированного корпуса… Меня назначили заместителем командующего 1-й гвардейской танковой армией»[207].

Почему все же произошла смена командования в такой ответственный момент? Если говорят, что коней на переправе не меняют, а тут произошла замена, значит, что-то случилось серьезное. Поменять боевого танкового генерала с академическим образованием на полковника-пехотинца, ускоренно закончившего академические курсы, можно было только при каких-то чрезвычайных обстоятельствах: серьезная болезнь, тяжелое ранение или смерть в бою. Но ни того, ни другого, ни третьего не наблюдалось. Гетман был жив и здоров.

К сожалению, ни архивы, ни литературные источники — воспоминания боевых друзей Катукова — Бабаджаняна, Дремова, Шалина и других — не внесли ясности. Каждый из них в своих мемуарах писал примерно так: «Произошли перемещения в командном составе. Вместо убывшего по состоянию здоровья генерала Е. В. Барановича заместителем командующего армией был назначен генерал А. Л. Гетман». «Командиром 11-го гвардейского танкового корпуса стал полковник А. Х. Бабаджанян».

Взаимоотношения с командармом у Гетмана, надо полагать, были не простыми. Тяготея к самостоятельным действиям, Андрей Лаврентьевич зачастую принимал решения, позволяющие, не нарушая общей стратегической задумки командования, наносить удары противнику не традиционными способами — фронтальным наступлением, фланговыми охватами, заходом с тыла, а в зависимости от того, что диктовала фронтовая обстановка.

Катуков, при всей его природной сметке, получив приказ, всегда «брал под козырек», из-за чего многие бои, им проведенные, оставляли желать лучшего. Особенно это было заметно на начальном этапе войны и даже в то время, когда он командовал корпусом — сначала на Дону, потом на Калининском фронте.

Гетман же с выполнением приказа не торопился, обдумывал каждую деталь предстоящего боя. Известно, что любой бой сопряжен с человеческими и материальными потерями, и генерал Гетман, как рачительный хозяин, стремился эти потери свести до минимума. Известно и другое: принятие того или иного решения отзывалось не только строчками боевых донесений, но и стонами раненых и скупыми словами «похоронок»: пал смертью храбрых.

О причине разногласий между командармом и командиром корпуса можно сказать только одно: Катуков перестал уважать своего товарища по оружию, более образованного, чем он сам, и талантливого.

Об этом «раздрае» знали многие армейские начальники, в том числе и член Военного совета Н. К. Попель, но он не пошевелил пальцем, чтобы погасить конфликт в самом его зарождении. А в своих мемуарах Николай Кириллович написал: «Я возвращаюсь к Днестру с тревожной мыслью о положении в корпусе Гетмана на левом фланге.

Первые слова Катукова при встрече — упреки по адресу Гетмана: „загорает на бережку“, „не любит форсировать, сапоги мочить“, „наступает с оглядочкой“. Эти упреки кажутся мне справедливыми особенно после того, как с недальней высотки по машинам кто-то дает несколько очередей и потребность сорвать зло становится насущной.

Однако Гетман не из тех, кто спешит оправдаться. Безответно выслушивает он Катукова, не отводя от карты карих, сузившихся под тяжелыми веками глаз.

— Разрешите сказать, товарищ командующий?

Катуков гневно раздувает ноздри:

— Ну, давай.

Карта, по которой водил Михаил Ефимович огрызком карандаша, посрамляя Гетмана („Вон насколько левый фланг отстал от правого!“), теперь в руках Андрея Лаврентьевича. И она объясняет осторожность Гетмана. Севернее Каменец-Подольского окружена большая группировка противника — до пятнадцати дивизий. Кольцо окружения не сплошное, не надежное. Фактически у Гетмана, а таким образом у всей армии, левый фланг открыт. При таких обстоятельствах командир корпуса не может позволить себе наступать очертя голову — бросая все силы только вперед…

Подхваченные волной правофлангового наступления, мы не оценили в первый момент всей сложности ситуации на открытом левом фланге, которому угрожала мощная вражеская группировка. Отмахнуться от этой ситуации — значило толкнуть Гетмана на авантюру, которую не оправдаешь ни благими побуждениями, ни заманчивыми поначалу успехами»[208].

И, хотя танковая армия и после Днестра находилась в тяжелом положении, Катуков все же решил заменить командира корпуса. Ему нужен был покладистый и удобный человек. Вначале на должность комкора Катуков и Попель «сватали» командира 1-й гвардейской танковой бригады полковника Горелова. У того тоже было академическое образование, да и опыта не занимать. Но он отказался, сославшись на то, что привык к своему корпусу, а скорее всего, увидел нелепую и дикую затею Катукова. Владимир Горелов согласился лишь пойти в заместители к командиру мехкорпуса генералу И. Ф. Дремову.

Тогда-то и были обращены взоры на комбрига Бабаджаняна. Передача обязанностей — дело хлопотное, и Катуков должен был присутствовать на этой церемонии. Возможности у него были: армия выведена во второй эшелон.

Собственно, все так и происходило, о чем мельком упомянул в своих мемуарах Н. К. Попель: «По плану Михаил Ефимович должен был ехать в корпус Гетмана, где шла передача соединения Бабаджаняну. Но Катуков неожиданно заявил, что передумал: „Заедем лучше вместе на передачу к Горелову, а потом к Гетману“»[209].

Катуков в 11-м гвардейском танковом корпусе так и не появился. Для него важно было уже то, что он сделал. Бабаджанян принимал корпус без высоких начальников — Катукова и Попеля, ему оказывали содействие помощники Гетмана — полковник П. А. Гаркуша, начальник штаба Н. Г. Веденичев, начальник политотдела И. М. Соколов.

Бабаджанян надеялся и на помощь самого Гетмана — ведь у кого еще можно поучиться, как не у такого военачальника, как Андрей Лаврентьевич. И бывший комкор, а теперь «заместитель командарма по строевой подготовке», вводил новичка в курс дела соединения, обращал его внимание как на командный состав, так и на наличие техники.

Отношения между Гетманом и Бабаджаняном по-прежнему оставались ровными. Они были ровными и дружественными на фронте и после окончания войны. Амазасп Хачатурович писал: «Вернувшись из госпиталя, я принял 11-й гвардейский танковый корпус у А. Л. Гетмана и поражался тому, как Андрей Лаврентьевич знает личный состав своего соединения. Он мог часами рассказывать не только о комбриге, но и о рядовом механике-водителе. Вот у кого стоило учиться быть командиром и воспитателем подчиненных»[210].

А презентуя 10 ноября 1972 года свою книгу учителю, Амазасп Хачатурович Бабаджанян сделал на титульном листе такую надпись: «Глубокоуважаемому генералу армии Андрею Лаврентьевичу Гетману. В знак совместной службы и сердечной дружбы».

Завершая эту главу, хотелось бы сказать несколько слов о письме генерала Гетмана бывшему танкисту, писателю Фабиану Гарину, отправленном 26 декабря 1963 года. Писатель только что выпустил книгу «Цветы на танках»… Прочитав ее, Андрей Лаврентьевич решил высказать свои замечания и уточнения «для пользы дела», если книга будет переиздаваться. Много замечаний относилось к командному составу армии, корпусов и бригад. Гарин не совсем верно осветил уход Гетмана на должность заместителя Катукова. Причину он видел исключительно в недовольстве командарма действиями своего подчиненного.

Гетман уточняет: «Теперь в отношении моего недовольства начальством, а его — мною. Это не так. Еще на Курской дуге, в боях за Украину, вплоть до Львовско-Перемышльской операции, Андрей Лаврентьевич — „самый лучший“. Причем Семену (Кривошеину. — В. П.) всегда говорил: „Вот видишь, А. Л. (Андрей Лаврентьевич. — В. П.) не капризничает, воюет, а ты недоволен почему-то“. Кстати говоря, за бои на Курской дуге корпус был преобразован в гвардейский, я получил звание генерал-лейтенанта и орден Суворова. После ухода Семена пришел Дремов, бывший командир взвода у Катукова в свое время. Теперь он стал лучшим. В довершение всего я пользовался авторитетом во всей армии, вел себя независимо, головы не склоняя, нiякого бica не боялся. А что со мной поделаешь? В атаку хожу — не придерешься.

Но чего я не делал, так это не носил подарки начальству (Катукову и Попелю) и ругал тех, кто носит, не почитал Катерину (жену Катукова, находившуюся все время при муже. — В. П.).

Вот в этот период, в период боев на Сандомирском плацдарме, для меня была создана невыносимая обстановка. Тогда, по выходе из боя, осенью 1944 года, в районе Немиров было решено представить меня „к повышению“, иначе отделаться от меня невозможно: не согласятся в верхах, если снимать с должности, — не за что, а вот таким „манером“ устранить от активной роли вполне возможно. А то, чего доброго, заслоню его (Катукова. — В. П.) совершенно. Вот в чем суть.

За форсирование Вислы и вообще за Львовско-Перемышльско-Сандомирскую операцию получили другие люди по две-три награды, я даже медали не получил»[211].

К этому, пожалуй, и нечего добавить. Однако письмо все же вызывает противоречивые чувства. Тут и обида, и оскорбленное самолюбие, и сознание собственного достоинства.

Автор не имеет права становиться на чью-либо сторону в этом конфликте, он, как судья, должен быть нейтральным и беспристрастным. Каждый из вышеупомянутых начальников имел свои достоинства и недостатки, у каждого было свое отношение к коммунистической морали и этике. Но надо иметь в виду — они герои минувшей войны. Их подвиги общеизвестны. А подвиг, как талант, сокращает путь к цели. Цель же тогда была одна — разгром фашизма. И, как говаривал известный российский демократ, автор «Философических писем» Петр Яковлевич Чаадаев: «Прошлое уже нам неподвластно, будущее зависит от нас».

В конце 1944 года советские войска с боями прорвались к Карпатам, имея целью как можно быстрее разгромить противника, выбросить его с нашей территории, добить там, откуда он пришел, — в Германии.

И хотя враг оказывал еще яростное сопротивление, стало уже значительно легче: летом 1944 года союзники открыли второй фронт. Теперь гитлеровскому командованию пришлось распылять свои силы между Западом и Востоком. Основные силы немцы по-прежнему держали на Восточном фронте.

С треском раскололась гитлеровская коалиция. В сентябре 1944 года советские войска вошли в Бухарест. Из войны была выведена Румыния, затем Болгария, на очереди — Венгрия, Финляндия и другие страны Восточной Европы.

Гитлер, несмотря на состоявшееся на него покушение, продолжал упорствовать в своем стремлении переломить ход войны в свою пользу. Только сделать это было уже невозможно: Красная Армия наступала по всему фронту, а 3-й Белорусский фронт стучался в Восточную Пруссию.

«Гитлер снова был засыпан со всех сторон просьбами дать группе армий „Север“ пробиваться в Восточную Пруссию, — писал генерал Курт Типпельскирх. — После предпринятой Гудерианом 9 октября безуспешной попытки склонить Гитлера к такому шагу, в Ставку прибыл начальник штаба группы армий „Север“ с аналогичной просьбой, но и он не мог добиться принятия назревшего решения. Гитлер заявил, что он рассчитывает на скорое изменение обстановки»[212].

На что рассчитывало гитлеровское командование? Скорее всего, на оборонительные рубежи, которые простирались от Вислы до Одера. Там уже день и ночь работали инженерные войска, укрепляя семь оборонительных полос, на которых предполагалось задержать войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов.

В начале 1945 года фронты готовились начать новое наступление, с тем чтобы, разгромив германские войска на территории Польши, объединенные в группу армий «А», двинуться дальше на Берлин.

Готовились к наступлению фронты, армии, в том числе и 1-я гвардейская танковая. Кадровые перестановки, которые осуществил Катуков, вряд ли пошли на пользу, но армия продолжала выполнять свою задачу.

Внешне, казалось бы, страсти улеглись, командиры готовили свои части и соединения к боям, только отношения Катукова с Гетманом так и не изменились до конца войны. Андрей Лаврентьевич мужественно переносил нелюбовь к нему высокого начальства, памятуя суворовское правило: «Научись повиноваться, прежде чем будешь повелевать другими». Наверно, это было не так просто. В упоминавшемся письме Фабиану Гарину, он отмечал: «…будучи первым заместителем, не выносил смрада, царившего вокруг, уезжал в войска и там руководил боем, помогал командирам опытом, советом, а если надо — вмешательством. А начальство было далековато от места боевых действий, предавалось восхвалениям собственных персон (один другого хвалил), Шалин и Журавлев работали, но молчали, не замечали, вернее, делали вид, что не замечают, для них было главное — победа над врагом, а остальное само собой образуется»[213].

Известно, что само собой ничего не происходит. Если уж принимать во внимание область человеческих отношений, то тут бывает все сложно, а правда у каждого своя. Все же Гетману надо отдать должное: он не стал писать жалобы ни на Катукова, ни на Попеля, не стал просить командование фронта перевести его в другую армию, подальше от Катукова. Любя свой корпус до самозабвения, он остался в 1-й танковой армии.

Работая после войны над своими мемуарами, надеясь, что они увидят свет, Андрей Лаврентьевич не преминул заметить: «Я заранее поставил цель рассказать о славных делах воинов 11-го гвардейского танкового корпуса, то в следующих главах (имеется в виду время после его смещения. — В. П.) буду уделять внимание прежде всего этому соединению, в котором я до завершения боев Великой Отечественной войны бывал, за подвигами которого внимательно и ревностно следил. Думаю, что читатель простит мне это мое, можно сказать, пристрастие к родному, без преувеличения говоря, корпусу»[214].

Танковая армия, выведенная во второй эшелон и разместившаяся в местечке Немиров, готовилась к грандиозной Висло-Одерской наступательной операции. Значительная часть забот по ее боевой подготовке легла на плечи Гетмана как заместителя командующего армией. Кроме технического обеспечения, ему пришлось заниматься также организационными вопросами учебы частей и подразделений. Учились не только бойцы, младшие командиры и офицеры, учились и генералы. На базе 1-й гвардейской танковой армии прошла целая серия военно-теоретических конференций, на одной из которых присутствовали представители командования бронетанковыми и механизированными войсками маршал Д. А. Ротмистров и генерал-полковники Н. И. Бирюков и Н. А. Новиков.

На теоретической конференции по теме «Чему учит опыт проведения боев с крупными бронетанковыми силами противника», прошедшей в октябре 1944 года, с докладом выступал генерал А. Л. Гетман. Анализируя крупнейшие наступательные операции, в которых он принимал участие — Белгородско-Богодуховскую, Казатинско-Жмеринскую, Черновицко-Прикарпатскую, Висленскую, — он отметил, что, по его наблюдениям, немецкие «панцерники» никогда не ходят в атаку без поддержки авиации, артиллерии и пехоты. Однако в большинстве случаев немецкие генералы придерживаются шаблонной тактики ведения боя, они не учитывают, что «наш прорыв делается на широком фронте и одновременно в нескольких направлениях сходящимися ударами. Надеясь на прочность своей обороны, противник все резервы держит в глубоком тылу, на расстоянии 25 километров от фронта. Безусловно, этим пользовались командиры наших соединений, они громили немецкие танковые колонны до прибытия резервов».

Во время проведения Висленской наступательной операции, говорил Андрей Лаврентьевич, приходилось вести встречные, наступательные оборонительные бои, поспешно организованную немецкую оборону наши войска либо прорывали, либо обходили, а выйдя на оперативный простор, продолжали громить их коммуникации. Он отметил хорошее взаимодействие всех родов войск — стрелковых частей — для закрепления захваченных рубежей, артиллерии и авиации — при прорыве обороны противника и подстраховки движущихся вперед танковых отрядов.

На конференции были сделаны важные выводы из боевых действий танковых войск, которых обязаны были придерживаться командиры всех уровней:

На теоретической конференции, проведенной в ноябре 1944 года, Андрей Лаврентьевич снова выступил с обширным докладом, в котором основное внимание уделил действиям войск в условиях боя в оперативной глубине.

«Бой в оперативной глубине противника носит характер встречного боя, — говорил генерал, — поэтому боевые порядки танковых и механизированных соединений при вводе в прорыв должны строиться с предвидением встречного боя. Артиллерийский кулак следует двигать за передовыми бригадами, впереди главных сил корпуса. Возможен и такой вариант распределения артиллерии корпуса: армейский артиллерийский полк (ААП) придается головной бригаде, легкий артиллерийский полк (ЛАП), тяжелый артиллерийский полк (ТАП) и дивизион РС (реактивная артиллерия) — резерв командира корпуса.

При бое в оперативной глубине противника наилучшие результаты дает тактический прием, когда противник частью сил сковывается с фронта с одновременным ударом главных сил во фланг. Лобовые удары, как правило, дают худшие результаты. При блокировании населенных пунктов, обороняемых танками противника, необходимо вызвать контратаку его танков, во время которой и громить их»[216].

Исходя из опыта предыдущих операций, таких, например, как Черновицкая, Андрей Лаврентьевич делает еще один вывод о том, что при наступлении танковой армии необходимо подчинить ей не менее одного стрелкового корпуса. Командир танкового или механизированного корпуса в состоянии вывести за своим корпусом стрелковую дивизию, которая окажет значительную помощь в закреплении достигнутых рубежей, в очищении от противника пунктов, обойденных танковыми и механизированными частями, освобождает части корпуса от выполнения ряда второстепенных задач.

Вполне естественно, что в своем докладе Гетман не мог оставить в стороне и такой вопрос, как использование в бою тяжелых танковых и самоходно-артиллерийских полков.

Практики-танкисты с нескрываемым интересом слушали доклад умудренного опытом генерала. Этот опыт многим пригодился в последующих боях. А их еще на территории Польши и Германии было много.

Ход военно-практической конференции постоянно освещала газета «На разгром врага». 18 ноября 1944 года она опубликовала статью о роли САУ в боях. Это были мысли в сжатой, концентрированной форме, высказанные Гетманом: «Самоходная артиллерия — молодой вид оружия. Тем не менее за время Великой Отечественной войны она прочно утвердила за собой славу грозного оружия. Самоходно-артиллерийские установки являются мощным средством усиления ударной силы танковых и механизированных подразделений — как в наступлении, так и в обороне.

Обладая сильным вооружением и подвижностью, самоходно-артиллерийские установки успешно ведут борьбу с вражескими танками и самоходными орудиями, его противотанковой артиллерией, а также с укрепленными огневыми точками, действуют в составе штурмовых групп. Большая дальнобойность артиллерийского вооружения дает возможность самоходкам поражать бронированные цели противника с дальних дистанций и все свои задачи решать преимущественно огнем».

Командование армии полагало, что воевать придется по-прежнему в составе 1-го Украинского фронта, но, как это часто случается в фронтовых условиях — дан приказ, и меняются все планы. Так случилось и на этот раз. В соответствии с директивой Ставки Верховного Главнокомандования армия переводилась в состав 1-го Белорусского фронта, которым командовал теперь маршал Г. К. Жуков.

Обстановка на советско-германском фронте изменилась коренным образом, и Ставка решила провести зимнее наступление, которое имело целью завершить освобождение Польши и подготовить условия для нанесения решающего удара на Берлин.

Фронты готовы были начать наступление в 20-х числах января 1945 года. Однако в это время на Западном фронте разыгрались драматические события: немцы начали наступление в Арденнах. Их успех был ошеломляющим, войска союзников начали терпеть поражение. Черчилль обратился к Сталину с просьбой ускорить наступление советских войск «на фронте Висла или где-нибудь в другом месте в течение января».

Верховный задумался: начать наступление раньше намеченных сроков — дело непростое, но в Тегеране он подписал декларацию о планах уничтожения германских вооруженных сил, в которой указывались сроки операций и их масштабы. «Взаимопонимание, достигнутое нами здесь (в Тегеране. — В. П.), — говорилось в этом важном документе, — гарантирует нам победу… Никакая сила в мире не сможет помешать нам уничтожить германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушать их военные заводы с воздуха. Наше наступление будет беспощадным и нарастающим»[218].

Союзнический долг обязывал, и Сталин 7 января 1945 года ответил, что Ставка решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему Центральному фронту не позже второй половины января.

Таким образом, сроки наступления были изменены, что потребовало от командования 1-го Белорусского фронта и командующих армиями форсировать события, выводить войска на исходные позиции.

Полным ходом шла подготовка к боям и в 1-й танковой армии. 12 декабря 1944 года Катуков убыл на лечение в Киев, ответственность за подготовку войск к наступлению несли начальник штаба Шалин и начальник оперативного отдела Никитин. О Гетмане в приказе — ни слова. Но он сам понимал, что «должность» обязывает ко многому. Со времени вхождения танкового корпуса в армию с Шалиным и Никитиным у Андрея Лаврентьевича сложились хорошие отношения, с ними всегда работалось легко, можно было решать любые назревшие вопросы. Каждый из них понимал двойственное положение Гетмана в армии, ему сочувствовали, но возразить Катукову, сказать о его неправоте открыто никто не решался.

После убытия командарма в Киев Гетман во главе армейской комиссии десять дней колесил по корпусам и бригадам, проверял их подготовку к предстоящим боям. Артиллерийские стрельбы и учебные танковые атаки, проведенные в его присутствии, говорили о том, что войска в основном готовы к встрече с врагом.

К моменту выхода армии в выжидательный район ее корпуса и бригады имели почти 100-процентную укомплектованность личным составом, неплохо были оснащены техникой — танками и артиллерией, особенно самоходной. Все это говорило о том, что наступательная операция будет проходить вполне успешно.

О готовности войск и выводах рабочей комиссии Гетман докладывал Шалину. Михаил Алексеевич выслушал его подробный доклад, но выводы комиссии предложил изложить в письменном виде для ознакомления с ними командарма.

В этом документе было записано, что по 8-му мехкорпусу проверены 19-я и 21-я мотострелковые бригады, по 11-му танковому — 27-я мотострелковая и 44-я танковая бригады. Особых замечаний нет. Огневая подготовка — на уровне требований. Укомплектованность экипажей — полная. Проведенные занятия по изучению материальной части бронетехники, автотранспорта, отдельно по топографии, химической, инженерной подготовке и санитарному делу показали, что офицерский и рядовой состав выполнил положенные нормативы, усвоил программу. Соединения могут выполнять поставленные боевые задачи.

1-й Белорусский фронт имел задачу разгромить варшавско-радомскую группировку противника и овладеть рубежом Жихлин — Лодзь. В дальнейшем предстояло развивать наступление на Познань. Основной удар наносился с магнушевского плацдарма, но часть сил фронта наступала в северо-западном направлении и при содействии войск 2-го Белорусского фронта, наступающего севернее, принимала участие в разгроме варшавской группировки врага и освобождении Варшавы.

1-я гвардейская танковая армия вводилась в прорыв на второй день операции. Она шла за 8-й гвардейской армией В. И. Чуйкова и развивала удар на Лодзь и Познань.

Готовя приказы по армии, отдавая необходимые распоряжения корпусам и бригадам, Гетман по-прежнему работал в тесном контакте с начальником штаба Шалиным. Михаил Алексеевич никогда не позволял себе даже намекнуть на разногласия, возникшие между командармом и бывшим командиром корпуса. Он был дипломатом и в прямом, и в переносном смысле этого слова. Перед войной работал военным атташе в Токио, а штабной работой начал заниматься в начале 30-х годов. В армии о нем ходили легенды, его называли сухарем, но каждый знал, что работник он ценнейший.

Перейдя в состав 1-го Белорусского фронта, штабу 1-й гвардейской танковой армии предстояло произвести перегруппировку своих войск и перебросить их комбинированным порядком — по железной дороге и автотранспортом северо-восточнее польского города Люблин. Шалин познакомил Андрея Лаврентьевича с приказом штаба фронта и попросил принять соответствующие меры. Приказ гласил:

На перемещение армии, как и на ее подготовку к боям, требуется не один день, поэтому Гетман сразу же написал приказы командирам корпусов Бабаджаняну и Дремову о перемещении тяжелой техники поближе к железной дороге. Курвиметром выверенное расстояние от Львова до Люблина составляло: по прямой 300 километров, по дорогам — 450–500. Время на перемещение войск ограничено — 5 дней. Армия прибыла к новому месту дислокации в установленный срок.

И снова началась учеба, как в Немировских лесах. Подготовка армии в наступление строилась с учетом замысла предстоящей операции, в которой танкистам отводилась одна из главных задач — введение армии в прорыв, разгром опорных пунктов противника, их захват и закрепление.

Устную ориентировку о замысле операции командование армией получило на военной игре в штабе фронта. Замысел сводился к следующему: разгромить варшавско-лодзинскую группировку противника и выйти на линию Лодзь. В дальнейшем наступать на Познань и выйти на линию Бромберг — Познань и южнее, чтобы занять исходное положение для выполнения основной стратегической цели — взять Берлин и закончить войну[220].

Задача у фронта была непростая. Ведь противник тоже готовился ответить ударом на удар. Гитлеровские генералы считали, что глубоко эшелонированная оборона в 500 километров — «Восточный вал» — будет недоступна для советских войск. Это как-никак семь укрепленных полос. В дополнение ко всему местность на всем протяжении изобиловала реками, озерами, заболоченными участками. Их было особенно много в полосе Бельско-Польской и восточной части Бранденбургской равнины. Кроме Вислы и Одера, части Красной Армии должны преодолеть реки Пилицу, Варту, Обру, речки Джевичку, Равку, Бзуру, Нер, Верешницу, Могильницу, Плейске. Словом, большевики должны увязнуть в Померанском и Мезеритцком укрепленных районах.

Чтобы этого не случилось, фронтовая разведка и разведывательный отдел 1-й гвардейской танковой армии внимательно следили за действиями противника, за перемещением его войск — танковых, моторизованных и пехотных дивизий.

В ходе летне-осеннего наступления советских войск на Висле было создано два плацдарма — мангушевский и пулавский. С них и намечалось провести наступательную операцию. Немцы все время пытались сбросить оттуда наши части, но безуспешно. Вскоре сами перешли к жесткой обороне.

Начавшееся наступление 3-го Белорусского фронта на гумбиненском направлении вынудило противника перебросить туда танковую дивизию «Герман Геринг». Две танковые дивизии — «Тотенкопф» и СС «Викинг» — были переброшены на усиление войск в Венгрии, 19-я танковая дивизия, основательно потрепанная в предыдущих боях, направлена в район Радома на доукомплектование. Таким образом, к началу наступления 1-го Белорусского фронта противник, занимая оборону силами 9-й армии генерала фон Лютвица в районе Хотулов, западнее Варшавы, и Бойска Зволень, располагал достаточно крупными воинскими соединениями. 9-я армия имела в своем составе 8-й армейский корпус и три танковых — 46, 56 и 40-й резервной дивизии.

Начальник Генштаба сухопутных войск Германии Гудериан, понимая, что советские войска будут бить в направлении Варшавы и Лодзи, начал создавать резервы между реками Висла и Пилица, усиливая 1-ю танковую армию генерал-полковника Хейнрици, которая является связующим звеном между группой армий «Юг» и группой армий «А» (командующий генерал Гарпе). К 1-й танковой армии примыкали 17-я армия генерала Шульца и 4-я танковая генерала Балька.

Гудериан создал здесь действительно крупные силы, хотя моральный дух у немецкой армии был уже основательно подорван. Пленные немецкие солдаты не раз отмечали, что «Берлин сильно разрушен, непрерывные налеты авиации отражаются на психике населения», «гражданское население начинает считаться с возможностью вступления русских войск в Германию».

Солдат из 27-го саперного батальона 17-й танковой дивизии был более откровенен: «Солдаты, кроме членов национал-социалистской партии, в победу не верят. Русские наступают такими темпами, что неизвестно, где немецкая армия остановится в своем отступлении. Многие солдаты считают, что дело Германии проиграно, и воюют только под страхом расстрела. В стране порядок поддерживается эсэсовцами во главе с Гиммлером. Ежедневные бомбардировки, разрушающие целые города, сообщения с фронтов о потере родственников создают в народе подавленное настроение. Многие стали ждать прихода русской армии как освобождения от войны»[221].

Показания пленных говорят о многом. А ведь еще совсем недавно они топтали нашу землю своими коваными сапогами, грабили и убивали людей, в пьяном угаре орали песни победителей. Но «блицкриг», о котором говорили Гитлер и его клика, не состоялся, наступало похмелье, боязнь за то, что придется расплачиваться за свои злодеяния не только на территории СССР, но и в других странах.

О приближающейся катастрофе говорили солдаты, офицеры, а генералы помалкивали, хотя тоже понимали, что гитлеровской авантюре приходит конец. Вот и генерал Типпельскирх, давая оценку соотношению сил — советских и германских — к январю 1945 года, писал: «В целом соотношение сил было таково, что успех немецкой обороны почти исключался, даже если предположить крайнее упорство войск и искусное управление ими. Неясен был еще лишь масштаб грозящей катастрофы»[222].

Недооценили тогда гитлеровские стратеги экономического потенциала Советского Союза — вот и просчитались. Противостоять войскам Красной Армии было уже не так просто. На главном стратегическом направлении армии 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов превосходили гитлеровскую группу армий «А»: в живой силе в пять с лишним раз, в орудиях и минометах — почти в семь раз, в танках и самоходно-артиллерийских установках — в шесть раз[223].

Только 1-я гвардейская танковая армия насчитывала 40 300 человек, 752 танка и САУ, 620 орудий и минометов, 64 реактивные установки.

Катуков возвратился из госпиталя 3 января 1945 года и сразу же стал входить в курс всех армейских дел. Первым делом побывал на мангушевском плацдарме, откуда предстояло бросать в бой армию, осмотрел местность, прикинул возможности переправы войск через Вислу. По возвращении с плацдарма вызвал к себе своего заместителя генерала Гетмана и возложил на него всю ответственность за переброску частей в выжидательный район с последующим перемещением на исходные позиции.

Разговор с командармом происходил в присутствии начальника штаба Шалина. Он был недолгим, корректным и официальным. Кому из них и когда пришла в голову мысль о том, чтобы Андрей Лаврентьевич, пока Бабаджанян не освоится с обязанностями комкора, взял над ним своеобразное шефство?

Гетман понимал, что на первых порах Бабаджаняну будет не просто управлять такой массой войск: в первый день наступления выйти к реке Пилице, форсировать ее на второй день и захватить плацдарм на рубеже Цегельня — Белезна-Нова, на третий день овладеть узлом дорог в районе Равы-Мазовецкой.

Вспоминая об этом поручении, Андрей Лаврентьевич писал: «Важную роль в выполнении этой задачи командование армии отводило 11-му гвардейскому танковому корпусу, в связи с чем мне, как бывшему командиру этого корпуса, а теперь первому заместителю командующего армией, было предписано находиться с войсками полковника А. Х. Бабаджаняна»[224].

Танковая армия вводилась в прорыв на участке армии Чуйкова, она должна была стремительным ударом прорываться на северный берег реки Пилицы, продвигаясь до реки Бзура в районе Ловича, обеспечить успех войскам фронта по окружению и уничтожению варшавской группировки противника. В задачу армии входило также уничтожение подходящих с запада его резервов.

Действия танков на направлении главного удара обеспечивали 2-я гвардейская и 11-я штурмовая авиационные дивизии, а с выходом армии в выжидательный район ее прикрывал 3-й истребительно-авиационный корпус. В общей сложности это было 2500 самолетов. Такого авиационного обеспечения еще не было никогда!

До наступления оставались считаные дни. Штаб отрабатывал последние документы: общий план операции, боевые приказы, план ввода войск в прорыв и бой в глубине обороны противника, схему боевого порядка армии при вводе ее в прорыв, планы взаимодействия с пехотой, авиацией и пр. Таких планов при наступательной операции бывает больше десятка. Они касаются различных отделов и служб, а также конкретных людей, отвечающих за их исполнение.

За план переправы войск с мангушевского плацдарма отвечали два человека — Гетман и начальник инженерных войск полковник Харчевин. Переправить огромную массу войск — более 40 тысяч человек и 1,5 тысячи единиц техники — непростое дело. По расчетам Харчевина, задержек на Висле и других водных преградах быть не должно: в армию прибыл 1-й понтонно-мостовой полк с тяжелым переправочным парком и 273-й мотобатальон особого назначения, имевший плавающие транспортеры.

Раньше командир корпуса Гетман в большинстве случаев переправлял свои войска на подручных средствах, в лучшем случае — на паромах или вброд. Теперь появились мощные средства для форсирования водных преград, о которых можно было только мечтать. Значит, все должно пройти по плану, если, конечно, не помешает гитлеровская авиация. Но и тут ей будут противостоять силы прикрытия.

13 января в армию прибыл маршал Г. К. Жуков. Он интересовался подготовкой войск к наступлению, побывал в корпусах и бригадах. Остался доволен. На совещании Георгий Константинович проинформировал командный состав о готовности к наступлению всего фронта, в котором, по его словам, в первом эшелоне идут три полевые армии, подвижная группа из двух танковых армий, кавалерийский корпус и одна общевойсковая армия. Достаточно и резервов. «По силам и средствам, — сказал маршал, — фронт фактически является тараном и должен в операциях Ставки сыграть главную, ведущую роль»[225].

12 января 1945 года развернулось наступление 1-го Украинского фронта. В первый же день был завершен прорыв главной полосы обороны противника, введены в бой танковые армии Рыбалко и Лелюшенко, начавшие громить подходившие резервы немцев.

Через два дня вступали в бой войска 1-го Белорусского фронта. Перед наступлением Военный совет фронта обратился к войскам: «Боевые друзья! Настал великий час. Пришло время нанести врагу последний сокрушительный удар… Наша цель ясна. Дни гитлеровской Германии сочтены. Ключи победы в наших руках…»[226]

14 января пошли в наступление войска 1-го Белорусского фронта. Тысячи орудий и минометов разрывали над Вислой морозный воздух. Гул нарастал с каждой минутой — устремилась вперед армия Чуйкова. К исходу дня она вышла на рубеж Грабовы лес, Зеленц, Ежуза, пробившись всего на 6–8 километров.

По планам Жукова 1-я гвардейская танковая армия вводилась в прорыв в 7 часов утра 14 января. Но Чуйков не мог порадовать своими успехами, застрял, вынужден был производить перегруппировку сил, чтобы продолжить наступление.

Танковая армия вышла из выжидательного района в исходный и ждала приказа о наступлении. Но его не было. Поступил приказ произвести осмотр техники, дозаправиться горючим, командирам уточнить вопросы взаимодействия со стрелковыми частями армии Чуйкова, передовым отрядам вести разведку в направлении ввода армии в прорыв.

Стало ясно, что прорыва пока не будет. Вынужденное ожидание тяготило всех, особенно передовые отряды бригад Гусаковского и Темника. Они еще 14 января были переправлены на западный берег Вислы и по сигналу готовы были двинуться вперед.

Переброска войск за Вислу шла под гром артиллерийской канонады, и опасения Гетмана по поводу задержек на переправе оказались напрасными. Немцы если и постреливали, то вели огонь с дальних позиций, не причиняя ущерба мостам, по которым нескончаемым потоком шла военная техника, танковые, мотострелковые и стрелковые подразделения.

Переправа. Сколько их было у генерала Гетмана за три года войны? Не счесть. Но эта самая ответственная. Он стоял на берегу Вислы вместе с полковником Федором Павловичем Харчевиным, который, как и он, внимательно наблюдал за ходом войск. Хотя все шло по плану, но в душе все равно была тревога: мало ли что может случиться? В голову лезли строчки из Твардовского:

Проведя на переправе всю ночь, Андрей Лаврентьевич решил заглянуть в передовой отряд к комбригу Гусаковскому. Ординарцу Петру Селезневу, который нередко подменял шофера, приказал «крутить руль» в 44-ю бригаду. Еще в сентябре 1944 года комбригу было присвоено звание Героя Советского Союза, но он до сих пор так и не смог привыкнуть к этому титулу.

Иосиф Ираклиевич рад был встрече, попытался было затащить своего бывшего командира в походный вагончик, чтобы угостить чайком, но Гетман отказался: времени у него в обрез. Сразу же поинтересовался, как прошла ночь.

Вместо ответа генерал услышал вопрос: «Почему стоим?» Объяснение, что командир 29-го гвардейского стрелкового корпуса генерал Шеменков допрорывает оборону немцев, вряд ли устроило проницательного Гусаковского. Он понимал, что чистого прорыва и на этот раз ожидать не приходится.

Они направились в расположение батальонов Карабанова и Орликова. И здесь с нетерпением ждали приказа о наступлении, много раз прогревали моторы. На плацдарме по соседству с танкистами раздавалась музыка, усиленная через специальную аппаратуру. Крутили пластинки с известными советскими песнями — «Катюшу», «Огонек», старинные романсы в исполнении кумиров публики довоенных лет. Комбаты тоже ворчали: зачем развлекаем немцев Блантером и Дунаевским? Тут бы другая музыка нужна — пушечная!

Гетман убедился, что у Гусаковского все в порядке, танкисты настроены по-боевому. Простившись с ними, он снова уехал на переправу.

15 января поступил долгожданный приказ: в 11.30 передовым отрядам начать наступление! Магнушевский плацдарм вмиг огласился ревущими моторами. Танки пошли в бой. К 2 часам дня передовые отряды обогнали части 29-го и 4-го стрелковых корпусов и двинулись к реке Пилице. В конце дня они уже вели бои у Нилкува, Зелонки, Крушин, Нова Воли, Езерно и других населенных пунктов. Утром 16 января они уже перерезали шоссейную дорогу Нове Място — Оджувол. Об этом только что доложил Темник.

Успешно действовал и отряд Гусаковского. Овладев местечком Кеджин, батальоны Карабанова и Орликова, выйдя к Пилице, южнее Томчице, стали закрепляться, ожидая подхода главных сил корпуса.

Фронт все дальше уходил на запад. Советские войска не давали противнику закрепиться даже на тех позициях, которые заблаговременно готовились к обороне. Немецкое командование знало, что Красная Армия готовится к зимнему наступлению, но оно не предполагало, что последует удар такой огромной силы. После артиллерийской подготовки управление войсками 9-й армии фон Лютвица оказалось расстроенным, солдаты и офицеры, находившиеся в передовых траншеях, были настолько деморализованы, что в спешке начали отступать. Не имея прикрытия пехоты, отошли артиллерийские и минометные части, бросив свою технику. Лишь 920-я бригада штурмовых орудий на рубеже Бялобжеги — Едлинск оказала сопротивление, действуя преимущественно из засад.

Командование 8-го армейского корпуса отдало приказ командиру 6-й пехотной дивизии генералу Брюкнеру задержать продвижение русских чего бы это ни стоило, видимо, пытаясь выиграть время для развертывания резервов — 25-й и 19-й танковых дивизий. Но выполнить приказ немецкий генерал был уже не в силах.

Сила ударов Красной Армии по южному флангу 9-й немецкой армии была настолько мощной, что немецкие войска севернее Варшавы начали быстро откатываться на запад. Генерал Типпельскирх признает: «Когда 15 января выяснились масштабы прорыва русских на фланге 4-й танковой армии, Гитлер приказал перебросить по железной дороге из Восточной Пруссии в район Лодзи танковый корпус в составе двух дивизий с задачей ударом в южном направлении ликвидировать прорыв на фронте группы армий „А“. Немецкое командование, вероятно, еще надеялось на то, что 9-я армия остановит направленный против нее удар, по крайней мере, на рубеже реки Бзура и что удастся, примкнув к ней фланг упомянутого корпуса, создать новую оборону.

События опрокинули этот расчет, не отвечающий обстановке ни с точки зрения имевшегося в распоряжении времени, ни с точки зрения используемых сил»[227].

Успех наших войск был несомненным. С каждым часом к реке Пилица подходили танковые, артиллерийские и мотострелковые части. Разгромив по пути немецкие опорные пункты и закрепившись на юго-западном берегу, передовые отряды готовились к переправе, чтобы начать преследовать отошедшие к Раве-Мазовецкой, Глухову и Ольшовцу немецкие части 251-й пехотной, 25-й и 19-й танковых дивизий.

Катуков по-прежнему держал на переправе своего заместителя Гетмана, требуя от него как можно быстрее «протолкнуть» через Пилицу не только передовые отряды, но и всю армию. Положение здесь оказалось сложнее, чем на Висле. Мосты на реке, куда вышли войска, были взорваны. Предстояло навести понтоны. Только как? Толщина льда достигала 20–25 сантиметров. Гетман решил взрывать лед, с этой мыслью он помчался на берег.

«На рассвете 16 января ломаем голову с Гусаковским, как через замерзшую Пилицу навести понтонный мост, ничего толкового придумать не можем, — писал Бабаджанян. — Вдруг откуда ни возьмись как с неба свалился на своем „виллисе“ заместитель командующего нашей армией генерал А. Л. Гетман.

— Как вы могли сюда попасть, Андрей Лаврентьевич, ночью, без охраны? — ошеломленно только и мог спросить я.

— Иду в прорыв и не могу остановиться, — отшутился А. Л. Гетман. — Лед, лед надо подрывать, прикажите сюда саперов, — посоветовал он и исчез вместе со своим „виллисом“ так же внезапно, как и появился»[228].

Не только в первые месяцы командования корпусом, но и до конца войны Армо Бабаджанян с благодарностью принимал любую помощь Андрея Лаврентьевича: командовать корпусом он был явно не готов. Корпус и бригада — величины несравнимые, а опыт командования крупными соединениями приходит со временем. Это — прописная истина. Но уж коль свалился на плечи такой груз ответственности, нести надо было его до конца.

Не прошло и часа, как саперы, подорвав лед, принялись наводить понтонные мосты на Пилице, а Гетман уже тем временем находился в корпусе Дремова, который вел бой по окружению и уничтожению в районе Нове-Място небольшой группировки немцев человек около 2 тысяч. Это были разрозненные части из 251-й пехотной, 25-й и 19-й танковых дивизий.

Узнав, что здесь, на Пилице, снова появилась 19-я танковая дивизия, Андрей Лаврентьевич был удивлен до крайности: эту дивизию трепали под Смоленском и Великими Луками, били под Томаровкой и Борисовкой, на Днепре и под Одессой, а она снова возрождается. Он даже усомнился в том, что это 19-я танковая. Дремов развеял его сомнения: на башнях машин нарисована все та же латинская буква «Зет», да и пленные не скрывают названия своей части.

Правоту Дремова подтверждала и одна из армейских сводок, составленная на основании разведывательных данных: «Всего за период с 15 по 31 января 1945 года перед фронтом армии отмечено до 250 танков и штурмовых орудий, принадлежащих 19-й и 25-й танковым и 251-й пехотной дивизиям, а также гренадерской дивизии „Бранд“ и 920-й учебной бригаде штурмовых орудий»[229].

На переправах через реку — большую или малую — всегда что-нибудь происходит. Случается и такое, что войска теряют боевую технику. Чтобы ускорить форсирование Пилицы, было принято решение пропустить часть танков и самоходных установок вброд. Разведчики быстро нашли такое место.

Решение, конечно, было рискованное. Опыт пропуска танков вброд на небольших реках у армии был, но происходило все это в летнее время. А теперь зима, даже взорвав лед, промерить дно было не так просто. «Когда саперы взорвали лед в районе брода, там образовалась полынья, — писал Гетман. — По ней и двинулись танки.

Их переправу прикрывали огнем и маневром 1-й танковый батальон майора Ф. П. Боридько и самоходно-артиллерийский полк подполковника П. А. Мельникова. Им удалось в значительной мере подавить вражескую артиллерию, пытавшуюся с северного берега препятствовать форсированию. Но никто не мог помочь переправляющимся вброд танкистам в борьбе с заполнявшими полынью глыбами льда. Они обступали танки, громоздясь до самых башен. Лед попадал под гусеницы, и они буксовали. Кроме того, до самых выхлопных труб поднималась вода, грозя залить моторы.

Чрезвычайно трудно было преодолевать реку в таких условиях. Но танкисты упрямо вели свои боевые машины, спеша на северный берег. Ведь промедление грозило потерей плацдарма»[230].

Переправа по дну реки не радовала генерала Гетмана: на дне осталось 5 танков и 2 самоходки. Он не стал распекать ни комбрига Гусаковского, ни командира 1454-го самоходно-артиллерийского полка подполковника П. А. Мельникова, чьи танки и СУ остались в воде, а строго-настрого приказал «выудить» затопленную технику и поставить ее в строй.

Никто не посмел оправдываться: черт дернул механика-водителя первой машины уйти немного в сторону от обозначенного прохода. А там уж глубины побольше, вот и захлебнулся мотор. За первой машиной остановились и остальные. Подполковник Мельников заверил: пока передовые отряды подойдут к Ловичу, эвакуаторы извлекут все танки и самоходки.

На переправе передовые отряды не задержались, ушли дальше. За ними тянулась вся армия. Разгромив опорный пункт немцев у городка Одживул, форсировав вброд речку Джевичку, командир 6-го отдельного мотоциклетного полка подполковник Валентин Мусатов, сбивая танками и самоходными установками очаги сопротивления, вел разведку в направлении крупного польского города Лодзь.

В полосе наступления 1-й гвардейской танковой армии противник не прибегал к массированному применению танков, хотя и имел в своем распоряжении до 150 машин типа T-IV и T-V, но использовал их для непосредственной поддержки пехоты, а в населенных пунктах и оборонительных рубежах прибегал к засадам.

В отдельных случаях мелкие группы танков, попавшие в окружение, пытались контратаковать с целью пробиться к своим войскам, но они либо уничтожались нашими танками и артиллерией, либо захватывались. Иногда немцы не имели ни бензина, ни боезапаса.

Раньше танковая армия нацелена была на Лович — Кутно, неожиданно командующий фронтом Г. К. Жуков изменил острие ее главного удара на Познань — Поддембице. Это связано было с тем, что на правом крыле фронта сложилась благоприятная обстановка и появилась возможность взять город-крепость Познань. Армия перестраивалась на ходу.

Подводя итоги первых дней наступления, маршал говорил, что противник разбит, уже не в состоянии оказывать серьезное сопротивление нашим войскам, но драться еще будет на оборонительных рубежах Жнюц-Лавека, Радзеюва, Коло и на реке Варте. На фронте действует не более 50 немецких танков и около 150 самолетов[231].

Войскам фронта поставлена задача: танковым армиям и танковым корпусам в течение трех дней выйти на линию городов Торн и Коло и выйти к реке Варте, упредить резервы противника, стремящегося захватить оборонительные рубежи в этом районе.

На быстрый выход к реке Варте нацелена была и армия Катукова. Сюда же отступали и войска, выбитые 17 января 1945 года из Варшавы. И Катукову, и Рыбалко предписывалось принять все меры, чтобы не допустить объединения варшавской немецкой группировки с подходящими к Варте резервами.

Решение этой задачи во многом зависело от продвижения вперед отрядов Гусаковского, Темника и Мусатова, которые уже действовали за старой линией обороны немцев, прикрывавшей дальние подступы к границам Германии.

В один из январских дней у Згежа Гетман встретил командира 6-го отдельного мотоциклетного полка Валентина Мусатова, своего давнего друга, сослуживца по Дальнему Востоку. Они давно не виделись и оба были рады случайной встрече. На вопрос «куда путь держим?» Валентин Николаевич вынул из полевой сумки карту и, разложив ее на борту СУ-57, показал на ряд городов — Унеюв, Коло, Конин. Потом, проведя карандашом линию в сторону реки Варты, остановился на Познани. Это означало, что разведка идет все время впереди армии.

Встречу друзья отметили традиционными ста граммами, как это было принято на фронте, пожелали друг другу здоровья и боевых успехов, на этом и расстались, назначив очередную встречу в Познани.

На Познань были ориентированы все силы армии. Прорываясь к этому городу-крепости, передовые отряды и разведка старались не вступать в затяжные бои с немцами на опорных пунктах, а уходили все дальше на запад. Следом шли основные силы армии — танковый и механизированный корпуса. Они и решали судьбу сел и городов на своем пути.

Пала Лодзь. Ее взяли войска Дремова. Взяли почти без боя. Немцы, почуяв опасность, бросили военное имущество, значительную часть техники и ушли через Подцембице на Унеюв.

Как потом выяснилось, гарнизон Лодзи поспешно оставил город из-за того, что был лишен подкрепления. Накануне были разгромлены многие части 8-го немецкого армейского корпуса, на который возлагались большие надежды.

Лодзинский гарнизон удирал без оглядки, зато на передовых позициях появились части гренадерской дивизии «Бранденбург», подошедшие из Познани. Это были артиллерийские и минометные дивизионы, строительные, саперные батальоны, а также батальоны «фольксштурма». Но и попали под удар наступающих советских войск.

Появление «фольксштурма» — это уже что-то новое в политике фашистских главарей. Потери вермахта на фронте росли, с лета 1944 года они составляли около 400 тысяч человек в месяц. Войск у Гитлера катастрофически не хватало, даже несмотря на то, что неоднократно проводилась тотальная мобилизация. В сентябре 1944 года гитлеровское руководство подписало директиву о создании «фольксштурма», директива требовала от «всех мужчин, способных носить оружие, включиться в борьбу». Мобилизации подлежали лица от 16 до 60 лет. Было набрано около 4 миллионов фольксштурмистов. Лозунги «Победа или Сибирь», «Радуйся войне, ибо мир будет страшным» действовали на сознание немцев.

В дополнение ко всему, видимо, рассчитывая покончить с дезертирством в армии, командование вермахта заставило всех мобилизованных, в первую очередь военнослужащих, подписать особый листок, в котором говорилось: «Я поставлен командованием в известность, что в случае моего перехода на сторону русских мой род — отец, мать, жена, дети, внуки — будут расстреляны»[232].

Набранные на скорую руку немецкие войска уже не представляли для танковой армии особую опасность.

19 января корпуса Дремова и Бабаджаняна подошли к Варте. Командование армии опасалось, что немцы успеют создать здесь опорные пункты, тогда наступление не только замедлится, но и остановится вообще.

Были опасения и по другому поводу. Неожиданно на Висле начал резко подниматься уровень воды. Если бы это случилось в весеннее время, никто бы на это не обратил внимания. Но в самый разгар зимы… Оказалось, что немцы, пытаясь создать трудности для наших войск, произвели пропуск воды из водохранилища на реке Дунаец. Сделано это было только в одном районе, хотя все пространство между Бреславлем и рекой Одер было зарегулировано шлюзами и плотинами, а водохранилищ здесь было очень много. Так что искусственный паводок можно вызвать без особых проблем и в любое время года.

Немцы не рискнули повсеместно открывать шлюзы и разрушать плотины: можно было затопить и свои войска, отходящие на запад.

Штаб танковой армии все же подготовил приказ по войскам, предупреждавший: «В целях создания искусственного паводка, взламывания льда, срыва переправ наших войск… противник, несомненно, попытается разрушением плотин и шлюзов создать водные заграждения.

К этому надо быть готовыми»[233].

С этим приказом Гетман прибыл в 11-й гвардейский танковый корпус. Прочитав приказ, Бабаджанян удивленно поднял брови, заявив при этом, что он и не подозревал, какая опасность грозит нашим войскам. Андрей Лаврентьевич успокоил его: если будут разрушены шлюзы и плотины, то вместе с нашими войсками поплывут и немцы.

У Гетмана была еще одна задача — выяснить возможности переправы корпуса, а может, и всей армии через Варту, чтобы об этом доложить Катукову.

Насколько попыток Бабаджаняна прорваться к Варте закончились неудачей. Противник здесь крепко держал оборону, бил по нашим танкам всей мощью артиллерийских и минометных дивизионов. Амазасп Хачатурович и сам пока не знал, где легче будет пробиться к реке, чтобы начать переправу. Корпусная разведка доносила, что севернее Познани меньше немецких войск, там, вероятно, и придется пробивать брешь.

Гетман сразу понял, каким способом командир корпуса будет пытаться решить непростую задачу с переправой войск на левый берег Варты, хотя надо будет увеличить прогон машин на 20–30 километров.

Выслушав мнение Бабаджаняна, Гетман некоторое время молчал, ходил, заложив руки за спину. Потом, по свидетельству Амазаспа Хачатуровича, резко подошел к карте: «Да, предложение твое заманчиво: и ускорит выход корпуса к Познани, и людей сбережет… Но ведь знаешь, как это называется: нарушение боевого приказа.

С тем и уехал»[234].

В душе Андрей Лаврентьевич был согласен с командиром корпуса, но не стал навязывать ему свою точку зрения. Последнее время он почувствовал, что Армо стал тяготиться его опекой. Значит, надо дать ему возможность проявить самостоятельность.

О том, что Гетман уделяет особое внимание 11-му танковому, в армии знали все. Он и сам этого не скрывал, к тому же это было решение Катукова. Но у Бабаджаняна взыграла ревность, и тут уж ничего нельзя было поделать. Старого командира корпуса знали и ценили, к новичку еще пока присматривались.

Как-то мимоходом Амазасп Хачатурович сказал члену Военного совета Н. К. Попелю о том, что Андрей Лаврентьевич, будучи заместителем командарма, по-прежнему командует корпусом. Попель рассказал об этом Катукову. Разговор с командармом Николай Кириллович изобразил потом так: «Знаешь, что мне Армо сказал? „Вы мне не доверяете. Назначили — так доверяйте. А то Гетмана прислали, все обращаются к нему, будто он и теперь не замкомандующего, а комкор“.

— Надо же прислушаться к нему. Давай пошлем Гетмана к Дремову, а Слышкина (генерал-майор А. Н. Слышкин — заместитель Катукова. — В. П.) — к Бабаджаняну. Дадим Армо желанную самостоятельность. Катуков кивнул…»[235]

Что б там ни говорили и ни писали после войны, а «самостоятельность» Бабаджаняна все же сказывалась на ходе боевых действий. Она могла стоить кавказскому ревнивцу и головы, если бы Гетман время от времени не вмешивался в дела корпуса. Катуков же старался этого не замечать.

Более опытный Дремов действовал куда напористее, чем экспансивный Армо. Он захватил городки Унеюв, Конин, Слупцу, приблизился к Чапурам, где планировал второй раз форсировать Варту. Каждый населенный пункт приходилось брать с боем, бросая танковые и мотострелковые подразделения. Конин, например, пришлось штурмовать дважды. Подступы к городу простреливались артиллерийским и минометным огнем с северного берега Варты, каменные здания были превращены в доты, из окопов и траншей били фаустники.

Когда Гетман прибыл в корпус, шел штурм моста. На подступах к нему горело несколько наших танков. Дремов заявил, что ему дозарезу нужен этот мост, иначе ему придется долго загорать на берегу. Танки у моста выбивали фаустники, поэтому Андрей Лаврентьевич предложил не торопить события, в первую очередь разделаться с фаустниками, а потом уже думать о новой атаке.

Атаки не последовало. Немцы взорвали мост. Положение осложнилось. Безвыходных положений не бывает, считал Гетман, и порекомендовал командиру корпуса направить разведку вниз по реке и поискать удобное место для строительства понтонного моста. Разведчики действительно нашли такое место, разумеется, с помощью местного населения. 20 января саперы приступили к работе, а на следующий день бригады со средствами усиления начали переправу.

Дремов был доволен. Глядя на то, как войска спешно форсируют Варту, вспомнил мудрое изречение о том, что если гора не идет к Магомету, то Магомет сам идет к ней.

Судьба Познани должна была решиться в ближайшие дни. Жуков торопил Катукова: 1-я гвардейская танковая армия нужна была для наступления на другом направлении. Задача вроде бы и посильная, но о гарнизоне Познани пока мало что известно. Армейская разведка под руководством полковника Соболева работала днем и ночью, чтобы добыть нужную информацию. Но она была скудной, противоречивые показания о количестве в городе солдат, пушек и танков давали и пленные.

Картина прояснилась только после того, как в плен угодил заместитель командира гарнизона Познани подполковник Флаке, а затем на нашу сторону перешел шофер коменданта города. Оба они утверждали, что город готовится драться до последнего солдата. Гарнизон постоянно укрепляется артиллерийскими, танковыми и пехотными частями.

К 25 января Познань была окружена со всех сторон, начался штурм. Атаки со стороны Плевиско и Котово разбились о мощные крепостные стены. Катуков понял, что под крепостью простоять придется несколько дней и подключать к штурму Познани еще и корпус Бабаджаняна нецелесообразно. Он и так застрял на переправе. Связавшись со штабом фронта, командарм объяснил М. С. Малинину ситуацию, дал понять, что Познань штурмовать танками нельзя: здесь нужна полевая артиллерия и пехота.

Вскоре был получен приказ Жукова, который возлагал борьбу за город-крепость на 8-ю армию Чуйкова и 69-ю — Колпакчи, 1-я танковая армия нацеливалась на Мезеритцкий укрепленный район.

Сделано это было своевременно. «Освобождение 1-й гвардейской танковой армии от штурма Познани и маневр в обход города дали возможность армии сохранить стремительность наступления, — говорилось в одном из фронтовых документов, — в результате чего противник не смог организовать упорной обороны на заранее подготовленных рубежах, в том числе и на одерском четырехугольнике, так называемом „Восточном валу“, на который немецкое командование возлагало большие надежды и рекламировало его как „несокрушимый“»[236].

С приближением советских войск к границам Германии сопротивление немцев заметно возросло. Командование вермахта начало снимать войска с Западного фронта и перебрасывать их на Восточный. К Одеру стали подходить даже части Берлинского гарнизона. Вводились в бой нестроевые подразделения, саперные и учебные части, «фольксштурм». Всего удалось «наскрести» 5530 активных штыков. Это воинство сведено было в особую группу под командованием генерал-лейтенанта Штрека. Группе, кроме стрелкового вооружения, придали 15 минометов, 61 орудие и 729 фаустпатронов[237].

Выстоять против мощного танкового удара генерал Штрек никак не мог, его части сразу же откатились за реку Одра. Немецкие солдаты, попавшие в плен, на чем свет честили гитлеровских заправил. На допросе ефрейтор «фольксштурма», человек, которому было уже за шестьдесят, говорил: «Настроение среди стариков-фольксштурмистов крайне подавленное. Они возмущаются, что их, как скот, ведут на убой. Во время марша мы все шли с поникшими головами, как стадо баранов… Старики говорили, что проклятый Гитлер хотел войны, теперь вся эта фашистская банда отлично знает, что ее в случае поражения будут судить. Чтобы спасти свою шкуру, эти бандиты из гитлеровской партии не жалеют немецкий народ. Мы убеждены, что Гитлер не постесняется мобилизовать даже женщин, но всем нам ясно, что война в ближайшее время окончится поражением Германии»[238].

Поражение Германии было не за горами, к этому все шло. Советские войска наступали на Восточном фронте, союзники — на Западном. А Крымская (Ялтинская) конференция глав правительств антигитлеровской коалиции, проходившая с 4 по 11 февраля 1945 года, уже рассмотрела вопросы, связанные с окончанием войны, послевоенном устройством Европы и создании Организации Объединенных Наций, инструмента, регулирующего межгосударственные отношения.

Пока же усилия Востока и Запада были направлены на разгром гитлеровской военной машины.

На Восточном фронте советские войска уже вели бои на территории Германии. 1-я гвардейская танковая армия подходила к Мезеритцкому укрепленному району.

Командующий 1-м Белорусским фронтом Г. К. Жуков отмечал: «26 января разведка 1-й гвардейской танковой армии достигла Мезеритцкого укрепленного рубежа и захватила большую группу пленных. Из их показаний было установлено, что этот укрепленный район на многих участках еще не занят немецкими войсками, их части еще только выдвигались туда. Командование фронта приняло решение ускорить движение к Одеру главных сил фронта и попытаться с ходу захватить плацдарм на его западном берегу»[239].

«Восточный вал» — гордость фашистского рейха — начал строиться сразу же после поражения войск вермахта под Сталинградом. Уже тогда гитлеровские главари почувствовали, что возмездие рано или поздно наступит, придет в Берлин советский солдат.

Что представлял из себя этот укрепленный район — Мезеритц? Если говорить коротко, это, по сути, гигантский подземный город из бетона и стали. Походы к нему защищали «панцерверке» — долговременные железобетонные укрепления, выполненные по последнему слову техники. Это — двух-, трехэтажные сооружения, на поверхности которых имелись опускающиеся и поднимающиеся пулеметно-пушечные бронеколпаки. Толщина покрытия таких дотов доходила до 2,5 метра, бронеколпаков — до 350 миллиметров. Доты связаны общей системой ходов сообщения, они имели водоснабжение и канализацию, фильтро-вентиляционные установки. Все это нагромождение техники усилено было полевыми укреплениями и прикрывалось противотанковыми рвами, минными полями, надолбами и ежами.

Здесь немецкое командование надеялось задержать советские войска, таким образом выиграть время для укрепления обороны самого Берлина.

В штабе танковой армии собрались командиры корпусов и бригад, шел разговор о предстоящем штурме Мезеритцкого УРа. Первым докладывал начальник разведки полковник Соболев. Он детально разъяснял расположение огневой системы в укрепленном районе, говорил о трудностях, с которыми придется столкнуться передовым отрядам.

Хотя танкисты на своем пути разгромили уже не один УР, взяли не одну крепость, но понимали, что на Мезеритце могут столкнуться с такой обороной, с которой еще не имели дела. Вспоминали Курск, Ахтырку, боевые операции за Днепр, Днестр, Буг, свежи в памяти Черновцы, Коломыя, Перемышль, Сокаль. Катуков вспомнил даже линию Маннергейма, заметив при этом, что дотов там было не меньше, чем в Мезеритцком укрепленном районе.

Гетман переглянулся с комбригом Гусаковским, которому одному из первых предстояло пробовать прочность вражеской обороны, посчитал своим долгом возразить командарму, согласившись с ним в одном, что на линии Маннергейма было много огневых средств, но оборону там ломали не танки, а артиллерия и авиация при поддержке пехоты. На Мезеритце ситуация совершенно другая. Здесь основную роль будут играть танки. Если их не поддержать артиллерией, хотя бы самоходной, можно влипнуть в скверную историю. Немцы выбьют фаустпатронами танки, атака захлебнется. А это — потери людей и техники. Пример тому — Познань.

Напоминание о Познани было для Катукова вроде соли на свежую рану. Тот, кто штурмовал город-крепость, помнил, что у ее стен осталось десятка полтора машин и столько же экипажей. Но командарм, как всегда, уверенный в своих силах, сказал, как отрезал, что боев без потерь не бывает. Это известно всем. У армии — огромный опыт, она сейчас располагает достаточным вооружением. Стремительным маневром надо прорвать оборону противника, и «Восточный вал» лопнет под ударами танков и артиллерии.

Бравирование командарма несколько смутило и других командиров, а Гусаковский, вспоминая это совещание, чувствовал себя «не в своей тарелке». Но все равно настрой у всех был боевой.

Армия получила приказ на форсирование реки Одры. Началась усиленная подготовка. Для Гетмана это было самое напряженное время — только бы не отстали тылы: без горючего, боеприпасов и продовольствия не повоюешь. Тут приходится иметь дело с генералом Коньковым. Вопросы инженерного обеспечения войск помогают решать полковники Харчевин и Дынер.

В армии всегда особое внимание уделялось разведке, и на этот раз от полковника Соболева и его людей зависело многое. Разведотдел уже потерял своих прославленных разведчиков — В. Н. Подгорбунского, С. Я. Устименко, К. Я. Усанова и многих других, но тем не менее на Одре действовали группы разведчиков майора В. И. Урукова и капитана А. А. Манукяна, которые добывали сведения об обороне противника в Мезеритцком районе. Их работа была неоценимой, но им же всегда доставалась и первая пуля.

Война безжалостна была ко всем — солдату, офицеру, генералу. Недавно армия оплакивала заместителя командира 8-го гвардейского мехкорпуса полковника В. М. Горелова. Погиб он под Познанью и не от пули врага, а от пули пьяного бандита. В армии Горелова все любили. Даже Н. К. Попель, который терпеть не мог командирской самостоятельности, написал о нем такие строчки: «Невредимым прошел сотни боев, тысячи раз неустрашимо смотрел смерти в глаза. Но настигла подлая пуля в тылу, со спины. Какая нелепая гибель! Ты привык встречать врагов грудью, а тут погиб от пули бандита… За четверть века службы пришлось видеть многих людей, и знаю — вот из такого, как ты, мог вырасти большой военачальник. Все было дано: и талант, и ум, и беспредельная храбрость, и любовь окружающих, и благородство чистой души… Тайно гордился тобой, думал, далеко пойдет наш Горелов, как никто другой… Тяжело, слов нет, как тяжело»[240].

Боль утраты не утихала в душе Гетмана. Горелов был его единомышленником, а это в жизни много значит. Это он, Володя Горелов, отказался от должности командира 11-го гвардейского танкового корпуса на Сандомире, считая, что ее по праву занимал человек, в руках которого корпус всегда был управляем, как машина в руках хорошего механика.

Андрей Лаврентьевич тяжело переживал гибель друзей и товарищей по оружию. Потом, после войны, он воскрешал в памяти до мельчайших деталей эти трагические события. Об этом можно прочитать в его мемуарах, многочисленных публикациях, текстах лекций, с которыми он выступал, уже будучи ветераном-пенсионером.

Боль утраты еще усугублялась тем, что рядом не было родных и близких, кому можно излить душу. Он тосковал по матери, жене и детям. Как они там живут, в далеком Барнауле? Письма оттуда шли долго и с большим трудом находили своего адресата. Часто после боя, усталый и продрогший от холода, Андрей Лаврентьевич входил в свой домик на колесах и, прежде чем садиться ужинать, спрашивал у ординарца Селезнева, нет ли ему писем. «Пишут», — отвечал Петр Иванович. Генерал, кутаясь в свою волчью шубу, просматривал деловые документы, в обязательном порядке — армейские газеты.

Как-то, вспоминал Петр Селезнев, Гетман, читая газету «За нашу Родину», обратил внимание на стихи лейтенанта Радовицкого, которого хорошо знал. Танкист писал:

Андрей Лаврентьевич несколько раз повторил последние строчки: «Я верю — встретимся с тобой!» Селезнев понял: генерал тоскует по своей ненаглядной Ольге Ивановне.

Гетман боготворил свою жену, был предан ей, как говорится, по гроб жизни. Даже на фронте, когда все списывала война, Ольга Ивановна оставалась для него единственной женщиной на свете.

Генерал был суров к тем командирам, которые, будучи женатыми, заводили полевые романы. Некоторые из них были потом благодарны своему командиру за то, что помог сохранить семью. Женщин-военнослужащих, бросавшихся в любовный омут, называл довольно неприятным словом, бытовавшим в те годы, — «овчарками».

У Катукова была фронтовая жена, и она, конечно, подпадала под это определение, что подливало масла в огонь в личные отношения командарма со своим заместителем.

Случайно генералу, когда он еще командовал корпусом, довелось стать невольным свидетелем, как один из офицеров хвастался своими победами над «слабым полом». С Попелем по поводу этого офицера состоялся нелицеприятный разговор. Андрей Лаврентьевич настоял на том, чтобы по такому деликатному вопросу выступила армейская печать. В газете «На разгром врага» появилась статья «Разговор начистоту», в которой затрагивался вопрос об офицерской чести, о взаимоотношениях с девушками и женщинами на фронте.

Говорят, Гетман пошел дальше. Пытаясь разрешить житейские дела, он обратился с письмом к Верховному Главнокомандующему, в котором предлагал отпускать на побывку домой не только семейных военнослужащих, но и холостяков. Вот что писал в связи с этим Н. К. Попель: «А вечером Андрей Лаврентьевич показал мне листок бумаги. Это было небольшое письмо товарищу Сталину. Речь в нем шла о том, что за два года войны солдаты и офицеры очень стосковались по семьям и он, командир корпуса генерал-майор Гетман, считает, что, если обстановка не препятствует, отличившимся надо давать отпуска. Ведь гитлеровцы, у которых положение хуже нашего, ездят домой…

Вскоре пришел ответ из Наркомата обороны. В нем говорилось, что вопрос, поднятый генерал-майором Гетманом, сейчас решить нельзя. Если ему, Гетману, обстоятельства позволяют, пусть вызовет к себе жену.

Обстоятельства позволяли, но Андрей Лаврентьевич жену к себе не вызвал.

— Не о себе ведь хлопотал, — сказал он с огорчением»[241].

Трудно утверждать, что письмо к Сталину существовало в природе. Может, эту байку Николай Кириллович придумал, работая над мемуарами. Гетман — человек аккуратный, все хранил в своем архиве. О важных письмах напоминал своим адъютантам: «Сохранить!» О письме Сталину и ответе Наркомата обороны никогда не упоминал. Но о постановке вопросов об офицерской чести и об отпусках военнослужащих на побывку к семьям можно не сомневаться, это — в характере генерала.

В общем, на войне как на войне: любовь и смерть нередко идут рядом. А война между тем продолжалась.

27 января Гетман уже был в небольшом городке Пинне, откуда ушли в бой передовые отряды танковой бригады Гусаковского. По другому маршруту направлен такой же отряд из бригады Моргунова. Выбивая немцев из опорных пунктов, танкисты заняли городки Нойштадт и Болевиц, к концу дня достигли Одры в районе Альт-Тирштигеля. Здесь противник успел основательно закрепиться, поэтому переправу пришлось строить под непрерывным огнем. На западный берег Одры удалось переправить лишь небольшой отряд: мощным артиллерийским налетом немцы потопили понтоны.

Переправу пришлось искать в 6 километрах севернее Альт-Тирштигеля. Там, по донесениям разведки, было меньше вражеских войск. Тогда-то Гетман и порекомендовал Бабаджаняну отвлечь внимание противника, начать атаку силами 45-й танковой бригады в том месте, куда вышли передовые отряды, а 40-ю бригаду бросить на прорыв укреплений у Одры, чтобы обеспечить переправу. Такой маневр позволял протолкнуть через реку не только передовые отряды, но и основные силы корпуса.

Хотелось бы того или нет Катукову, но должность Гетмана — заместитель командующего — позволяла ему бывать не только у Дремова, но и Бабаджаняна.

На пути к Одре Андрей Лаврентьевич снова находился в 11-м гвардейском танковом корпусе, о чем упоминал в своих мемуарах: «Мне довелось в этот период быть вместе с командиром 11-го гвардейского танкового корпуса, помогать ему руководить боевыми действиями войск»[242].

Форсировав Одру, войска 1-й гвардейской танковой армии уверенно шли к границам Германии, не встречая на своем пути сильного сопротивления. Чувствовалось, что немцы не успели укрепить «Восточный вал» достаточным количеством войск. Об этом свидетельствует сдача ими крупного города Гнезно, важного узла коммуникаций в западных районах Польши. Мотострелковый батальон капитана В. С. Юдина, ликвидировав фаустников и пулеметные гнезда в предместьях города, расчистил путь танкистам, которые довершили разгром немецкого гарнизона, остатки которого отошли на запад.

В районе Гнезно танкисты батальона майора М. С. Пинского обнаружили немецкий аэродром с десятком самолетов. Подошедшие мотострелки помогли уничтожить аэродромную охрану и зенитную батарею. Взорвав самолеты и захватив склад с горючим, танкисты дозаправили машины и двинулись дальше.

Еще шли бои на Одре, а командование фронта уже ориентировало армию как можно быстрее выходить на рубеж Циленциг — Топкер, передовыми отрядами овладеть переправами на этой реке на фронте Кюстрин — Франкфурт[243].

Однако для выполнения этой задачи надо было еще пройти Мезеритцкий укрепленный район. На него нацелен был весь 11-й гвардейский танковый корпус. Бабаджанян принял решение сначала бросить на Мезеритц передовой отряд — бригаду Гусаковского и 1454-й самоходно-артиллерийский полк Мельникова.

О прорыве Мезеритцкого УРа писали многие командиры-танкисты, приукрашивая события настолько, насколько позволяла фантазия пишущего. Наиболее точную картину дают архивные документы, хотя они суховаты, кратки, без художественных обобщений: «Противник… был застигнут врасплох и не сумел к моменту подхода передового отряда занять своими силами оборонительный рубеж, использовать оборонительные сооружения. Командирская разведка, проведенная Гусаковским, показала, что на одной из дорог надолбы и укрепления в грунте поставлены в подготовленные для них гнезда, что через противотанковые рвы имеются оборудованные, но не взорванные мосты.

Как было впоследствии установлено (по захваченным чертежам Мезеритцкого УРа), это был путь, подготовленный для танковых частей противника, которые должны были нанести контрудар из глубины укрепленного района.

Воспользовавшись этим обстоятельством, гвардии полковник Гусаковский разобрал надолбы, очистил дорогу и по невзорванным мостам через противотанковые рвы устремился в глубь укрепленного района.

Командир танкового батальона майор Карабанов, двигаясь в авангарде передового отряда, к 23.00 29 января 1945 года ворвался в северную окраину Хохвальде.

Здесь, в узких проходах ущелий, образованных оврагами обрывистых берегов озера Хохвальде и безымянной реки, соединяющей озеро Хохвальде с озером Курзице, вспыхнул ночной встречный бой с частями боевой группы „Рейнгард“, выдвигавшейся для занятия укрепленного района и преградившей путь танковому батальону майора Карабанова.

В полуторачасовом ночном бою с частями боевой группы „Рейнгард“ танкисты еще раз доказали, что при умелом использовании танков они и в ночном бою могут драться с не меньшим успехом, чем днем.

Гвардии майор Карабанов погиб в этом бою смертью храбрых, но противник был разгромлен, путь на запад главным силам передового отряда был открыт»[244].

Смерть Алексея Карабанова потрясла многих. Вспомним, год тому назад батальоны Карабанова и Орехова оказались запертыми в Казатине. Тогда усилиями Гетмана удалось благополучно вызволить осажденных танкистов.

Ситуация повторилась. Шедшие за батальоном Карабанова основные силы 44-й гвардейской танковой бригады и самоходно-артиллерийский полк Мельникова оказались в ловушке.

Противник, опомнившись после ночного удара танкистов, закрыл надолбами проходы, стал стягивать в этот район подходившие резервы. Предстояли тяжелые бои.

После гибели Карабанова передовой отряд повел капитан Поганкин, о котором Катуков писал: «Фамилия неважная, а воюет исправно». К утру 30 января танкистам удалось прорваться в район городов Мальсув и Тауэрлинг, где они заняли круговую оборону, ожидая подхода главных сил корпуса.

Бабаджанян начал проявлять беспокойство: с комбригом Гусаковским давно не было связи, молчал и Мельников. На их поиски было направлено два самолета У-2. Один из них был подбит, другой из-за тумана и обледенения вынужден приземлиться за передним краем. Летчик вернулся только на следующий день.

Передовые отряды оторвались от основных сил корпуса на 50 километров. Узнав о том, что Гусаковский оказался в беде, генерал Гетман примчался в штаб, и первый же вопрос Бабаджаняну и Веденичеву: что с комбригом?

В штабе тоже переполох — все переживали за людей, попавших в ловушку. Только к середине дня 30 января через промежуточную станцию Гусаковскому удалось выйти на связь.

Положением Гусаковского были обеспокоены не только в штабе корпуса, но и в штабе армии. Там тоже готовились оказать «окруженцам» действенную помощь. «Было совершенно очевидно, что передо мной тот самый случай, когда промедление смерти подобно, — писал Катуков. — Можно было бы, конечно, подбросить армейские средства усиления, создать штурмовые группы, но на это потребовалось бы целых три дня. За это время противник смог бы подтянуть резервы, привести в порядок отходящие части и очистить свой тыл от бригады Гусаковского.

Я приказал основным силам 11-го корпуса двигаться по маршруту Гусаковского. Но вместе с тем создал передовой отряд, который должен был прощупать огневую систему укрепрайона, найти брешь и повести за собой корпуса, а затем, если возникнет необходимость, и всю армию. Передовой отряд, в который вошли 6-й мотоциклетный полк В. Н. Мусатова, танковый полк подполковника Ярецкого и средства усиления, возглавил полковник А. М. Соболев»[245].

Обойдя Мезеритц, 11-й гвардейский танковый корпус вступил в бой с противником в районе населенных пунктов Каиншта и Бирнбаум. Рядом наступали части 8-й гвардейской армии; и Катуков, содействуя успеху Чуйкова, всякий раз забирал то одну, то другую бригаду, ослабляя тем самым силу удара корпуса.

Отряд Соболева, сбив заслоны противника у Швибуса, уверенно шел вперед. Форсировав канал, он подошел к городку Лагов, который сдался без единого выстрела. Здесь находился лагерь французских, американских и английских военнопленных, которые, перебив охрану и фаустников, заставили власти поднять на ратуше белый флаг — знак капитуляции.

Бригада Гусаковского и самоходно-артиллерийский полк Мельникова, пройдя по маршруту Бордан — Либенау — Шпительберг — Лагов — Тауэрлинг, 1 февраля 1945 года соединились с отрядом Соболева и основными силами корпуса.

Когда все страсти улеглись, уже в более спокойной обстановке Гусаковский рассказывал Гетману о прорыве бригады через Мезеритц. Он вынужден был признать, что допустил оплошность при входе в укрепрайон — не оставил даже небольшого заслона. Этим воспользовался противник и захлопнул отряд, как в мышеловке. «Жаль Алешу Карабанова, — говорил комбриг. — Погиб нелепо. Ему, видите ли, мало было перископа, хотел видеть картину боя своими глазами. В это время по машине жахнул фаустник…»

Комбриг передал Гетману список бойцов и командиров, представленных к награждению, просил похлопотать перед Катуковым и Шалиным, чтобы ни одна фамилия не была вычеркнута из него. «Тут все герои, так и сказал — Мезеритцкий — укрепленный район, не оправдал надежд гитлеровского руководства». Его разгром позволил частям Красной Армии подойти к Одеру, захватить плацдарм и подготовиться к наступлению на Берлин.

В Ставке Гитлера — растерянность. Запаниковал и Гейнц Гудериан. Он вынужден был признать: «28 января противнику удалось создать под Любеном предместное укрепление на Одере. Мы ожидали продолжения его наступления на Заган (Жегань). Далее на север, из района Крейц (Кжиш), Шнейдемюль (Пила), русские стремились продвинуться в западном направлении к Одеру между Франкфуртом и Штеттином (Щецин), по всей вероятности, для того, чтобы создать себе условия для последующего удара на Берлин. Видя нашу слабость, маршал Жуков начал действовать еще решительнее. Удар по одерским оборонительным рубежам был нанесен 1-й и 2-й гвардейскими танковыми армиями, 8-й гвардейской, 5-й ударной и 61-й армиями. Кроме того, у противника еще оставались достаточные силы для наступления из района Накель (Накло), Бромберг (Быдгощ) в северном направлении, в тыл нашим частям, оборонявшимся на рубеже Вислы»[246].

Можно сказать, что в начале февраля 1945 года закончилась Висло-Одерская наступательная операция. Войска 1-го Белорусского фронта вышли к берегам Одера, с боем захватили плацдарм. Это уже была территория фашистского рейха. До Берлина оставалось 60–70 километров. Это расстояние можно было преодолеть за один-два танковых перехода.

Поздравляя войска с успешным завершением Висло-Одерской операции, маршал Жуков писал:

Однако значительной части сил фронта, в том числе и 1-й гвардейской танковой армии, пришлось выполнять другую задачу. Она участвовала в известной Померанской наступательной операции.

Танковая армия Катукова, пройдя более 600 километров за 18 дней и оказавшись на Одере, была еще вполне боеспособной, чтобы продолжать наступление на Берлин, что и доказано двумя последующими операциями — Померанской и Гдыньской, проведенными без пополнения ее материальной частью и личным составом, хотя, конечно, и она нуждалась в отдыхе.

После окончания любой операции — наступательной или оборонительной — штабы фронта, армии, корпуса или бригады подводят итоги, делают соответствующие выводы. На этот раз подводить итоги было некогда, после Висло-Одерской операции — снова в бой. Сделано много. Это признавала Ставка, командующие фронтами и армиями. Командующий 1-м Белорусским фронтом Г. К. Жуков считал Висло-Одерскую операцию классической. Наверно, для этого у него были все основания: размах и темпы этой операции определяли сроки окончательного и полного разгрома сил вермахта.

Успехи советских войск вынуждены были признать и германские генералы. Один из них — Ф. Меллентин — писал: «…русское наступление развивалось с невиданной силой и стремительностью. Было ясно, что Верховное Главнокомандование полностью овладело техникой организации наступления огромных механизированных армий… Невозможно описать всего, что произошло между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года. Европа не знала ничего подобного со времени гибели Римской империи»[248].

Теперь Ставка повернула 1-ю гвардейскую танковую армию на север, северо-восток. Это связано было с рядом обстоятельств: германское командование начало стягивать к Одеру достаточно большие силы, которые могли противостоять наступающим армиям советских фронтов. Опасность исходила и из Померанской провинции, где еще находилась крупная группа армий «Висла», насчитывавшая 25 пехотных и 8 танковых дивизий. Она могла нанести удар по флангам 1-го и 2-го Белорусских фронтов, последствия которого могли быть непредсказуемы.

По признанию Гудериана, войска вермахта должны были срезать клин, вбитый в немецкую оборону между Франкфуртом-на-Одере и Кюстрином, нанести удар из Померании, чтобы сохранить связь с Западной Пруссией. Конечно, преследовалась и другая цель — выиграть время для укрепления обороны рейха и закончить переговоры с западными странами.

В связи с возрастающей опасностью из Восточной Пруссии Г. К. Жуков попросил Верховного Главнокомандующего ускорить наступление 2-го Белорусского фронта К. К. Рокоссовского, а командующего 1-м Украинским фронтом И. С. Конева — как можно быстрее выйти на реку Одер[249].

2 февраля 1945 года командарм Катуков получил шифротелеграмму Жукова о сдаче своего участка фронта соседним частям и выводе армии в район Фридеберга, Берлинхена и Лансберга. Командующий фронтом, ставя задачу танкистам, давал оценку фронтовой обстановке: «Противник, не имея перед 1-м Белорусским фронтом крупных ударных группировок, а также сплошного фронта обороны, пытается решить боевую задачу активными действиями. По предварительным данным, противник снял с Западного фронта 4 танковые дивизии и 5–6 пехотных дивизий и перебросил их на Восточный фронт. Одновременно перебросил части из Прибалтики и Восточной Пруссии, намереваясь прикрыть Померанию, не допустить наши войска в Штеттин и выход их в бухту Померанская»[250].

Перед фронтом стояла задача: в ближайшие шесть дней активными боевыми действиями закрепить достигнутый успех, подтянуть отставшие части, пополнить запасы, стремительным броском взять Берлин.

Только так, а не иначе, в феврале 1945 года рассматривался в войсках вопрос о дальнейшем наступлении. Взять Берлин — и конец войне. Командующий 8-й гвардейской армией В. Я. Чуйков даже после войны утверждал: «Берлином можно было овладеть уже в феврале. А это, естественно, приблизило бы окончание войны»[251].

Конечно, было и другое мнение. Вот что писал по этому поводу С. М. Штеменко, работавший в то время в Генеральном штабе, причастный к разработке многих наступательных операций: «В феврале 1945 года войска вышли на Одер и до Берлина оставалось 70 километров, однако мы простояли там до апреля потому, что тылы отстали и все средства обеспечения были отданы 2-му Белорусскому фронту и правому крылу 1-го Белорусского фронта. На них из Померании яростно наседал противник, и до разгрома его нечего было думать о наступлении на Берлин»[252].

Итак, целесообразность наступления на Берлин в феврале 1945 года отпала сама по себе. Основное внимание было обращено на Восточную Померанию.

Части 1-й гвардейской танковой армии, переброшенные на западный берег Одера, возвращались назад. Такой маневр был непонятен многим командирам. Даже Гусаковский, не раз побывавший в серьезных фронтовых передрягах, жаловался Гетману: столько сил затрачено на то, чтобы захватить плацдарм на этой трижды проклятой реке, а теперь мы, как раки, пятимся назад.

Андрей Лаврентьевич и сам поначалу был сторонником удара на Берлин, но, разобравшись в обстановке, понял, что командующий фронтом Жуков не случайно хлопотал об ускорении наступления 2-го Белорусского фронта, указывал на опасность, исходящую из Померании.

Находясь в бригадах, приходилось растолковывать командному составу причины изменения направления предстоящего наступления. Даже о серьезных вещах он всегда рассуждал с украинским юморком: «Смекайте: ця чертова дитина, Гиммлер, может нас больно стукнуть с тыла, а вот накрутим ему хвоста, сразу легче станет».

После войны, уже без юмора, Гетман писал: «До начала Берлинской операции было необходимо разгромить сильную вражескую группировку в Восточной Померании, предназначавшуюся для удара во фланг и тыл 1-му Белорусскому фронту».

Войска готовились переправиться через Варту, которую форсировали раньше, чтобы взять курс на север и северо-восток, к Балтийскому морю. 3 февраля 1945 года Катуков подписывает приказ: «Войскам армии провести переправу в ночь с 3 на 4 февраля 1945 года…

Начальником переправы назначаю моего заместителя генерал-лейтенанта танковых войск Гетмана, техническим руководителем — начальника инженерных войск армии полковника Харчевина.

Командирам частей немедленно выслать своих представителей для связи и отрегулирования вопросов, связанных с подготовкой частей к переправе.

Силам противовоздушной обороны оставаться на переправе до конца прохода армии»[253].

Последнее время Гетман больше занимался административными, нежели оперативными, вопросами, тем не менее они его не тяготили: армия выполняла поставленные перед ней задачи. Перегруппировка войск всегда требовала полной отдачи как физических, так и моральных сил. Если случались срывы, Катуков взрывался и разносил всех в пух и прах.

При переправе войск через Варту штаб фронта выдал информацию: в районе Центох имеется мост грузоподъемностью в 60 тонн. Приняв это к сведению, командарм направил свои корпуса двумя маршрутами — на Центох и Герлахсталь.

Оказалось, что моста в указанном месте не существует, есть переправа только через небольшую речку Нитца при впадении ее в Варту. Первой к Центоху подошла бригада полковника И. Н. Бойко. Не обнаружив моста, Иван Никифорович доложил об этом Катукову, но не стал ждать, пока будут наведены понтоны. Артиллерию и минометы переправил по льду у местечка Борков, а танки повернул на Герлахсталь.

Переправа у Герлахсталя была наведена только к ночи 4 февраля, что задержало армию на целые сутки. Прибывший на переправу Катуков гремел на всю округу, грозился Гетмана и Харчевина отдать под трибунал, хотя вины в том, что случилось, их не было: свое недовольство следовало выражать в адрес штаба фронта. Командарм успокоился только тогда, когда армия вышла в район Берлинхена, Карцига, Лансберга, Фридебурга и стала приводить себя в порядок после марша.

Получив приказ о передислокации войск в выжидательный район, Катуков опасался, что командующий фронтом немедленно бросит армию в бой, и промедление для него самого грозило большими неприятностями: Конев тоже был крутой мужик. События же развивались по другому сценарию. Наступление на Берлин было отменено, и армия получила возможность более обстоятельно подготовиться к наступлению в Померании. Для Гетмана это была возможность уйти из-под опеки Катукова и пообщаться с бойцами и командирами своего родного корпуса.

На заключительном этапе войны командование фронта стало больше уделять внимания организации войск при ведении боев за крупные города Германии, рассылало указания по штабам армий и корпусов. Это диктовалось тем, что по мере продвижения Красной Армии в глубь Германии сопротивление вермахта усиливалось с каждым днем. В одном из таких указаний говорилось: «Обороняя крупный город, противник распределяет войска по зонам, по районам и по объектам, что обеспечивает ему глубокое эшелонирование средств и сил для последовательного сопротивления»[254].

В «указаниях» давались разъяснения о том, как противник использует огневые средства в каждой зоне обороны, рекомендовалось использовать трофейное оружие, в частности фаустпатроны, которые с успехом пробивают не только броню, но и каменные стены.

Был по этому поводу и приказ Катукова: «Указания Военного совета 1 БФ немедленно изучить со всем офицерским составом соединений частей и штабов, положить в основу подготовки войск и ведения наступательного боя в крупном городе.

В ходе подготовки войск широко использовать опыт, накопившийся у генералов и офицеров в боях за города Казатин, Бердичев, Жмеринку, Черновцы, Станислав, Ярослав, Перемышль, а также учесть все ошибки, допускавшиеся в боях за эти города»[255].

Вооружившись «указаниями» штаба фронта и штаба армии, Гетман гонял свой «виллис» по корпусам и бригадам, готовя войска к наступлению. Для него важно было не только познакомить командиров с предписаниями штабов по ведению боевых действий в городах Германии, в первую очередь его интересовало состояние машинного парка — танков, САУ, бронетранспортеров, грузовиков, тракторов. Кроме техники, были еще средства связи и переправы, химическая защита и санитарное обеспечение.

Механизм жизнедеятельности армии, а уж тем более танковой, весьма сложный, и большинство вопросов командиры корпусов и бригад решают не с командармом, а с его заместителями и начальниками служб.

В 1-й гвардейской танковой армии это были генералы А. Л. Гетман, А. Н. Слышкин, В. Ф. Коньков, полковники Ф. П. Харчевин, П. Г. Дынер, Г. И. Захаров, другие управленцы. Это им приходилось в любую погоду, днем и ночью организовывать доставку на передовую боеприпасов, продуктов питания, эвакуировать на СПАМ подбитую технику, обеспечивать войска связью, средствами переправы, отправлять в медсанбаты и госпитали раненых.

В записках генерала Гетмана можно прочитать такие строки: «Мы работали не во имя наград — орденов и медалей, а во имя победы»[256].

Все это так, но всякий труд, в том числе и воинский, оценивался по достоинству, солдаты, офицеры и генералы награждались орденами и медалями. За Висло-Одерскую операцию, например, в 1-й гвардейской танковой армии было награждено 6317 человек, а 21 наиболее отличившемуся воину было присвоено звание Героя Советского Союза.

Победа всегда достигалась немалым трудом и огромными жертвами. К бытовавшему мнению — война без жертв не бывает — Андрей Лаврентьевич относился критически и старался свести их к минимуму. Большие потери в людях и технике бывают только в том случае, если войска плохо оснащены и плохо подготовлены к ведению боевых действий. Поэтому на первое место он ставил эти два важных условия — оснащение и подготовку.

Уже было известно, что 2-й Белорусский фронт приостановил наступление и перешел к обороне, отсюда следовало ожидать, что противник бросит и против 1-го Белорусского фронта значительные силы. В зоне обороны Померанского вала находились пехотные дивизии «Дебериц», «Адмирал Дёниц», 7-я танковая дивизия СС «Гольштейн», охранные и штурмовые батальоны. Да и сам Померанский вал — трудное препятствие, глубина только его первой полосы обороны составляла 4–5 километров. Притом надо было иметь в виду, что в этом районе полно озер, небольших речек, болот, межозерных дефиле — узких проходов.

Об этом должны были знать не только командиры корпусов, бригад и полков, но и командиры танковых экипажей. На это и нацеливал Гетман командный состав частей, в которых он бывал в эти дни.

Андрей Лаврентьевич обращал внимание командного состава и на то, что немцы стали менять свою тактику танковых атак. Если раньше они били по нашим войскам крупными силами, то теперь стали действовать небольшими группами по 5–10 машин, предпочитая атаковать из засад.

Новой техники и оружия германские заводы в конце войны не успели выпустить, но немецкие войска все чаще стали применять на фронте фаустпатроны и офенроры, довольно действенное оружие. Дистанция огня фаустпатрона составляла 30 метров, офенрора — 100. От фаустпатронов наши войска, особенно танковые, несли большие потери. Об этом говорит статистика: 1-я танковая армия потеряла в 1944 году 4 танка, за январь — февраль 1945 года — уже 16 танков, в марте — 30 танков.

При наступлении борьба с фаустниками была главной задачей передовых отрядов и разведки. Фронтовые газеты старались проинформировать армейские подразделения об использовании немцами в обороне фаустпатронов и офенроров, давали разъяснение по их устройству и применению. Газета «За нашу Родину» писала: «За последнее время воины наших подразделений встретились с „новинкой“ немецкого оружия — фаустпатронами. Много надежд фашисты возлагали на это оружие. Но фаустпатроны не могли приостановить стремительности наступления Красной Армии. Враг под нажимом наших войск, неся большие потери, вынужден был бросать большое количество техники, в том числе и фаустпатронов».

Последние наступательные операции всему миру показали возросшую силу и мощь Красной Армии, хотя германское командование по-прежнему считало, что успехи советских войск обеспечиваются за счет использования больших масс танков. В общем-то, это так. Гитлер уже не мог противопоставить нашим танковым соединениям равноценную силу, однако приказал сформировать танкоистребительную дивизию, надеясь, что она сыграет решающую роль в обороне границ рейха.

«Танковый Бог» Гудериан с едким сарказмом писал об этой дивизии: «Название этого нового соединения звучало красиво и многообещающе. Но больше ничего не было. В действительности же это соединение должно было состоять из рот самокатчиков под командованием храбрых лейтенантов; вооруженные фаустпатронами расчеты этих рот должны были уничтожать Т-34 и тяжелые русские танки. Дивизия вводилась в бой поротно. Жалко было храбрых солдат»[257].

Сроки наступления 1-й гвардейской танковой армии были определены заранее. 1 марта 1945 года она вводилась в бой и шла в полосе 3-й ударной армии генерала Н. П. Симоняка. Тут же, только левее, входила в прорыв 2-я гвардейская танковая армия генерала С. И. Богданова. В прорыве немецкой линии обороны участвовала и 1-я армия Войска Польского. Авиационное прикрытие обеспечивали 198-я штурмовая и 278-я истребительная авиационные дивизии.

Командующий фронтом Г. К. Жуков, как всегда, возлагал большие надежды на 1-ю гвардейскую танковую армию, которая победоносно шла к своей цели — окончанию Великой Отечественной войны. За два года своего существования она провела десятки наступательных и оборонительных операций. Годовщина создания армии совпадала с днем 23 февраля. А это, как известно, день создания Советских Вооруженных Сил.

В этот день по армии был зачитан приказ:

Торжества по случаю годовщины прошли, и армия ушла в бой. 1 марта она уже была на исходных позициях. Порядок ввода войск в прорыв был определен приказом от 26 февраля 1945 года. Корпуса должны идти по четырем маршрутам за 3-й ударной армией, а «к моменту овладения пехотой рубежа железной дороги на участке Хайсендорш — Реетц вступают в бой, а на рубеже Клайн-Шпигель — Фалькенвальде обгоняют пехоту и продолжают наступление в северном направлении»[259].

Сразу же после 45-минутной артиллерийской подготовки армия Симоняка пошла в бой, пехота прорвала первую линию обороны, но углубилась всего на 1,5–2 километра. Для допрорыва обороны противника надо было вводить передовые отряды танковой армии. От танкового корпуса пошла бригада Гусаковского, от механизированного — Темника.

Погода была скверная и никак не благоприятствовала наступлению. Прошли дожди, снег начал обильно таять, превращая дороги в сплошное месиво. Собственно, и дорог-то на север практически не было. В полосе ввода армии в бой имелось одно шоссе, но и оно на отдельных участках, как и другие проселочные дороги, было заминировано.

Стало ясно, что вести армию по четырем маршрутам не удастся, и Катуков отдал приказ наступать по шоссе Реетц — Неренберг. По шоссе шли и главные силы армии Богданова. Стали образовываться пробки глубиной на несколько десятков километров. Теперь нечего было думать о темпах наступления, определенных приказом в 45–50 километров.

И тем не менее, даже двигаясь со скоростью 10 километров в сутки, Темник завязал бой за городок Гросс-Зее, а Гусаковский — за Неренберг.

На следующий день скорость движения войск увеличилась, и в бой вступали основные силы армии. К утру 3 марта оборона противника на кольбергском направлении была прорвана, и танки Катукова, а левее Богданова уверенно прорывались к Балтийскому морю.

В коридоры, пробиваемые пехотой армии Симоняка, словно потоки воды, неслись танки, сокрушая все на своем пути. Впереди, как и с начала наступления, шли передовые отряды Гусаковского и Темника. С передовыми отрядами шел Гетман со своим «маленьким штабом», который корректировал действия бригад, идущих в авангарде, армейской разведки и ударных групп, а точнее — штурмовых батальонов, созданных для борьбы с танками противника и фаустниками.

Пали первые города: Гросс-Зее, Неренберг, Цульцефиц и Зенгерин. Разгромленные немецкие части отходили в северо-западном направлении на Драмбург.

Гитлер сместил командующего группой армий «Висла» генерал-полковника Зеппа Дитриха и назначил на его место рейхсфюрера Гиммлера, надеясь таким образом изменить ситуацию в Померании. Гиммлер сразу же бросил на передовую войска, находившиеся в резерве: 28-ю легкую пехотную дивизию СС «Бельгийскую», 402-ю запасную дивизию, 7-ю танковую дивизию СС «Гольштейн», 11-ю мотодивизию СС «Нордланд», пехотную дивизию СС «Карл Великий» и другие соединения.

Только вряд ли рейхсфюрер даже такими радикальными мерами мог что-либо изменить на фронте. Усилил давление на немцев 2-й Белорусский фронт Рокоссовского. Его войска начали бои за Кёзлин, 2-я танковая бригада успешно продвигалась к Наугарду и Коммину.

Катуков нацелил 8-й гвардейский мехкорпус на захват Драмбурга, Бальгарда и Керлина, 11-му гвардейскому танковому приказал занять Кольберг, Трептов, Гросс-Естин, где перейти к обороне и быть в готовности отразить удары противника с запада![260]

Такое массовое передвижение войск в узких дебиле снова привело к пробкам. Наши войска шли на север, в обратном направлении двигались колонны пленных и группы беженцев. Гетман посылал своих людей, требуя от них любой ценой освободить дороги, чтобы можно было протолкнуть вперед машины с боеприпасами, горючим и продовольствием для ушедших вперед бригад Гусаковского и Темника.

В этой сутолоке сначала Гетман нарвался на Катукова, затем и Бабаджанян, который тоже пробовал бороться с пробками. Но тоже безуспешно. Каждый из них поочередно получил взбучку.

На одной из фронтовых дорог Бабаджанян жаловался Андрею Лаврентьевичу, что незаслуженно получил от командарма нагоняй. «Я ведь хотел как лучше, — говорил он с раздражением. — Не вмешайся я тогда, основные силы корпуса простояли бы несколько часов». Гетман только улыбнулся, пооткровенничал, что и ему тоже досталось.

Уже после войны Бабаджанян написал: «Мы с Гаркушей (заместителем командира корпуса. — В. П.) выбились из сил, а тут, как на грех, еще и наскочили на командарма М. Е. Катукова, который с начальником оперативного отдела полковником М. Т. Никитиным пробивался сквозь заторы на север, поближе к действующим частям.

— Тебе, Армо, надо руководить боем своих передовых бригад, а не с пробками воевать! — строго выговорил мне командарм.

Я не стал возражать, Катуков был прав: несмотря ни на что, командиру следует точно определять, где он нужнее, и находиться именно там. Надо уметь и в условиях боя расчетливо распределять обязанности между собой, своими заместителями и помощниками, а не хвататься сгоряча за все самому»[261].

Наступление продолжалось. 4 марта 1945 года Москва салютовала войскам 1-го Белорусского фронта и 1-й армии Войска Польского, прорвавшим оборону немцев и захватившим ряд городов в Померании, двадцатью артиллерийскими залпами.

А тем временем передовые отряды 1-й гвардейской танковой армии подходили к Кольбергу. Достигнув таким образом берегов Балтийского моря, Бабаджанян пытался взять город с ходу, но атака бригад Моргунова и Смирнова захлебнулась. Только после полной блокады город сдался. Полковник Смирнов направил в штаб армии бутылку морской воды, своеобразный рапорт о взятии Кольберга.

Зажатые с запада войсками 2-го Белорусского фронта, а с юга войсками 1-го Белорусского и 1-й армией Войска Польского, разгромленные дивизии группы армий «Висла» отступали, пробиваясь на запад, надеясь вырваться из окружения.

Чтобы добить отступавшие немецкие войска, Катуков бросил в бой даже свой резерв — 64-ю танковую бригаду под командованием полковника К. Н. Бойко.

Хотя разгром немцев был полный, в Померании еще немало оставалось так называемых «блуждающих котлов», которые оказывали яростное сопротивление. Их добивали шедшие за танками стрелковые части.

Для ускорения разгрома остатков немецких частей на побережье Балтийского моря Ставка Верховного Главнокомандования решила подчинить 1-ю гвардейскую танковую армию 2-му Белорусскому фронту. Трудно сказать, как удалось Рокоссовскому уломать Сталина, чтобы заполучить танковую армию. Жуков скуповат, войсками не разбрасывался, тут же позвонил по ВЧ и предупредил: «Армия должна быть возвращена точно в таком же составе, в каком она к вам уходит, — писал Рокоссовский. — Я обещал, но, в свою очередь, попросил, чтобы армия нам была выделена боеспособной…»[262]

Шифротелеграмму о переподчинении армии Катуков получил 6 марта, а следом и приказ Рокоссовского, гласивший: «1-й ГТА 9.03.45 главными силами выйти на рубеж частей 13-й армии в район Лупов, Рексен, Гловец, Бандзехов, быть в готовности с утра 10.03.45 развить удар в направлении Лауенбург — Нойштадт. Передовыми отрядами к исходу дня 9.03.45 захватить переправы через канал Бренкенхоф на участке Лауенбург— Адмиг — Фреест»[263].

На основании приказа штаба фронта Катуков издал свой приказ по армии, а контроль за его исполнением ложился на генерала Гетмана. Армия еще не была готова к повороту на восток и зачистке побережья Балтийского моря, как на нее обрушился удар 10-го армейского корпуса СС, потесненного войсками 2-го Белорусского фронта, пробивающегося на запад. Немцам удалось сбить заслоны частей 8-го мехкорпуса Дремова и захватить ряд небольших городков.

В результате прорыва немцев 11-й танковый корпус оказался отрезанным от главных сил армии и фронта. Ликвидацией прорыва пришлось заниматься помощнику командующего генералу Гетману. Он спланировал операцию так, что вскоре была разгромлена немецкая корпусная группа «Теттау», а затем и весь 10-й армейский корпус СС. К его разгрому подключились войска 8-го мехкорпуса, 134-го стрелкового корпуса и части 1-й армии Войска Польского.

Только после ликвидации этой опасности армия сдала свой рубеж у Кольберга частям 1-й армии Войска Польского и повернула на восток. Передовые отряды — правый 11-го гвардейского танкового корпуса, левый 8-го гвардейского механизированного корпуса — продвигались настолько быстро, что немцы не успевали взрывать мосты на пути их движения.

Мост на реке Леба удалось захватить 8 марта, с каналом Бренкенхоф тоже особых проблем не возникло, Гусаковский начал переправлять свою технику в районе Каролиенталь. На несколько часов задержался Темник со своими войсками: мост на Лебе в районе Цаценов, где он переправлялся, был взорван. Пришлось воспользоваться подручными средствами. К ночи танкисты и мотострелки достигли района Виттинциг.

На мосту через Лебу Андрей Лаврентьевич встретился с командиром 6-го мотоциклетного отряда Валентином Мусатовым, спросил о потерях, пообещав, если надо, укрепить его силы несколькими танками и самоходками. Потери оказались невелики, в основном — в личном составе. Отряд прикрывал легкий артиллерийский полк.

На пути к Лебе передовым отрядам и разведке, рассказывал Мусатов, пришлось вести бои в основном с остатками войск из 7-й танковой дивизии СС, из дивизий «Карл Великий» и «Полицай». Попадались фольксштурмовские подразделения. Этих едва прижмешь, кричат: «Гитлер капут!» — и поднимают руки. Эсэсовцы, правда, дерутся до последнего в связи с тем, что остатки немецких частей пробивались к морским портам Данцигу и Гдыни, надеясь таким образом уйти в Германию. Гетман поставил Мусатову задачу: перекрыть им все пути отступления.

Прощаясь, полковник вытащил из полевой сумки несколько листков с допросами пленных и попросил передать их члену Военного совета Попелю. Он такие вещи собирает и использует в своей повседневной работе.

Разведчик устремился вдогонку за своими отчаянными и смелыми ребятами, выполнявшими для армии важную и нужную работу — пробивали дорогу. Это о них, храбрых и дерзких, писал в эти дни фронтовой поэт:

Гетман так и остался стоять на мосту, держа в руках исписанные листки бумаги. Мимо брела колонна пленных с опущенными головами. Сейчас их полно на фронтовых дорогах, многие рады такому концу: все-таки живы остались. За несколько дней боев только 11-й гвардейский танковый корпус взял в плен 2015 солдат и офицеров, уничтожил 5066. Захвачено много оружия, техники, складов с военным имуществом[264].

Прежде чем пересечь мост, Андрей Лаврентьевич прочитал листки, переданные Мусатовым. Записи велись второпях, но почерк был сносный, разборчивый. В показаниях некоего Генриха Майера говорилось: «Настроение немецкой армии отчаянное. Особенно оно ухудшилось с началом русского наступления в направлении Гдыни и Данцига. Солдаты понимают, что дальнейшее ведение Германией войны является безумным. Мы потеряли уже часть Германии, мы не имеем резервов и не в состоянии остановить наступление русских на всех фронтах. Наши заводы большей частью уничтожены, мы не в состоянии восполнить потери в военной технике даже на 50 процентов. Особенно мы имеем огромные затруднения в бензине. Этим и следует объяснить бездействие немецкой авиации. За последние полгода много квалифицированных моряков было послано в пехоту. Восточные и южные города Германии забиты беженцами, отходящими из Восточной Пруссии и других областей, занятых русскими. Беженцы объясняют свой уход из городов и сел тем, что они боятся расстрелов со стороны русских, т. к. немецкая пропаганда распространяла слухи, что русские убивают пленных жителей и сносят с лица земли города и села. Последние два месяца нам не разрешалось оставлять казармы. Я это объясняю тем, что командование не желает, чтобы мы видели толпы беженцев и не знали, в каких ужасных условиях они живут»[265].

Таких записей на листках было много, и Андрей Лаврентьевич остановился еще на одном — показаниях пленного эсэсовца из 7-й танковой дивизии Петера Вена: «Настроение солдат плохое, солдаты устали от войны. Сейчас не редкость, когда солдаты ругают Гитлера и национал-социалистскую партию. За малейшее нарушение дисциплины и за разговоры, направленные против существующего строя, солдаты предаются суду военного трибунала. За февраль в 1-м танковом полку 7-й дивизии было вынесено 18 приговоров, из них 9 смертных. Солдаты не верят больше немецкой пропаганде. Разговоры о тайном оружии встречаются смехом. Сейчас солдат не интересует, чем кончится война, лишь бы она скорее кончилась»[266].

Генерал положил листки в полевую сумку, надеясь при случае передать их Попелю. «Виллис» тронулся и медленно пошел по мосту, пересекая не столь полноводную Лабу. Находясь под впечатлением от прочитанных признаний пленных, Гетман подумал про себя: «Давно ли такие, как эти Майер и Вен, кричали: „Хайль Гитлер!“, теперь начинают прозревать, даже несмотря на „запудренные“ мозги геббельсовской пропагандой. Недаром говорят: как аукнется, так и откликнется».

Танковая армия двигалась к Нойштадту. В походе Гетман узнал, что гарнизон города Леба разгромлен отрядом полковника Мусатова, теперь отряд пробивается в направлении города Рибен.

Бои за Нойштадт длились несколько дней. Город был важным опорным пунктом противника, прикрывал дальние подступы к порту Гдыня. На его улицах были сооружены баррикады, устроены завалы, каждый дом приспособлен для ведения огня.

И все же город пал под комбинированными ударами танковых и стрелковых частей. На улицах захвачено 15 танков и СУ, 500 автомашин, 7 тяжелых орудий, а также 250 солдат и офицеров[267].

При выходе передовых отрядов танковой армии в район Рутцау — Путциг покончено было со всеми опорными пунктами противника, а его группировка, оказывавшая упорное сопротивление, рассечена на две части.

Об успехах войск Гетман направил в штаб короткое донесение и направился дальше. В донесении он, конечно, не указывал, что Нойштадт и другие города пали под ударами войск, которыми он руководил. Но Попель все же вынужден был признать, что «11 марта Андрей Лаврентьевич Гетман, двигавшийся вместе с передовыми отрядами армии, доложил, что после упорных боев во взаимодействии с 19-й армией взяты Лауенберг и Нойштадт, захвачены большие трофеи»[268].

Есть основание полагать, что захватом Гдыни тоже руководил Гетман, а не Катуков. Командарм осуществлял лишь общее руководство. Сошлемся опять же на того же члена Военного совета Попеля, который, как и Катуков, не благоволил к Андрею Лаврентьевичу. В своих мемуарах отметил: «Наступление на Гдыню с севера вели части под руководством генерала А. Л. Гетмана. Шесть дней они прогрызали оборону противника»[269].

Здесь не столько важно признание Попеля, важно другое — сам Гетман умолчал в своих мемуарах о том, что руководил боями в Померании. Почему?

Ответ на этот вопрос так никто и не дал — ни командиры бригад, ни командиры корпусов. А его надо искать в том же письме Андрея Лаврентьевича писателю Гарину: «…будучи первым заместителем… уезжал в войска и там руководил боем, помогал командирам опытом, советом, а если надо — вмешательством. А начальство было далековато от места боевых действий…»

Было ясно, что отступающие немецкие войска ринутся в порты, чтобы эвакуироваться на морских судах, в противном случае всех их ждет плен.

Вначале некоторые немецкие части пытались уйти морем из района Путциг, но тут им преградили путь танки. Когда комбриг 40-й танковой бригады полковник Смирнов доложил Гетману о том, что немцы отходят к Путцигу и собираются удирать на кораблях, Андрей Лаврентьевич связался с Бабаджаняном и предложил из бригады Смирнова, поскольку она была ближе других частей к косе Путцигер — Нерунг, выделить небольшой отряд для зачистки побережья.

На косу был послан отряд 40-й бригады в составе 5 танков, 2 батарей 350-го легкого артполка, инженерная рота и взвод автоматчиков. Порядок был наведен быстро. У немцев не осталось никаких шансов уйти ни морем, ни по суше.

С захватом Путцига было завершено окружение данцигско-гдынской группировки противника. Начались бои за Гдыню.

20 марта 1945 года Военный совет 2-го Белорусского фронта принял обращение к личному составу, призывая как можно скорее закончить разгром гитлеровских войск на Балтийском побережье. В обращении говорилось:

Обращение Военного совета фронта гвардейцы-танкисты восприняли как свою главную боевую задачу. К захвату приморских городов готовились основательно, по-гвардейски. Пока в порядок приводилась техника, разведчики добывали необходимую информацию о Гдынском укрепленном районе. Такая информация добывалась разными путями: непосредственной отправкой разведгрупп в тыл врага, через членов подпольных патриотических организаций, выходивших на связь с наступающими советскими войсками.

Например, командир 8-го мехкорпуса генерал Дремов получил от польской девушки-подпольщицы топографическую карту с нанесенными на ней железобетонными укреплениями города Гдыни[271].

Стараясь усилить удар по городу, 17 марта Катуков перебросил 11-й гвардейский танковый корпус на правый фланг армии, поставив Бабаджаняну задачу: во взаимодействии с частями 8-го мехкорпуса и 134-м стрелковым корпусом, наступая из района Глодовкен в направлении Биркенберг — Клайн-Катц, ударом с юга овладеть городом Гдыней[272].

Многое, как и прежде, зависело от действий передовых отрядов, которые действовали впереди корпусов армии. И на этот раз их тоже было два: № 1 (командир полковник В. И. Земляков), в его отряд входила 19-я самоходно-артиллерийская бригада, усиленная 1430-м артиллерийским полком, инженерным и понтонно-мостовым батальонами; № 2 (командир — полковник В. Н. Мусатов) — 6-й мотоциклетный полк, усиленный 1170-м артиллерийским полком, инженерным и понтонным батальонами.

Перед наступлением Гетман снова встретился с командирами передовых отрядов, чтобы проинформировать их о фронтовой обстановке. Именно этим командирам предстояло проложить «тропинку» для главных сил армии, преодолеть три оборонительных рубежа, прикрывавших город. Были сверены карты, на которые отмечены основные огневые точки каждой оборонительной полосы. Генерал предупредил Землякова и Мусатова о том, что их отряды могут подвергнуться обстрелу корабельной артиллерии: в порту находятся корабли «Шлизен», «Шер», две флотилии тральщиков и 8 подводных лодок[273].

Гетман пожелал командирам удачи и выразил надежду на новую встречу уже в освобожденной Гдыни.

Штурм крепости начался 19 марта и продолжался восемь дней. Всю неделю лил, не переставая, дождь. Войска с огромным трудом продвигались вперед по бездорожью. Единственная шоссейная дорога, проходившая северо-западнее Гдыни, была забита транспортом, так что матушке-пехоте досталось больше, чем кому бы то ни было.

Нелегко давался каждый оборонительный рубеж.

С подходом 134-го, а затем и 40-го стрелковых корпусов бои приняли еще более ожесточенный характер. Танки придавались пехоте, делался рывок вперед, и так каждый раз, шаг за шагом, штурмовые группы продвигались вперед. Город был в полукольце, огонь по нему продолжался с нарастающей силой. За ходом боев в Померании следила вся страна. В эти дни поэт Михаил Матусовский написал такие строки:

Запертые в крепости немцы отчаянно сопротивлялись. По наступающим советским войскам била корабельная артиллерия и форты береговой обороны. Эти обстрелы мешали развертыванию общего штурма. Вмешался командующий 2-м Белорусским фронтом Рокоссовский. Вначале он планировал организовать контрбатарейную борьбу, создав специальную группу дальнобойной артиллерии. «Но ей почти не пришлось стрелять по морским целям, — писал Константин Константинович. — Все решили летчики воздушной армии Вершинина. Бомбардировщики и штурмовики нанесли такой удар по кораблям, что они поспешно покинули бухту»[274].

Судьба Гдыни была решена. После ухода кораблей была разгромлена и береговая артиллерия немцев, что значительно облегчило прорыв внешнего обвода Гдыньского укрепленного района. 26 марта 1945 года танки завязали бои на улицах и площадях города. Первым ворвался батальон майора Б. П. Иванова. Вскоре артиллерия перенесла огонь на портовые сооружения, и гитлеровцы заметались в панике. Спаслись только те, кто успел еще раньше добраться до кораблей.

Следом за падением Гдыни пал и Данциг.

Победа была добыта нелегким трудом солдат и офицеров. И цена ей немалая. У Нойштадта, Кольберга, Путцига, Гдыни и Гданьска остались могилы бойцов 1-й гвардейской танковой армии. В боях в Померании погиб и ветеран армии Герой Советского Союза майор Ф. П. Боридько.

В Гдыни командиры передовых отрядов Мусатов и Земляков разыскали Гетмана, поздравили с победой. Ведь именно он, генерал Гетман, был организатором действий не только передовых отрядов, но и главных сил корпусов — танкового и механизированного. А вскоре и Андрей Лаврентьевич поздравлял боевых командиров: Мусатову и Землякову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Померанская наступательная операция завершилась, в ней 1-я гвардейская танковая армия сыграла значительную, роль, разгромив несколько соединений противника. В течение 26 дней она не выходила из боя, прошла более 800 километров, в постоянных столкновениях с противником захватила и уничтожила около 45 тысяч солдат и офицеров, 202 танка и штурмовых орудия, 925 орудий других калибров и минометов, 135 бронетранспортеров и бронемашин, 6820 автомашин, 56 самолетов и много другой боевой техники, вооружения и военного имущества[275].

В ходе боев армия освободила более 1000 человек военнопленных из различных лагерей, расположенных на территории Померании.

Разгром померанской группировки «Висла» еще не означал конца войны, но значительно приблизил к окончательной победе. Вермахт еще сопротивлялся, хотя и нес большие потери.

1-я гвардейская танковая армия возвращалась в состав 1-го Белорусского фронта. Уже поступил приказ в ночь с 26 на 27 марта сдать занимаемые позиции частям 19-й армии и к 31 марта прибыть в район Лансберга. Боевую матчасть — танки, САУ и артиллерию — предписывалось перевезти по железной дороге, колесный транспорт шел к месту сосредоточения своим ходом.

Командарм со штабом уехал в район новой дислокации армии сразу же по окончании боев, оставил в Гдыни своего заместителя генерала Гетмана, приказал проследить за отправкой всех эшелонов с техникой и последней автоколонны с военными грузами.

Четыре дня провел Андрей Лаврентьевич на железной дороге, отправляя эшелон за эшелоном. Работа была закончена в сжатые сроки — 30 марта ушел последний эшелон, 31 марта — последняя колонна грузовиков. С ней уехал и помощник командующего.

В начале апреля 1945 года армия разместилась в лесном массиве южнее города Лансберга. Апрельские дни стояли теплыми, солнечными, весна вселяла надежды на скорое окончание воины. Подготовка к последней операции — взятию Берлина — уже началась. «Важность и историческое значение этой операции определялось тем, — говорилось в одном из армейских документов, — что эта операция, во-первых, нацеливалась на логово фашистского зверя — Берлин, во-вторых, поднимала настроение у рядового, сержантского и офицерского состава хотя бы тем, что эта операция будет последней, решающей операцией Великой Отечественной войны, операцией окончательного разгрома фашистских вооруженных сил, операцией, которая приведет к соединению с союзными войсками, операцией, в которой водрузится знамя Победы над Берлином, операцией, которая положит конец самой тяжелой и самой кровопролитной войне»[276].

Подготовка к наступлению шла везде — в батальонах, полках, бригадах, корпусах, в целом по всей армии. Командиры подсчитывали свои силы, готовили технику и экипажи. Недавние бои в Померании, несомненно, сказались на боеспособности армии: она потеряла более сотни танков и самоходных орудий, не считая другой техники. А те машины, которые прибыли на Одер, подлежали ремонту и техническому осмотру. Командующий фронтом Г. К. Жуков, правда, пообещал обновить на одну треть машинный парк и свое слово сдержал. В армию прибыло 290 танков и САУ с экипажами.

К началу наступления на Берлин армия, как никогда, была оснащена техникой и вооружена. В ее составе было 709 танков и САУ, 700 орудий и минометов и 44 реактивные установки. По штату числилось 45 тысяч солдат и офицеров.

В предчувствии скорой победы над врагом в среде командного состава царило оживление. Радовался и Гетман, хотя отношения с Катуковым не налаживались, оставались на точке замерзания. В дополнение ко всему еще в ходе Померанской операции Катуков и Попель написали на него убийственную характеристику. Известно, что в последних боях генерал Гетман снова проявлял самостоятельность при решении оперативных вопросов, особенно это заметно было в тот момент, когда складывалась критическая ситуация. Все это не нравилось командарму и члену Военного совета, которые любой ценой стремились избавиться от строптивого, но деятельного и энергичного генерала.

Характеристика выглядит так:

Наверно, нет смысла комментировать эту характеристику, следует сказать лишь одно: противореча себе же, Катуков и Попель высекли себя, как унтер-офицерская вдова. Честное отношение к заданиям и вдруг — сплошная инертность в работе.

Тогда как же относиться к характеристике, ими же написанной 23 июня 1943 года, из которой следует, что генерал Гетман «показал себя исключительно работоспособным, энергичным, знающим дело командиром корпуса»? Нет логики, зато есть притворство и лицемерие. А намек на «склонность к преподавательской работе» — не что иное, как желание избавиться от несговорчивого генерала не мытьем, так катаньем: авось командующий бронетанковыми и механизированными войсками маршал Я. Н. Федоренко увидит в генерале Гетмане ценнейшего преподавателя Бронетанковой академии. Но тот инициативы не проявил, считал, что боевой генерал должен находиться на фронте.

«Инертность и отсутствие инициативы» все же не мешали Гетману заниматься подготовкой войск, а потом вести их в бой. Он был доволен тем, что сколочены экипажи, роты, батальоны, бригады, что они боеспособны, радовался успехам боевых товарищей и друзей.

Кюстринский плацдарм, отвоеванный у немцев месяц тому назад, напоминал копошащийся муравейник. Сюда постоянно прибывали техника и войска. Главные же силы наступающих армий находились пока за Одером.

Позади оставался Мезеритцкий укрепленный район, который недавно штурмовали танкисты и который для них стал прошлым, частицей военной истории. Об этом напоминала статья писателя Василия Гроссмана «Дорога на Берлин»: «Укрепленный район, который является главным поясом на путях к Берлину, был последним словом инженерной техники… На десятки километров тянется длинная цепь надолб и низких стальных куполов дотов, похожих на торчащие каски, ушедших в землю сорокаметровых гигантов. Кажется, нет силы, могущей сдвинуть либо подавить эти вкопанные в землю сорокаметровые чудовища. И все же наши танки не только сумели обойти этот стальной пояс, но и непосредственно прорвались через него»[278].

Теперь войскам предстояло штурмовать не менее сложные укрепления — Зееловские (Ведовские) высоты. Армейская разведка уже собрала все сведения, какие только можно, об этом укрепленном районе, и штаб армии в ближайшие дни собирался проинформировать командный состав частей о состоянии переднего края противника и его силах, которые будут противостоять армии при вводе ее в прорыв.

Пока же в штабах шла отработка оперативных документов, помощники командарма Гетман и Слышкин занимались вопросами подготовки армии к наступлению. Каждый день прибывали эшелоны с танками, самоходными установками, артиллерией, грузовиками. Всю эту технику нужно было распределить по корпусам и бригадам. Начальник управления бронетанкового снабжения и ремонта П. Г. Дынер был в приподнятом настроении. Принимая новую технику, говорил с нескрываемой радостью, что теперь перед наступлением ему не придется собирать из двух танков один.

В марте 1945 года Павлу Григорьевичу было присвоено генеральское звание, но он по-прежнему «щеголял» в полковничьей шинели, что дало Гетману повод для шутки: попадись командарму на глаза, прижмет за нарушение формы одежды.

Не генеральская форма на плечах Дынера интересовала Андрея Лаврентьевича, о чем он сказал так, к слову, его больше беспокоило состояние техники — танков и самоходно-артиллерийских установок. До него дошли слухи, что возникла проблема с пальцами траков. Если нужно его вмешательство, он готов обратиться с рапортом к Катукову или Жукову.

Проблема, оказывается, уже решена, Дынер не был бы Дынером, если бы не мог выйти из затруднительного положения. В ремонтно-восстановительном батальоне нашлись свои изобретатели, в мастерских научились делать эти злополучные пальцы. Их штамповали вручную, но после закалки они мало чем отличались от тех, что делались в заводских условиях.

Дынер до войны был сугубо штатским человеком, но инженером оказался прекрасным, находкой для армии, той самой палочкой-выручалочкой, которая не раз спасала положение: подбитая техника восстанавливалась и возвращалась в строй.

8 апреля 1945 года, за неделю до наступления, Гетман с Дынером и представителем Генштаба Красной Армии снова проверяли машинный парк. После проверки представитель Генштаба записал: «Материальная часть — боевые машины, автотранспорт и оружие, находящиеся в подразделениях, приведены в полный порядок, — отремонтирована, содержится в чистом состоянии.

Общее состояние дисциплины в частях вполне удовлетворительное»[279].

В последние дни перед наступлением внимание заместителя командующего армией было переключено на переправы. На Одере уже строились 16- и 60-тонные мосты. Но форсировать предстояло не только Одер. На пути были Эльба, Хавель, Нейсе, Шпрее, много каналов и озер, которые тоже доставят немало хлопот. Тут вся надежда на инженерные войска.

Красная Армия готовилась к наступлению, противник — к жесткой обороне. Действия 1-го и 2-го Белорусских фронтов в феврале — марте 1945 года заставили германское командование отказаться от нанесения контрударов на берлинском направлении, а все его усилия были направлены на строительство оборонительных сооружений, защищавших столицу рейха — Берлин.

На дальних подступах к Берлину были подготовлены две оборонительные линии. По данным нашей разведки, в полосе наступления 1-й гвардейской танковой армии немцы могли бросить несколько пехотных и моторизованных дивизий, а также 404-й народно-артиллерийский корпус. Общее количество войск в этих соединениях составляло примерно 33 600 человек, 170 танков, 106 штурмовых орудий, 170 зенитных орудий, 161 миномет, 1600 пулеметов[280].

Соотношение сил было в пользу 1-й танковой армии. Оно увеличивалось за счет взаимодействия с 8-й армией Чуйкова. К тому же Катукову был передан в оперативное подчинение 11-й танковый корпус И. И. Ющука.

Штаб фронта считал, что слабой стороной глубоко эшелонированной обороны противника является отсутствие стратегических резервов. В ходе зимнего и весеннего наступления Красная Армия перемолола десятки немецких дивизий и корпусов. Теперь противник лишен был широкого межфронтового маневра, он мог перебросить незначительные резервы, стоявшие перед 2-м Белорусским фронтом, — 11-ю мотодивизию СС «Нордланд» и 23-ю мотодивизию СС «Нидерланды». Все это тоже учитывалось при наступлении.

5 апреля командующий фронтом Г. К. Жуков собрал в маленьком городке Бирнбаум, расположенном на левом берегу Варты, командующих, членов Военных советов, начальников штабов армии, командиров танковых и кавалерийских корпусов, начальников родов войск и служб фронта на совещание.

Маршал обрисовал благоприятно сложившуюся обстановку на фронте, дал оценку действиям фронтов своих соседей — 1-го Украинского и 2-го Белорусского. Он определил сроки наступления 1-го Белорусского фронта, хотя точную дату пока не назвал.

Участникам совещания была предоставлена возможность познакомиться с обороной противника. На карте четко обозначались все узлы сопротивления — от Одера до Зееловских высот и далее до Шпрее. Внимание всех привлек макет — план Берлина, на котором все так же четко были прописаны не только улицы города, но и все правительственные здания, обозначенные своими номерами.

Три дня — 5–7 апреля — в штабе фронта продолжалась военная игра, которая также способствовала командирской учебе. Участники совещания разъезжались по своим армиям и штабам с сознанием того, что каждый из них конкретно, а не абстрактно, видел свою задачу в предстоящем наступлении.

Учеба командного состава проводилась и в 1-й гвардейской танковой армии. Прорабатывались детали наступательной операции — от форсирования Одера до подавления огневых точек на каждой полосе обороны противника. Катуков писал: «У себя в армии на ящиках с песком и макете, присланном маршалом Советского Союза т. Жуковым, тщательно прорабатывали все географические особенности будущего театра боевых действий»[281].

После нескольких часов учебы командарм объявил перерыв, затем пригласил всех на полигон, где пообещал показать «сюрприз», приготовленный генералом Гетманом.

Никто из командиров, за исключением штабных работников армии, не знал, что за «сюрприз» приготовил помощник командарма, все шумно разбрелись по машинам.

Впереди показалось небольшое село, оставленное жителями после февральских боев. На его развалинах Гетман решил показать свой «сюрприз», а точнее, продемонстрировать действия минного трала, с помощью которого можно проходить минные поля.

В своей практике генерал уже имел дело с минными тралами, использовал их при прорыве обороны противника на разных участках боевых действий. Теперь, когда в армии появился модернизированный минный трал, хотелось его опробовать.

Изобретателем каткового минного трала был полковник Д. М. Мигалев. Еще на Финском фронте в 1939 году молодой адъюнкт Военно-инженерной академии обратил внимание на то, с каким трудом обезвреживались вражеские мины. Методика разминирования была примитивной: грунт прощупывался щупом. Малопродуктивной оказалась и работа с миноискателем. Тогда-то и родилась мысль о создании минного трала.

На испытаниях в 1941 году трал тащил трактор. Эффекта от траления не получилось. В 1942 году на Воронежском фронте действия трала попробовали испытать в боевых условиях, приспособив его к танку Т-34. И тут не повезло: в танк попало несколько кумулятивных снарядов, конструктор был ранен. Однако работа продолжалась.

И вот теперь Гетман демонстрировал чудо-технику командирам корпусов и бригад, здесь же находился и член Военного совета, который потом описал, как проходили испытания: «Собравшиеся офицеры с удивлением рассматривали установленное в стороне странное сооружение, прицепленное к обычной тридцатьчетверке. От лобовой части танка горизонтально вперед выдвинулась трехметровая рогатка, и между ее концами разместился большой металлический каток, наподобие того, каким укатывают асфальт. Приглядевшись, заметили, что каток не сплошной, а составлен из отдельных толстых дисков.

„Новый советский танковый трал! — объяснил Гетман. — Хоть теперь наша танковая армия смогла получить неплохое средство защиты от противотанковых мин“»[282].

Место для демонстрации минного трала в безлюдном селении было выбрано неслучайно: отступая, немцы создали здесь несколько минных полей.

По команде, отданной Гетманом по радио, Т-34, послушный рукам механика-водителя, пошел на минное поле. Прогремел взрыв, но танк продолжал идти вперед. Потом экипаж открыл огонь по неподвижным мишеням. Снова рвались мины, но машина упорно двигалась, пересекая опасный участок. И вот она невредимой, лязгая гусеницами, выкатилась на дорогу, толкая впереди себя минный трал.

К тридцатьчетверке бросились командиры и стали осматривать машину в поисках повреждений, а комбриг 45-й танковой Моргунов даже полез под днище, не веря глазам своим: после целой серии взрывов танк остался целехоньким.

Продемонстрировав «чудо-технику», Гетман подвел итог: применение минного трала позволит нам сохранить людей и технику, а также выиграть время. Пропустив трал через опасный участок, наши батальоны могут двигаться дальше, не ожидая, пока минеры со щупами или миноискателями расчистят путь. У трала есть еще одно преимущество. Если противник начнет обстрел, экипаж «тральщика», не прекращая работы, может вступать в бой. Должно быть, все в этом убедились, когда велась стрельба по неподвижным целям.

Вот так день за днем шла боевая учеба в армии. Военный совет армии и политотделы соединений и частей вели работу по разъяснению задач, стоящих перед бойцами и командирами. Каждый понимал, что битва за Берлин станет последней в этой кровавой войне.

В те дни на Одере появился плакат советского художника Леонида Голованова «Дойдем до Берлина». Просто, доходчиво художник изобразил сидящего под деревом солдата, натягивающего на ноги сапоги. Его улыбающийся вид говорил: «Непременно дойдем до Берлина!» Такого рода наглядная агитация тогда играла не последнюю роль. На танках появились надписи: «Даешь Берлин!», «Домой — через Берлин!».

Подготовка к наступлению шла в армии по всем направлениям, шла до того момента, пока армейские соединения не были выдвинуты из выжидательного района в исходный.

12 апреля 1945 года штаб 1-й гвардейской танковой армии получил частную оперативную директиву фронта, в которой ставилась задача: совместно с 11-м танковым корпусом и 4-й гвардейской зенитной дивизией — с выходом пехоты 8-й гвардейской армии на рубеж Зеелов, Долгелин, Альт-Малиш войти в прорыв на участке станции Гузов — Долгелин и, развив удар в общем направлении Зеелов, Обердорш, Гарцин, Альт-Дансберг, Карлхорст, на второй день ввода в прорыв овладеть районом Марцан, Карлхорст, Шеневейде, Кепеник, Фридрихсхаге, Ноенхаген; в дальнейшем ударом на запад, во взаимодействии со 2-й гвардейской танковой армией овладеть районом Шарлоттенбург, Делендорф, Лихтенраде, Рудов, пригородами Трептов и Нейкельн.

Этой же директивой артиллерийское и инженерное обеспечение при прорыве обороны противника возлагалось на 8-ю гвардейскую армию, авиационное — на 18-ю воздушную.

Готовность к наступлению — к исходу 15 апреля[283].

Частная директива на языке штабистов означает ориентировку армии на период ввода ее в бой и последующего ведения боевых действий, она может корректироваться как перед наступлением, так и в ходе его. На ее основе разрабатывается приказ по армии или так называемое «решение командарма».

14 апреля Чуйков предпринял разведку боем: противника надо было встряхнуть и посмотреть, что он предпримет. Немцы посчитали эту атаку началом большого наступления, сразу же после огневого налета стали отводить свои войска с первой линии обороны на вторую, поближе к Зееловским высотам.

Бои длились два дня. В результате боевых действий 20-я моторизованная и 303-я пехотная дивизии были потеснены на рубеж Ордвиг — Золиканте — Лечин — Гольцов, а мотодивизии «Курмарк» и «Мюхеберг» выведены на второй оборонительный рубеж. Стало также известно, что 301-я и 303-я пехотные дивизии, ранее находившиеся в резерве, продвинуты к первой линии. Чего и добивался Чуйков.

До начала общего наступления оставались считаные часы. Танковая армия еще находилась на западном берегу Одера, но по первому сигналу готова была начать переправу.

В походный вагончик Гетмана пожаловали старые друзья — дальневосточники Гаркуша и Мусатов. Редко случалось так, чтобы удавалось собраться вместе. Андрей Лаврентьевич приказал Селезневу накрыть на стол, угостить друзей чайком. К чаю достал припасенную трофейную бутылку коньяку. Пока ординарец готовил чай, Валентин Мусатов, открывая солдатским ножом банку «второго фронта» — американскую тушенку, забросал хозяина вагончика вопросами о Дальнем Востоке, о семье, детях. В былые времена после походов собирались постоянно, Ольга Ивановна хлопотала на кухне и у стола, старалась накормить проголодавшихся офицеров. Теперь это только воспоминания.

На вопросы Мусатова Гетман отвечал односложно: дома все в порядке, жена жива-здорова, с 1942 года работает в призывной комиссии города Барнаула, дети растут, их воспитанием занимается его мать. Умолчал только о том, что от жены давно не получал писем. Беспокоился.

Не мог знать Андрей Лаврентьевич, что жена последнее время тоже жила в тревоге. Покупая газету «Алтайская правда», в которой публиковались сводки Совинформбюро, по ним она следила за ходом 11-го гвардейского танкового корпуса, по ним узнавала о судьбе мужа…

Друзья выпили за победу. Договорились встретиться уже в Берлине. В победе никто не сомневался: дело за малым — оставалось разгромить берлинскую группировку немцев.

В ночь с 15 на 16 апреля последовала команда начать переправу через Одер. Все шло по расписанию. Генерал Гетман держал связь по радио с корпусами и бригадами, направляя их в порядке очередности на понтонные мосты. Кюстринский плацдарм, правда, оказался маловат для такого количества войск и техники, но Андрей Лаврентьевич надеялся, что при вводе их в прорыв на западном берегу Одера станет свободнее, можно будет подтягивать тыловые учреждения.

На рассвете 16 апреля началась артиллерийская подготовка, и армия Чуйкова пошла в наступление. К 12 часам она прорвала первую полосу обороны противника в районе Зееловских высот, дальше пройти не смогла из-за шквального огня. Застряла и 5-я ударная армия Берзарина, наступавшая правее. Стало ясно, что общевойсковые армии решили свою задачу наполовину, прервать оборону противника на полную глубину не в состоянии. Командование фронта приняло решение: ввести в сражение танковые армии, помочь Чуйкову и Берзарину усилить удар, завершить прорыв тактической зоны обороны противника, развить успех на берлинском направлении.

Тяжело давались Зееловские высоты. Здесь у немцев стоят артиллерийские дивизионы, на отдельных участках находилось от 40 до 50 танков и самоходных установок, много минных полей. Передовые отряды 1-й гвардейской танковой армии, встретив сильное сопротивление немцев, пытались обойти Зеелов с юга, но этот маневр не решал главной задачи — вытеснение противника со второй линии обороны. Всю ночь на высотах гремели бои.

Только после того, как передовые отряды были усилены артиллерией, которую удалось подтянуть с других участков фронта, решены вопросы взаимодействия со стрелковыми частями, танкисты пробили дорогу на Вербиг, Либенихен, Мюнхеберг. Покатился на запад немецкий народно-артиллерийский корпус, за ним стали сниматься со своих позиций мотодивизии «Курмарк», «Мюнхеберг» и другие соединения. Корпус Ющука, наступавший на правом фланге армии, вышел к реке Флисс Гельсдорфа, захватил переправу и опорный пункт на Зееловских высотах. Бабаджанян, используя успех справа, решил повернуть свой корпус и форсировать Флисс там, где переправился Ющук. Бригаде Гусаковского удалось овладеть Гельсдорфом. Этот маневр повторил и корпус Дремова.

Несмотря на невероятные усилия, к исходу второго дня наступления 1-я гвардейская танковая армия прошла всего несколько километров. Противник, используя резервы, решил сбросить ее с Зееловских высот. В районе Вулькова появилась 18-я мотодивизия, ударившая во фланг. За ней вступили в бой 23-я мотодивизия СС «Нидерланды», 26-я крепостная танкоистребительная бригада, зенитные и другие части.

Катуков, надо отдать ему должное, не потерял присутствия духа, предпринял ряд удачных маневров своими соединениями и частями, бросал артиллерию и авиацию туда, где танкам приходилось особенно туго.

Как свидетельствуют документы, к утру 20 апреля в результате удара танковых и общевойсковых армий линия фронта противника была прорвана, «„части дивизии Мюнхеберг“ и 303-й пехотной дивизии начали отход на запад… С выходом наших войск в район Ное-Мюле, Кинбаум, Хангельсберг создалась угроза коммуникациям франкфуртской группировке противника»[284].

Зееловские высоты остались позади, но бои не прекращались. Они шли уже на берегах реки Шпрее. Командующий фронтом Г. К. Жуков все время подталкивал армию Катукова, выводя ее на кольцо берлинской автострады. 20 апреля в армии получена телеграмма:

Маршалу Жукову хотелось опередить войска Конева и Рокоссовского, первым войти в Берлин, из-за такой поспешности было допущено несколько серьезных ошибок.

На встрече с автором этих строк в августе 1990 года генерал армии И. И. Гусаковский рассказывал: «После войны в Генеральном штабе мы не раз разбирали операции, проведенные маршалом Жуковым. В большинстве случаев они блестящи. Но в Берлинской он так спешил, что промах следовал за промахом. Взять хотя бы затею с прожекторами. По сути, от их применения не было никакого проку, зато после войны все было расписано так, будто прожектора сыграли решающую роль при штурме Берлина».

О прожекторах я уже читал у Жукова и у других полководцев. Даже удалось разыскать архивный документ, но составленный тоже после войны, в 1946 году, в котором говорилось буквально следующее: «На одном участке вдруг вспыхнул невиданный доселе и непонятный врагу такой мощный источник света, будто тысячи солнц слились воедино и устремили свои лучи в одну точку. Это было около высоты „66“, юго-западнее Кюстрина.

Сюда наше командование подвезло более ста мощных прожекторов. Они вспыхнули одновременно и ослепили все, что было впереди. Пленные немцы рассказывали, что достаточно было только раз открыть глаза, чтобы потом час-полтора ничего не видеть. На оглушенных ураганным огнем и ослепленных прожекторами немцев пошли в атаку советские гвардейцы и танки»[286].

Генерал армии продолжал: «Немцы засекли прожектора и дальнобойной артиллерией сразу же вывели их из строя. Больше такое средство воздействия на врага нигде не применялось. Не применялось оно и на Дальнем Востоке при разгроме Квантунской армии японцев. — Гусаковский прервал свою речь, немного подумав, добавил: — А штурм Берлина танковыми армиями? Это же нонсенс. Словно не было проколов с Познанью и другими городами. Но урок, как говорится, не пошел впрок. Если бы маршал Конев не обошел Берлин с юго-запада, а маршал Рокоссовский — с северо-востока, то 1-я гвардейская танковая армия осталась бы под стенами Берлина совсем без танков. Признаться, танков мы тогда потеряли много, но в сводках говорилось лишь о потерях противника».

Иосиф Ираклиевич был прав. В документах той поры — сплошные победные отчеты. О своих потерях практически ничего не говорилось. Но все же удалось найти документ, в котором указаны потери в боях за Берлин только по одной 1-й гвардейской танковой бригаде 8-го танкового корпуса: подбито 42 танка, сгорело колесных машин 8, подбиты 1 гусеничный и 1 колесный бронетранспортер; убито 75, ранено 339 человек[287].

Особого труда не составляет вывести среднее арифметическое потерь 1-й гвардейской танковой армии. Армия имела 3 корпуса, каждый из которых состоял из 4 бригад, плюс 5 соединений армейского подчинения.

Так виделась Берлинская операция прославленному военачальнику, дважды Герою Советского Союза Иосифу Ираклиевичу Гусаковскому, в 1945 году тогда еще полковнику, которому одному из первых пришлось прорывать Мезеритцкий УР, проходить Зееловские высоты, штурмовать укрепления врага на Шпрее и в Берлине.

В апреле 1945 года некоторые военачальники, опьяненные успехами при прорыве линии обороны противника, считали, что война закончится со дня на день, строчили победные реляции в Ставку и непосредственно Сталину. Подстать им фронтовая печать тоже рисовала ситуацию под Берлином в радужных тонах. Например, газета «Комсомольская правда» писала о 1-й гвардейской танковой армии так: «Через леса, озера и реки Бранденбурга огненным шквалом проносятся отряды танкистов прославленного генерала Катукова. В 1941 году Катуков и его боевые друзья дрались у ворот Москвы. В тяжелые дни того же года танковые армады Гудериана разбились о стойкость советских танкистов. Где только не побывали с тех пор танкисты Катукова! Они били немцев на Украине, в Карпатах, в Польше. Сейчас они добивают немцев на немецкой земле»[288].

Фронтовые будни тех дней были куда прозаичнее, чем сообщения фронтовых корреспондентов. В 20-х числах апреля танковая армия оказалась под ударами франкфуртской группировки противника, особенно ее левый фланг, соседом на котором была 69-я армия В. Я. Колпакчи.

Ситуация складывалась тяжелая: надо было закрывать «дыру» на левом фланге и оказывать помощь Колпакчи. Катуков наскоро собрал штабных работников и своих заместителей. Шалин и Никитин считали, что придется снимать часть войск с берлинского направления, чтобы поставить заслон франкфуртской группировке.

Катуков побагровел: решиться на такое он не мог. Считал, что Жуков за такое самоуправство снимет всем головы. Сломив гордыню, командарм даже обратился к Гетману, чтобы узнать его мнение на этот счет. Андрей Лаврентьевич сказал, что согласен с Шалиным и Никитиным. Если же немцы прорвутся на левом фланге, то Жуков и Ставка нас благодарить не станут.

Совместные действия армии Катукова с армией Колпакчи тогда спасли положение, хотя пришлось вести тяжелые и кровопролитные бои. Теперь все внимание было обращено на захват плацдарма на реке Шпрее. Там уже Гетман с Харчевиным наводили 60-тонный понтонный мост, первыми по которому должны были переправиться войска 8-го гвардейского мехкорпуса.

К 2 часам ночи 21 апреля мост был наведен, и Дремов уже подтягивал к переправе танковую и механизированные бригады. Неожиданно Гетман получил приказ штаба армии: переправу через Шпрее прекратить, понтонный парк с переправы снять!

Дремов был не в восторге от такого приказа: слишком много сил было затрачено на устройство переправы, к тому же 1-я гвардейская танковая бригада вот-вот вступит на мост. Пришлось давать «отбой».

Катуков бросал мехкорпус на другое направление. Приказ об этом гласил следующее: «На рубеже северный берег Шпрее, 3 км севернее Фюрстенвальде, Требус, Бухгольц, оставить сильный заслон в составе 1-й танковой бригады с двумя истребительно-противотанковыми полками, дивизионом РП и 48-м тяжелым танковым полком, с задачей не допустить прорыва противника на запад и северо-запад… Положение в Бухгольце восстановить ударом 48-го тяжелого танкового полка.

Главным силам корпуса немедленно нанести стремительный удар в направлении Хангельсберг, Эркнер, Фридрихсхаген, Карлхорст, юго-восточнее окраины Берлина»[289].

Постановкой этой задачи преследовалась цель не втягивать механизированный корпус в бои на берегах Шпрее с частями франкфуртской группировки противника, а усилить удар на берлинском направлении, куда так спешил Жуков. Маршал распорядился выделить на направление Фюрстенвальде другие части, а танковую армию бросить на Берлин.

Дремов отдал приказ корпусному инженеру И. Я. Берковскому свернуть работы на Шпрее — все равно переправа не состоялась, — а Гетмана пригласил к себе на ужин. Они шли между рядами танков и грузовиков. Была уже ночь, но никто не спал. Небольшие группы солдат стояли у своих машин, на снарядном ящике сидел совсем юный гармонист и тихо напевал «Катюшу», точнее, на мотив «Катюши»:

Сколько было вариантов этой песни? Никто точно не скажет. В каждой части был свой поэт, который писал слова на музыку давно полюбившейся песни.

Дремов славился своим гостеприимством. Чай у него всегда был отменный. Комкор много рассказывал о своих сослуживцах, о командирах бригад и полков. Среди командиров старался выделить майора Ю. С. Гиленкова, командовавшего дивизионом «катюш», не раз спасавшего положение в самую трудную минуту точными ударами гвардейских минометов.

После войны, издавая свои мемуары, Иван Федорович Дремов писал о Гиленкове: «Храбро дрались при отражении контратак врага артиллеристы отдельного дивизиона „катюш“ под командованием майора Ю. С. Гиленкова. Прямой наводкой, почти в упор, залпами расстреливали они танки и живую силу противника. Дивизион уничтожил более 100 танков и до двух батальонов пехоты»[290].

Тогда, в апреле 1945 года, Гетман расстался с командиром 8-го механизированного корпуса. В армии сложилась традиция — новую встречу назначать в городе, который предстояло брать. Такая встреча назначалась в Берлине.

23 апреля войска 1-й гвардейской танковой армии уже вели бои на южных окраинах Берлина, куда также выходила 3-я танковая армия П. С. Рыбалко. Таким образом было завершено окружение франкфуртской группировки противника. Немецкое командование ввело в бой последние свои резервы. Кроме регулярных частей, оно бросает на передовую 14–15-летних мальчишек и стариков, мобилизованных рабочих предприятий и служащих различных учреждений.

24 апреля из подчинения Катукова выводится корпус Ющука. Тем не менее командарм отдает приказ 11-му гвардейскому танковому корпусу форсировать Шпрее юго-западнее Карлхорста и к исходу дня овладеть Силевским и Герлицким вокзалами; 8-му гвардейскому мехкорпусу — форсировать Шпрее в районе Обер-Шеневейде, нанести удар на Иоганисталь, Нейкельн и к концу дня выйти на рубеж Герлицкий вокзал, аэропорт Темпельсгоф. Установить связь с частями танковой армии Рыбалко[291].

В эти дни Верховный Главнокомандующий поздравил войска 1-го Белорусского фронта, прорвавшие оборону противника, овладевшие городами Франкфурт-на-Одере, Вандлиц, Оранненбург, Биркенвердер, Геннихсдорф-Панков, Фридрихсфельде, Карлхорст, Кепеник и ворвавшиеся в столицу Германии Берлин. Москва салютовала доблестным советским войскам 20 артиллерийскими залпами.

Штурм городских кварталов Берлина шел особенно тяжело. Армия теряла людей и технику. Катуков писал: «Враг, чувствуя приближение конца, сопротивлялся с исключительным упорством и яростью. Каждый метр пространства на пути к центру города приходилось преодолевать сопредельным напряжением, каждый дом на нашем пути вставал как крепость, которую надо было брать штурмом. Узкие улицы мешали маневру. Пехота, осыпаемая градом пуль и осколков, медленно продвигалась вперед…

В кварталах, еще не прочесанных пехотой, фаустпатронщики дерзкими, внезапными налетами зажигали танки и самоходные орудия. Все ожесточение четырехлетней войны достигло предела на этом последнем ее этапе»[292].

Решающий штурм Берлина начался 29 апреля. Войскам предстояло после 30-минутной артподготовки ликвидировать берлинскую группировку противника. Бои шли, не затихая ни днем ни ночью.

Танкистам не довелось водрузить Знамя Победы над Рейхстагом. Это сделали пехотинцы. Зато над штабом фольксштурма они его подняли еще 22 апреля. Это сделали два младших лейтенанта Константин Аверьянов и Федор Бектимиров.

Три дня подряд грохотала артиллерия, три дня авиация наносила мощные удары по скоплению сил противника. От разрывов снарядов, мин и бомб над Берлином сплошной стеной стоял дым. Шли последние часы невиданного в истории сражения, а пульс битвы не только не угасал — наоборот, усиливался.

27 апреля начальник штаба армии Шалин разослал по войскам боевое распоряжение: «С овладением железнодорожной сетью Ангальтского и Потсдамского вокзалов армия танковым корпусом форсирует канал западнее Потсдамского вокзала и наносит удар в направлении Рейхстага. Механизированным корпусом продолжает наступление вдоль южного берега канала.

11-й гв. танковый корпус с прежними частями усиления и 274-м батальоном особого назначения по овладению сетью путей Ангальтского и Потсдамского вокзалов с выходом на рубеж Потсдамер-штрассе форсировать канал на участке Потсдамский вокзал, Виктория-штрассе, нанести удар на север вдоль Герман Геринг-штрассе и овладеть Рейхстагом.

С овладением Рейхстагом главным силам корпуса, наступая в направлении Шарлоттенбургер, очистить от противника парк Тиргартен. В районах переправ, вдоль южного берега р. Шпрее, иметь дозоры.

8-му гв. механизированному корпусу с прежними частями усиления без 274-го батальона особого назначения продолжить наступление в северо-западном направлении в полосе канала Ландвер, слева Бюлов-штрассе, Клейст-штрассе, Курфюрстен-штрассе, Харденберг-штрассе, овладеть юго-западной частью парка Тиргартен, войдя в связь с 2-й гв. танковой армией.

Командирам частей установить и поддерживать тесную связь с пехотными частями 5-й ударной армии и 8-й гв. армии»[293].

За каждый жилой дом или правительственное здание, за каждую улицу немцы сражались с такой яростью, что, казалось, все они готовы были погибнуть в этом огненном аду. Танкисты ощущали острый недостаток пехоты, что сдерживало продвижение к центру города. Едва удалось очистить от противника Сарланд-штрассе и парк Тиргартен, как Катуков бросает корпус Бабаджаняна к дворцу рейхсканцлера Германии, а корпус Дремова — в район Зоологического сада.

30 апреля, после того как войска 3-й ударной армии генерал-полковника В. И. Кузнецова подошли вплотную к Рейхстагу и водрузили Знамя Победы, накал боев стал затихать. Все реже слышалась перестрелка в районе Зоологического сада и в парке Тиргартен.

2 мая 1945 года войска 1-й гвардейской танковой армии соединились с войсками 2-й гвардейской танковой армии и Войска Польского. Последние очаги гитлеровского сопротивления были подавлены. Пришла, наконец, долгожданная победа.

Берлин стал покрываться белыми флагами. Это означало полную капитуляцию берлинского гарнизона. Можно себе представить, какие чувства охватили каждого советского солдата, шедшего к победе четыре изнурительных года!

Утром 2 мая остатки берлинского гарнизона начали сдаваться в плен. Только 1-й танковой армии сдалось 7700 солдат и офицеров. Сдался и комендант Берлина генерал Вейдлинг. Узнав, что Гитлер, Геббельс и другие главари рейха покончили с собой, он обратился к солдатам и офицерам берлинской группировки, разъясняя бесцельность дальнейшего сопротивления: «Каждый час, который вы продолжаете сражаться, продлевает ужасные страдания населения Берлина и наших раненых. Каждый, кто падет в борьбе за Берлин, принесет напрасную жертву»[294].

Генерал Вейдлинг, как и генерал-фельдмаршал Клейст, закончил свои дни во Владимирском централе.

Бои заканчивались не только в Берлине, но и вокруг германской столицы. Во время сражения за Берлин генерал Гетман все время находился в корпусе Дремова. С Иваном Федоровичем пришлось пережить и неудачи, и радость победы. Но он рвался в свой 11-й танковый.

В мемуарах Андрей Лаврентьевич написал: «Хотелось разделить нашу общую радость с боевыми друзьями, с которыми я вместе прошел долгий и нелегкий путь от Москвы до Берлина. Ехал на бронетранспортере к Тиргартену и думал: сколько было тяжелых боев на нашей грохочущей дороге к Берлину, но никогда не покидала никого уверенность в том, что победа будет за нами, что коварный враг будет разбит…

Мне хотелось побывать поскорее в 44-й гвардейской танковой бригаде — бывшей 112-й танковой дивизии, с которой я прибыл под Москву с Дальнего Востока, встретиться с И. И. Гусаковским. Н. Г. Веденичевым, А. Т. Гришечкиным, С. Ф. Зубовым и многими боевыми друзьями, каждый из которых внес свой большой вклад в достижение победы»[295].

В корпусе Гетмана встретили как в родном доме.

Комкор Бабаджанян, которого писатель Василий Гроссман характеризовал как «рыцарски честного, аскетически скромного, по-солдатски простого и прямодушного», тоже рад был визиту Андрея Лаврентьевича, хотя, чего скрывать, ревновал к нему, как всякий кавказец к любимой жене, завидовал его славе, которая ходила в корпусе и во всей танковой армии.

Генерал поздравил бойцов и командиров с победой, вспомнил тех, кто не дошел до Берлина, пал геройской смертью под Москвой и Курском, на полях Украины и Польши, в Померании и под Берлином. В прославленном танковом батальоне Петра Орехова, куда заехал Гетман, веселье шло колесом, играли баяны и аккордеоны, бойцы пели и плясали. Рядом у видавшего виды танка молодой лейтенант читал стихи:

Переполненный чувствами от встречи с сослуживцами и друзьями, с воинами корпуса, которым пришлось командовать около двух лет, Андрей Гетман отправился в штаб армии, «он попросил шофера ехать через центр Берлина, чтобы еще раз посмотреть на места недавних боев. Здесь все оставалось нетронутым, как в последние минуты сражения: обгорелые кузова машин, подбитые пушки и танки. Вот стоит тридцатьчетверка с ромбом на борту. Должно быть, машина из бригады Абрама Темника. Были здесь и покалеченные фаустпатронами САУ и МС-2, разорванные в клочья взрывами снарядов советские полуторки и американские „доджи“ и „студебеккеры“.

Возвратившись в штаб, Гетман забрал у Шалина необходимые распоряжения, которые надо было выполнить на следующий день, и отправился отдыхать.

Сон не шел, мешала тишина. На фронте, если выпадали свободные минуты для отдыха, он мог спать под гром орудий. „Наступила ночь, легла на город тишина, но именно от нее, от тишины, я не мог заснуть до самого утра, — писал генерал после войны. — Ни орудийных выстрелов, ни разрывов снарядов, ни пулеметных, ни автоматных очередей. Как это непривычно после четырех лет войны!“»[296]

8 мая 1945 года в Берлине представителями германского Верховного командования был подписан акт о безоговорочной капитуляции германских Вооруженных сил.

За этим актом последовал приказ Верховного Главнокомандующего, поздравлявшего воинов Красной Армии и Военно-Морского Флота с победоносным завершением Великой Отечественной войны.

10 мая в соответствии с приказом Катукова 1-я гвардейская танковая армия выводилась из Берлина и размещалась в лесных массивах Швина, Брюка, Троенбритцена, Беемитца и Нойзеддина: «Личный состав разместить по лагерному типу, в палатках или землянках, — говорилось в приказе. — Боевую и колесную часть размещать по типу легких парков-стоянок.

Категорически запретить размещение штабов и личного состава частей в населенных пунктах. Только — штабы корпусов»[297].

В эти дни командарм и член Военного совета Попель побывали в корпусах и бригадах, вручали последние военные награды. Победители получали их за бои на Одере и Берлин.

Свое ощущение победы простой советский солдат П. Жуков выразил в большой статье, опубликованной 9 мая 1945 года в газете «За нашу Родину»: «Победа! Трудно выразить словами те чувства, которые вызвало у нас сообщение о победоносном завершении Великой Отечественной войны. Фашистская Германия безоговорочно капитулировала.

Как долго ждали мы этого часа! И дождались.

Я прошел всю войну. Никогда не забуду тяжелые дни, когда фашистские орды топтали своими погаными сапогами нашу священную землю, убивали и мучили наших родных, угоняли на каторгу советских людей.

В 1945 году война перешла на территорию Германии, туда, откуда она началась. Я горжусь тем, что бил фашистских захватчиков в дни, когда они бесчинствовали на русской земле, бил, изгоняя их с нашей священной Родины, и бил в их логове».

В мае 1945 года союзники — СССР, США и Англия — приступили к разработке соглашения по управлению зонами оккупации, восточная зона отходила к СССР. Она включала Восточную Пруссию и Саксонию. Берлин, так называемый Большой Берлин, с районами Панков, Пренцлаубер, Митте, Вайсензее, Фридрихсгейм, Лихтенберг, Трептов и Кепеник также занимали советские войска.

Первым комендантом Берлина был назначен командующий 5-й ударной армией Н. Э. Берзарин, а после его гибели в автокатастрофе — генерал армии И. А. Серов. Генерал-полковник М. Е. Катуков возглавил военную администрацию земли Саксония.

В армии уже шли разговоры о скорой демобилизации и возвращении домой солдат и офицеров. Ждали приказа Верховного Главнокомандующего.

Решилась и судьба Гетмана. В танковой армии он уже не мог оставаться. Обратился к маршалу Г. К. Жукову, рассказал о своих отношениях с Катуковым и попросил похлопотать перед Наркоматом обороны СССР о переводе в какой-нибудь военный округ. Георгий Константинович, оказывается, обо всем знал и просьбу удовлетворил сразу. Сказал, что направит его в распоряжение командующего бронетанковыми и механизированными войсками маршала Я. Н. Федоренко. А там уж как распорядится Яков Николаевич.

Когда Гетман покидал кабинет маршала Жукова, Георгий Константинович задержал его на минуту и поздравил с наградой — орденом Красного Знамени. Андрей Лаврентьевич стоял в недоумении: Катуков с Попелем могли внести его фамилию в списки награжденных? Скорее всего, это сделал сам командующий фронтом.

Надо сказать, что Г. К. Жуков и в дальнейшем с глубоким уважением относился к Гетману, а когда Андрей Лаврентьевич собрался ехать в Москву, подогнал к его дому прекрасную трофейную легковую машину. Это был подарок маршала.

Вскоре все бумаги о переводе были оформлены.

15 июня 1945 года Катуков и Попель написали на генерала Гетмана аттестацию, в которой говорилось: «Командуя корпусом в Белгородско-Курскую, Казатинскую, Прикарпатскую, Корсунь-Шевченковскую, Висленскую операции, показал себя грамотным командиром, волевым, умеющим воспитывать и вести в бой войска.

Все боевые задачи, поставленные перед корпусом, выполнялись с частью. Корпус при командовании им тов. Гетман преобразовал в гвардейский.

Военный совет армии, учитывая состояние здоровья т. Гетмана, выдвинул его на должность заместителя командующего армией по строевой части. В этой должности в период подготовки частей к операциям и в ходе самих боевых операций т. Гетман показал себя культурным, грамотным и волевым генералом.

За последнее время состояние здоровья т. Гетмана улучшилось»[298].

Командование армии, давая такую аттестацию боевому генералу, снова проявило неискренность, говоря о том, что «здоровье т. Гетмана улучшилось». Он и не болел. Но Катуков и Попель не могли признать правоту «неудобного» генерала, хотя позже бывший член Военного совета армии писал: «Я знал, что Гетман — человек очень выдержанный и, если он идет на прямой конфликт… значит, протест его сильнее всяких соображений».

Простившись с друзьями и сослуживцами, Андрей Лаврентьевич, полный радужных надежд, покинул Берлин. Профессиональный военный, он не мог представить себя вне армии, считал, что еще послужит Родине.

С тяжелым чувством Гетман покидал Берлин. Развалины германской столицы говорили о том, что еще не скоро этот европейский город обретет прежний облик. За время войны генералу довелось видеть много разрушенных городов, но Берлин — это что-то особенное. От разрушенных жилых кварталов и правительственных зданий он не испытывал удовлетворения, хотя мог понять солдат, писавших на Рейхстаге слова: «Развалинами Берлина удовлетворен!»

После подписания акта о капитуляции один из западных корреспондентов писал: «Берлин — город мертвецов. Как столица он попросту прекратил свое существование. В радиусе многих километров от центра каждый дом, кажется, получил свою бомбу.

Я видел Сталинград, я прошел через весь лондонский „блиц“, я видел десятки разрушенных крупных городов России, но картина полного разрушения и опустошения в Берлине почти не поддается описанию».

Прошло немногим больше месяца, и жизнь в городе, которая еле теплилась, начала оживать. Уже заметны были признаки такого оживления, с улиц убирались завалы кирпича и щебня, с площадей постепенно исчезала разбитая в боях техника, на уцелевших зданиях стали появляться вывески с названиями органов местного самоуправления.

Железнодорожного сообщения с Берлином пока не было. Из СССР прибывали лишь специальные поезда. Андрей Лаврентьевич попал именно на такой поезд, который увозил в Москву небольшие группы офицеров-отпускников и государственных чиновников, приезжавших в Германию по делам службы.

Только в Бресте генерал Гетман почувствовал себя более свободно и облегченно: он был уже на советской земле. Через сутки — Москва и встреча с маршалом бронетанковых войск Федоренко, от которой будет зависеть его дальнейшая судьба.

По прибытии в Москву все складывалось как нельзя лучше. После непродолжительного разговора Яков Николаевич Федоренко предложил поехать в Уральский военный округ, где учреждалась должность начальника бронетанковых и механизированных войск. Свердловск, по словам маршала, хороший город, а Урал во время войны давал армии танки, так что особых затруднений на работе не будет.

Андрей Лаврентьевич не возражал: с чего-то надо было начинать службу. Единственное, о чем он попросил маршала, прежде чем начинать работу, — дать ему возможность привезти в Свердловск свою семью.

Узнав, что семья Гетмана находится в Барнауле, Яков Николаевич помог организовать ее переезд, и через десять дней генерал увидел своих близких. «Встречу с отцом трудно описать, — рассказывала Эльвина Андреевна, дочь генерала, автору этих строк. — Не виделись мы с ноября 1941 года, когда папу проводили на фронт. Письма от него приходили редко, он все время находился в боях. Мама узнавала о нем по сводкам Совинформбюро и приказам Сталина, в которых упоминалось имя Гетмана».

Работы в Свердловске было много, бронетанковые силы в округе только начали создаваться. Задача на первых порах заключалась в том, чтобы укрепить войска бронетанковой техникой, научить управлять ею бойцов и командиров, недавно пришедших на службу в армию. Фронтовой опыт был как нельзя кстати.

В войска стала поступать новая техника, а с ней — новые пособия и наставления. В 1946 году вышел Устав внутренней службы и Дисциплинарный устав. Все это предстояло вводить в жизнь частей и соединений округа.

Все начинания Гетмана поддерживал командующий Уральским военным округом генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, во время войны командовавший Волховским, затем Карельским фронтом. Работа генерала Гетмана в Уральском военном округе по достоинству была оценена Я. Н. Федоренко, а после его смерти в 1947 году — и П. С. Рыбалко. Павел Семенович писал, что Гетман «умел организовать боевую поддержку частей, используя опыт Великой Отечественной войны».

Опыт Уральского военного округа был примером для всех Вооруженных Сил страны, и Андрей Лаврентьевич делился им на страницах газеты «Красная Звезда», в журналах «Военный вестник», «Танкист» и «Военно-исторический журнал».

Судьба военного человека непредсказуема. Не успел Гетман акклиматизироваться на Урале, привыкнуть к его суровым морозам и метелям, как в ноябре 1946 года его переводят в Закавказский военный округ на ту же должность — командующим бронетанковыми и механизированными войсками. Работать пришлось под началом маршала Советского Союза Ф. И. Толбухина. Он предоставил Гетману полную свободу действий. О своей работе на Кавказе Андрей Лаврентьевич писал: «Федор Иванович Толбухин с одобрением относился к любому предложению, направленному на укрепление боеготовности и боеспособности войск.

— Вы — командующий нашими бронетанковыми силами, так что планы вашей работы я предлагать не буду, — любил повторять маршал. — Согласовывайте свою деятельность со штабом и политуправлением округа, регулярно докладывайте мне о состоянии дел и ваших заботах. И все будет как положено»[299].

Дружно и в согласии с маршалом Толбухиным Гетман работал более двух лет. В бронетанковых войсках был порядок. Уже через год Толбухин дает командующему бронетанковыми войсками такую аттестацию:

Знающего и опытного генерала в течение последующих лет перебрасывают на новые участки работы в Вооруженных Силах СССР, где он снова проявляет себя с наилучшей стороны. Скажем, на должности начальника штаба бронетанковых и механизированных войск он много сделал не только в плане обобщения опыта Великой Отечественной воины, но и в плане переоснащения войск более совершенным вооружением и техникой. Не случайно в эти годы его награждают орденом Ленина и дважды орденом Красного Знамени.

В октябре 1953 года министр обороны маршал Советского Союза Н. А. Булганин издает приказ: «За долголетнюю и плодотворную службу в Советской Армии и в связи с 50-летием со дня рождения начальнику штаба бронетанковых и механизированных войск Гетману Андрею Лаврентьевичу объявляю благодарность и награждаю боевым оружием — пистолетом „ПМ“ с надписью „За долголетнюю и безупречную службу в день 50-летия“»[301].

После смерти Сталина маршал госбезопасности Берия усиленно готовился к захвату власти в стране, но 26 июня 1953 года был арестован. В его аресте принимал участие и начальник штаба бронетанковых и механизированных войск генерал Гетман. Долгое время арест могущественного правителя, одного из верных подручных Сталина был строжайшим секретом. Постепенно налет секретности снимался — разговорился бывший генсек Н. С. Хрущев. В своих мемуарах он писал: «Вначале мы поручили арест Берии товарищу Москаленко (командующий Московским военным округом. — В. П.) с пятью генералами. Он и его товарищи должны быть вооружены, и их должен был провести с оружием в Кремль Булганин… Накануне заседания (заседание Президиума ЦК партии. — В. П.) к группе Москаленко присоединился маршал Жуков (заместитель министра обороны СССР. — В. П.) и еще несколько человек»[302].

Кто были эти несколько человек? Их потом расшифровал К. С. Москаленко: «И вот часов в одиннадцать дня 26 июня мы по предложению Булганина Н. А. сели в машину и поехали в Кремль. Его машина имела правительственные сигналы и не подлежала проверке при въезде в Кремль. Подъехав к зданию Совета Министров, я вместе с Булганиным поднялся на лифте, а Баксов А. И., Батицкий П. Ф., Зуб И. Г. и Юферев В. И. поднялись по лестнице. Вслед за ними на другой машине подъехали Жуков Г. К., Брежнев Л. И., Шатилов, Неделин, Гетман и Пронин А. М. Всех нас Булганин провел в комнату ожидания при кабинете Маленкова, затем оставил нас и ушел в кабинет к Маленкову»[303].

Гетмана привлек к участию в «операции», скорее всего, Москаленко или Батицкий, но об этом Андрей Лаврентьевич никогда и никому не рассказывал, лишь перед смертью поведал дочери Эльвине.

В 1958 году Гетману присваивают звание генерал-полковника и назначают командующим Прикарпатским военным округом.

Прикарпатье. Места знакомые, как никакие другие. Здесь он со своим гвардейским танковым корпусом громил гитлеровских захватчиков, здесь были проведены наступательные операции, которые вошли в летопись советского военного искусства.

Его заместителем был А. Х. Бабаджанян. Работали они душа в душу, укрепляли округ, считавшийся пограничным, старались держать его в повседневной боевой готовности. Боевая подготовка войск всегда оставалась в центре внимания командующего. Он ездил по гарнизонам, воинским частям. Часто приходилось решать бытовые вопросы, связанные с жильем офицерского состава и их семей, снабжением гарнизонов продовольствием и товарами первой необходимости.

Заботой о людях генерал снискал к себе уважение не только воинов округа, но и местного населения. Начальник бронетанковых и механизированных войск П. П. Полубояров писал о нем: «Высокое чувство ответственности за порученное дело, сочетание высокой требовательности, дисциплины в работе с исключительной заботой о подчиненных создали Гетману заслуженный авторитет и уважение среди генералов и офицеров»[304].

В Прикарпатский военный округ в разное время приезжали маршалы Рокоссовский и Жуков. Андрей Лаврентьевич, как гостеприимный хозяин, показывал не только красоты Карпат, но и гарнизоны, части, которые несли службу, находясь в постоянной боевой готовности.

Маршал Жуков присутствовал на тактических учениях войск округа. Он высоко оценил действия различных родов войск в наступательных и оборонительных учебных боях.

В конце марта 1964 года в округе появился бывший член Военного совета 1-й гвардейской танковой армии Н. К. Попель. Командующий и ему оказал должное внимание, но задушевной беседы не получилось. Оказалось, он представлял интересы Катукова, который хотел получить кое-какие материалы по 11-му гвардейскому танковому корпусу. Но Гетман заинтересовался лишь статьей о Проскуровско-Черновицкой наступательной операции, написанной Попелем, и предложил опубликовать ее в окружной газете «Слава Родины».

Своего мнения о Катукове и Попеле Андрей Лаврентьевич не изменил, не просто затаил обиду за прошлые их деяния. Он не мог согласиться с тем, что каждый из них с преувеличением стал говорить о своих заслугах перед страной. Катуков, например, утверждал, что в 1941 году его 4-я танковая бригада спасла Москву. Обычно в полемику с Катуковым Гетман не вступал, но в письме писателю Гарину заметил: «Как могла одна бригада держать Гудериана? Его держали два фронта — Западный и Брянский, а Катуков твердит, что он спас Россию. У меня в дивизии под Тулой было 210 танков, а в его бригаде — 49».

Когда-то и сам Катуков выступал против восхваления своих заслуг П. П. Ротмистровым, утверждавшим, что 5-я гвардейская танковая армия сыграла главную, если не основную роль в Курской битве. Но, видимо, времена меняются. Истина многим дается с трудом.

В Прикарпатском военном округе по инициативе Гетмана началось восстановление фронтового братства. Жизнь разбросала бывших первогвардейцев по городам и весям. Андрей Лаврентьевич переписывался с некоторыми из них, оказалось, что многие испытывают материальные затруднения, проблем много с жильем и трудоустройством. Несправедливо! На фронте ели из одного котелка, делили последний сухарь.

Бабаджанян поддержал идею восстановления фронтового братства, активно включился в переписку по поиску бывших фронтовиков, воевавших в 112-й танковой дивизии, затем в 6-м (11-м гвардейском) танковом корпусе. Поиск шел по разным направлениям — через средства массовой информации, военкоматы, Управление кадров Министерства обороны СССР.

Пока откликнулось не так уж много сослуживцев, но круг расширялся, вскоре в Прикарпатский военный округ потоком пошли письма. Писали рядовые бойцы, командиры, генералы. Откликнулись упоминавшиеся в повествовании шофер комкора Яков Ляленко, командир танкового взвода Иван Минаев, помощник начальника штаба артиллерии корпуса Петр Девятку, из Сибири прислал письмо Григорий Моряков, который воевал с Гетманом в Подмосковье. Обрадовался затее Гетмана и Бабаджаняна бывший начальник штаба корпуса генерал Нил Веденичев, проживавший в Минске.

В 1964 году Постановлением Совета Министров СССР А. Л. Гетману присваивается звание генерала армии, а через год ему было присвоено звание Героя Советского Союза. В Указе Президиума Верховного Совета СССР от 7 мая 1965 года говорилось: «За умелое руководство войсками, мужество, отвагу и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, и в ознаменование 20-летия победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“».

Эта информация публиковалась в центральных газетах, из которых бывший офицер связи корпуса Мидхат Мухарямов узнал, что его командир Андрей Гетман возглавляет теперь Прикарпатский военный округ. В 1943 году Мухарямов был тяжело ранен, в армию больше не вернулся, учился, защитил диссертацию, стал директором Института языка, литературы и истории Казанского филиала Академии наук СССР. Во Львов ушло коротенькое письмо, но ответ получен был сразу. В письме Гетмана есть такие строки: «Я сейчас живо вспоминаю Вас и то незабываемое время, когда мы вместе сражались. В русском лексиконе бытует слово „однополчанин“, хотя это слово писатель Матвеев и оспаривает. Но оно существует, ибо оно священно и неприкосновенно…

Если я заслужил внимание правительства, то этим я обязан всем вам, мои дорогие однополчане».

Мидхат Мухарямов был тронут вниманием генерала Гетмана и в ответном письме, не скрывая, выразил свои чувства: «Огромной радостью для меня явилось получение Вашего письма и фотоснимков. При чтении письма на меня нахлынул такой поток впечатлений-воспоминаний — казалось, этих двадцати лет, которые провели буквально с космической скоростью, вовсе не было. Как будто бы я вновь увидел Вас и слушал Ваше выступление, как будто в календаре ошибочно указано, что сегодня не 1965 год, а 1943-й. Огромное спасибо за письмо и фотоснимки».

В среде однополчан Андрей Лаврентьевич был непререкаемым авторитетом. О нем писали очерки, статьи, один из однополчан прислал целую поэму, которую посвятил боям на землях Подмосковья. В поэме центральной фигурой выступает командир 112-й танковой дивизии полковник Гетман:

О совершенстве стихов говорить не приходится, но автор вложил в них всю свою душу, чтобы отразить эпохальные события 1941 года, воздавая должное командиру дивизии полковнику Гетману и признавая его заслуги перед страной и народом.

Впрочем, народ признавал заслуги Гетмана не только во время войны, но и после ее окончания. Он был депутатом Верховного Совета СССР нескольких созывов. В 1966 году его выдвигают кандидатом в депутаты Совета Национальностей Верховного Совета СССР по Каушанскому избирательному округу (Молдавская ССР). Андрей Лаврентьевич часто выезжал в Молдавию, где встречался со своими избирателями. Районная газета «Колхозное село» 2 июля 1966 года писала: «Как самого дорогого гостя встречают избиратели района… генерала армии Андрея Лаврентьевича Гетмана. Он побывал в садах Хаджимус, Кашкалия, Таракляя, Кирнацаны, Танатары. Везде его встречали по народному обычаю хлебом-солью и вином. Пионеры преподносили букеты цветов, горячо приветствовали дорогого гостя».

60-е годы в жизни генерала Гетмана были довольно напряженными. Много времени отнимала общественно-политическая работа — съезды, конференции, встречи с избирателями. Удавалось все же выкроить часок-другой и для переписки с однополчанами. Когда Амазаспа Бабаджаняна назначили командующим Одесским военным округом, вся переписка была сосредоточена при штабе генерала К. И. Провалова. Под его началом работало несколько офицеров из 1-й гвардейской танковой армии.

Внешнеполитическая обстановка в те годы, как известно, была нестабильной: над страной летали шпионские самолеты У-2, война во Вьетнаме, Карибский кризис. Все это заставляло держать армию в постоянной боевой готовности. Командующий Прикарпатским военным округом писал: «Главной моей заботой, конечно, всегда оставалась боевая подготовка войск. Много внимания мы уделяли созданию и совершенствованию учебной базы: полигонов, танкодромов, стрельбищ и тиров. Наши офицеры и солдаты проявили немало изобретательности, выдумки, творчества при оборудовании учебных классов, создания макетов, техники и оружия, электрификации и автоматизации различных устройств, необходимых в ходе учебного процесса. Это, естественно, помогало командирам и политработникам более эффективно, в сжатые сроки обучать воинов всех специальностей, воспитывать их на боевых традициях своих отцов и старших братьев, участников минувшей войны»[305].

Время, известно, делает свое дело, залечивает фронтовые раны, но не прибавляет здоровья. У Андрея Гетмана начинается новый период служебной деятельности: его назначают председателем Центрального Комитета ДОСААФ СССР. «Работа, — писал он, — крайне важная — руководство подготовкой будущих воинов к службе в Советских Вооруженных Силах».

Восемь лет генерал армии Гетман отдал оборонному делу. За эти годы он объездил всю страну, «воевал» с местными властями, отстаивая необходимость строительства домов технического обучения, аэродромов, танкодромов, тиров и других учебных объектов. Выезжал за границу — в ГДР, Польшу, МНР, Румынию и другие страны содружества, — чтобы познакомиться с опытом военной работы в этих странах, поделиться своим опытом.

В системе ДОСААФ видное место отводилось военно-патриотическому воспитанию молодежи допризывного возраста — школьников, студентов, тружеников заводов и полей. Свои взгляды по военно-патриотическому воспитанию молодежи Андрей Лаврентьевич изложил в книгах «О воинском долге и солдатской службе» и «Воспитание мужества», вышедших в 1970 и 1979 годах. Как в первой, так и во второй книгах он обращается к молодому поколению — будущим защитникам Родины с надеждой на то, что они станут наследниками боевой славы своих отцов и дедов, дела и свершения которых овеяны легендами.

О Книге «Воспитание мужества» генерал говорит: «Если мой скромный труд хоть в какой-то мере послужит благородному делу военно-патриотического воспитания будущих поколений вооруженных защитников нашей Родины, это принесет мне истинную радость и удовлетворение»[306].

В 60–70-х годах А. Л. Гетман написал десятки статей, очерков, которые были опубликованы в различных газетах и журналах. Он уже давно вынашивал мысль написать свои мемуары, собирал для этого материал. Книга должна быть посвящена однополчанам, тем, с кем пройден боевой путь от Москвы до Берлина. Уже вышли книги Н. К. Попеля «Танки повернули на запад» и «Впереди Берлин!», Ф. А. Гарина «Цветы на танках», Ю. А. Жукова «Путь к Карпатам». Но в них было много неточностей, вымысла, с чем не согласны были участники боевых сражений.

Андрей Лаврентьевич тоже не в восторге был от книг Попеля, с большим доверием относился к книгам Ф. А. Гарина «Цветы на танках» и Н. Г. Веденичева «Над нами шумят вязы Тиргартена».

Только после того, как было собрано достаточно материала для новой книги, Гетман открылся генералу П. Г. Гришину, бывшему комиссару 112-й танковой дивизии: «Надумал я писать книгу. Мемуары. Все пишут. Мода. А мы что, хуже? И вот у меня к тебе (позволь по-дружески) большая просьба: напиши о 6-м танковом корпусе, о том, как он создавался, его учебе, а главное — о первых боях. Есть книга Л. М. Сандалова „Погорело-Городищенская операция“, но в ней нет людей и нет души: все начинается в 00 часов и заканчивается в 00 часов. Мне бы хотелось не только описать боевые действия, но и показать людей, чтобы получилась документально-правдивая повесть. Название книги я еще не придумал — это потом. Был бы гарнизон, а начальник найдется»[307].

Добровольных помощников у Андрея Лаврентьевича было много. Это — рядовые бойцы и командиры танков, командиры батальонов и бригад, начальники различных служб и т. д. Многие присылали ему свои опубликованные и неопубликованные материалы. Бывший офицер связи Мидхат Мухарямов передал фронтовой дневник. В сопроводительном письме отмечал: «В то время я был очень молодым человеком, не имел ни достаточного боевого опыта, ни достаточной теоретической подготовки по военному искусству. Поэтому мой дневник носит лишь юношеский характер. Но он ценен тем, что там точно зафиксированы многие факты, которые, возможно, не нашли отражения в архивных фондах корпуса, мой дневник мог бы иметь определенное значение».

Книга уже обрела название — «Танки идут на Берлин». Отдельные главы Гетман переписывал по несколько раз после их прочтения кем-нибудь из его сослуживцев. Эльвина Андреевна рассказывала, как отец трудился над своей рукописью. Работал стоически, перенеся недавние тяжелые утраты. В апреле 1967 года от ангины умер сын Анатолий. Он закончил Академию бронетанковых войск, был прекрасным офицером. Ольга Ивановна эту трагедию не пережила, стала часто болеть и в январе 1972 года от быстротечного рака скончалась.

Прежде чем книга вышла в свет, Андрей Лаврентьевич опубликовал отдельные главы в периодической печати, получил много положительных откликов. Для него стало ясно: надо печатать все остальное, что написано за несколько лет.

Появление книги «Танки идут на Берлин» с большим интересом было встречено читателями. Отзывы на нее приходили как в издательство, так и на домашний адрес автора. Писали не только ветераны, но и работники архивов, музеев, школьники и студенты. В личном архиве генерала сохранилось письмо из Белгорода, от руководителя музея Курской битвы А. С. Стеценко. Александр Сильвестрович, прочитав книгу «Танки идут на Берлин», вступил с Гетманом в полемику: автор, дескать, придает основное внимание Прохоровскому танковому сражению, вешает ему эпитеты «небывалого» и «грандиозного». В то же время отводит весьма скромную роль 1-й танковой армии.

«Считаю, — писал Стеценко, — что отдельные полководцы и военные историки… без должного анализа и научного подхода идеализируют Прохоровское танковое, которое проходило всего один день, и было, по сути дела, лишь эпизодом грандиозной Курской битвы. Где же был более сильный таранный удар по нашим войскам? В первые дни Курской битвы, когда 4-я танковая армия Гота и ВВС 4-го воздушного флота находились в зените своего могущества или когда эта группировка понесла невосполнимые потери, т. е. 12 июля 1943 года? Конечно, 1-я танковая армия своими героическими действиями поставила крест на операции „Цитадель“ на южном фасе Курского выступа. К сожалению, никто по достоинству не оценил пока этой роли».

Замечания по книге «Танки идут на Берлин» генерал Гетман принимал как должное, уже во втором издании книги учел все пожелания, многое в отдельных главах было исправлено и дополнено.

Андрей Лаврентьевич был тесно связан с местными ветеранскими организациями, привлекавшими его в качестве консультанта при строительстве мемориалов, посвященных событиям Великой Отечественной войны.

Будучи начальником штаба войск Красной Армии, Андрей Лаврентьевич отправлял танки Т-34 в Белгород, Серпухов и другие города. Руководители города Серпухова обращались к генералу с письмом, в котором говорилось: «При этом нам представляется целесообразным в ближайшее время встретиться с Вами лично в г. Москве или другом удобном для Вас месте, чтобы согласовать окончательно место установки танка, а при готовности — и проект монумента.

Уверены, что монумент послужит дальнейшему улучшению военно-патриотического и историко-героического воспитания трудящихся и молодежи Серпухова и района, достойно увековечит подвиг 112-й танковой дивизии»[308].

Встречи с ветеранами-первогвардейцами были для генерала Гетмана настоящим праздником. Он часто бывал в тех местах, где части, которыми он командовал, вели тяжелые бои с противником. Это были земли Подмосковья, Тулы, Калуги, Калининской области, Украины. Поездки по местам боевой славы всегда волнительны. Без общения ветераны уже не могли обходиться, их тянуло друг к другу фронтовое братство, которое выковывалось в горниле боев, когда действовал принцип «Один за всех, все за одного».

О фронтовиках генерал Гетман писал: «Ветеранов 1-й гвардейской танковой армии, оставшихся в живых, до сих пор связывают прочные узы боевого товарищества. Мы собираемся вместе дважды в год — 9 мая и в День танкиста. Ну а встречи боевых друзей — это большой праздник для каждого ветерана. Тянутся фронтовики друг к другу, как родные, близкие люди после долгой разлуки.

Мы действительно будто породнились тогда, в суровые годы, когда шли сквозь грозы Великой Отечественной войны, добывая победу любимой Родине»[309].

Тот, кто хоть раз присутствовал на встрече ветеранов, не мог не обратить внимание на слезы радости. А прислушавшись к их разговорам, начинаешь понимать, что значит для них такая встреча.

Солдатская верность. О ней написано немало. Всегда почему-то вспоминаются вдохновенные строки поэта Николая Рыленкова:

Не сказать о связях генерала Гетмана со своей малой Родиной — значит упустить не менее важную деталь в жизни Андрея Лаврентьевича. Конечно, свои родные Клепалы на Сумщине он не забывал, хотя бывал там наездами. Но переписка с руководством районного центра Бурынью и Клепальской школой, в которой учился, бережно хранилась в его архиве.

Андрей Лаврентьевич помогал созданию школьного музея Великой Отечественной войны, присылал фотографии, свои личные вещи. В одном из писем в школу писал:

Генерал рассказывал школьникам о своей службе в армии и своем боевом пути. Заканчивая письмо, просил передать привет «директору школы и всему педагогическому коллективу, всем пионерам и школьникам, а также родительскому коллективу от земляка и бывшего ученика Клепальской школы».

С 1972 года генерал Гетман работал в группе военных инспекторов МО СССР. Хотя здоровье уже было неважное, но по заведенной привычке на работу ездил регулярно. По стране ездил меньше, но с ветеранами связей не прерывал. Многих однополчан, с которыми переписывался в течение многих лет, уже не было в живых. Уходили из жизни те, кто трудился с ним в обществе «Знание», в совете ветеранов корпуса и армии, кто всегда готов был подставить плечо, как на фронте.

Генерала Гетмана помнили друзья и товарищи, которые обращались к нему за советом и помощью в житейских делах. Не забывали его и в Министерстве обороны СССР. Сохранились письма и поздравительные телеграммы маршалов С. Ф. Ахромеева, С. К. Куркоткина, Н. В. Огаркова, адмирала флота Г. М. Егорова, начальника Института военной истории генерал лейтенанта П. А. Жилина.

Поздравляя Андрея Лаврентьевича с днем рождения в октябре 1984 года, начальник Главного бронетанкового управления МО СССР генерал-полковник Ю. Потапов писал: «От имени генералов, офицеров и служащих СА Главного бронетанкового управления Министерства обороны СССР и от себя лично сердечно поздравляю с Днем рождения!

Вами внесен большой вклад в дело разгрома фашистской армии в многочисленных сражениях в годы Великой Отечественной войны. Навсегда останется в истории нашей страны успешное командование Вами 112-й танковой дивизией, обеспечившей прикрытие с юга столицы нашей Родины г. Москвы и последующий разгром ударной танковой группировки Гудериана во взаимодействии с 50-й армией и другими объединениями фронта. Высокие правительственные награды — это признание Ваших заслуг в деле разгрома гитлеровской Германии.

В послевоенный период Вы, имея богатый опыт вождения войск в войне, много сделали по повышению боевой подготовки крупных объединений Вооруженных Сил. Мы, танкисты, гордимся, что в когорте крупных танковых военачальников Вы занимаете должное место.

От всей души желаю Вам, уважаемый Андрей Лаврентьевич, доброго здоровья на долгие годы и дальнейших успехов во всех Ваших делах».

Последние годы генерал тяжело болел. Из-за плохого зрения ему трудно стало отвечать на письма, которые шли и шли в Москву.

Не мог он ответить и на письмо автора этих строк. Я обратился к Андрею Лаврентьевичу с просьбой оказать содействие в подготовке книги «Катуков против Гудериана». В начале марта 1987 года получил ответ из Министерства обороны, в котором говорилось:

В теплый весенний день, 8 апреля 1987 года, генерала армии А. Л. Гетмана не стало.

10 апреля в газете «Красная Звезда» был помещен некролог. Под ним стояли подписи известных маршалов и генералов.

Генерал армии И. И. Гусаковский, фронтовой друг и товарищ, в статье, посвященной памяти Андрея Лаврентьевича, писал: «Командуя крупными танковыми соединениями, генерал Гетман умело управлял ими при вводе в прорыв и действиях в оперативной глубине. Богатый боевой опыт помог Андрею Лаврентьевичу успешно решать задачи и на посту заместителя командующего гвардейской танковой армией. Самоотверженно, как подобает коммунисту, трудился Андрей Лаврентьевич и в послевоенные годы, на всех постах, которые доверяли ему партия и народ.

Мы, его боевые товарищи, скорбим о тяжелой утрате. Светлая память о генерале армии Гетмане навсегда останется в сердцах советских людей».

Хоронили генерала Гетмана на Новодевичьем кладбище. Прославленного военачальника провожали в последний путь воины Советских Вооруженных Сил и трудящиеся столицы. На похоронах присутствовали министр обороны СССР маршал Советского Союза С. Л. Соколов, заместители министра обороны СССР, видные военачальники, слушатели военных академий.

По установившейся традиции ветераны войны, сподвижники генерала, несли атласные подушечки с его наградами — 26 орденами и медалями СССР, 17 орденами иностранных государств, в том числе Монголии, Румынии, Англии, Польши, Болгарии, ГДР, Китая, Чехословакии и Кубы.

Прогремел прощальный салют. На траурном митинге ветераны, смахнув слезу, говорили о пройденном пути генерала Гетмана, о его заслугах перед Отечеством, верности солдатскому долгу.

Однополчане не забывают своего генерала и поныне. Друзья и сослуживцы называли его Тарасом Бульбой, персонажем, известным в нашей литературе и истории. Иногда, созвучно его фамилии, называли просто гетманом. Он был гетманом, только гетманом танковых войск.

В пламени и славе. Новосибирск, 1960. С. 69.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1971. С. 120.

Российский государственный военный архив (далее — РГВА). Ф. 1417. Оп. 1.Д. 157. Л. 141.

Из личного архива генерала армии А. Л. Гетмана.

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1967. Т. 1. С. 70.

Из личного архива генерала армии А. Л. Гетмана.

Реввоенсовет нас в бой зовет. М., 1967. С. 144.

Журнал «Танкист», № 11, 1958. С. 8.

РГВА. Ф. 37608. Оп. 2. Д. 15. Л. 182.

РГВА. Ф. 35449. Оп. 1. Д. 60. Л. 26.

РГВА. Ф. 35449. Оп. 1. Д. 9. Л. 6.

Душенькин В. В. От солдата до маршала. М., 1964. С. 219.

Газета «Известия», 31 июля 1989 года.

РГВА. Ф. 35449. Оп. 1. Д. 4. Л. 2.

РГВА. Ф. 35449. Оп. 1. Д. 4. Л. 17.

Там же.

РГВА. Ф. 37299. Оп. 1. Д. 9. Л. 28.

Соломин Н. И. Легенда о командарме. М., 1989. с. 137–138.

РГВА. Ф. 37299. Оп. 1. Д. 47. Л. 57.

РГВА. Ф. 37299. Оп. 1. Д. 47. Л. 55–56.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

Румянцев Н. М. Герои Халхин-Гола. М., 1989. С. 4.

Советско-монгольские отношения 1921–1974 гг. М., 1975. Т. 1. С. 340.

РГВА. Ф. 37299. Оп. 1. Д. 417. Л. 4.

РГВА. Ф. 37299. Оп. 1. Д. 417. Л. 1–7.

Газета «Красная Звезда». 31 августа 1979 года.

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. Т. 2. С. 215.

Румянцев Н. М. Герои Халхин-Гола. М., 1989. С. 5–6.

Там же. С. 6.

Газета «Красная Звезда», 31 августа 1979 года.

Там же.

РГВА. Ф. 35449. Оп. 1. Д. 9. Л. 25.

РГВА. Ф. 35449. Оп. 1. Д. 5. Л. 54.

РГВА. Ф. 35449. Оп. 1. Д. 6. Л. 123.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Гальдер Франц. Военный дневник. М., 1971. Т. 3. Кн. 1.

Там же С. 79.

Центральный архив МО РФ (далее — ЦАМО РФ). Ф. 3059. Оп. 1. Д. 1. Л. 5.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Д. 2. л. 1.

Белов П. А. За нами Москва. М., 1963. С. 41.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1971. С. 336.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Белов П. А. За нами Москва. С. 47.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 5.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 10–11.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 10.

Белов П. А. За нами Москва. С. 6.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. 1982. Св. С. 131.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Л. 17–19.

ЦАМО РФ. Ф. 3053. Оп. 1. Д. 2. Л. 19

Белов П. А. За нами Москва. С. 94.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 23–24.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Гальдер Франц. Военный дневник. М., 1971. Т. 3, Кн. 2. С. 84.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 26–27.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 29.

Газета «Коммунар» (Тула), 2 февраля 1977 года.

Газета «Правда», 12 декабря 1941 года.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 30.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 18.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 30–32.

ЦАМО РФ. Ф. 3059. Оп. 1. Д. 2. Л. 30.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 21.

ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2522. Д. 588. Л. 274.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Гальдер, Франц. Военный дневник. М., 1971. Т. 3. Кн. 2. С. 32.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

ЦАМО РФ. Ф. 405. Оп. 9238. Д. 1. Л. 209.

ЦАМО РФ. Ф. 405. Оп. 9819. Д. 1. Л. 110.

ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2522. Д. 558. Л. 206.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Военно-исторический журнал, № 10, 1987. С. 90.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 30.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 3. Л. 6.

Слободян М. О. Путь к Берлину. Львов, 1987. С. 6.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 10. Л. 12.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 3. Л. 55.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 13. Л. 9.

Газета «Ленинский путь» (Зубцов), 26 августа 1967 года.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 13. Л. 10.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 10. Л. 31.

Ряжи — конструкции в виде срубов (ящиков) из бревен или брусьев, заполненных камнем.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 10. Л. 31.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 10. Л. 31об.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 3. Л. 130.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 10. Л. 33.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 10. Л. 32об.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 10. Л. 33об.

ЦАМО РФ. Ф. 3415. Оп. 1. Д. 2. Л. 6.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 5. Д. 5. Л. 23.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 1. Л. 45.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 4. Л. 30.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 1. Л. 45–46.

ЦАМО РФ. Ф. 3418. Оп. 1. Д. 10. Л. 14.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 10. Л. 46.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 58.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 15. Л. 12.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Из писем младшего брата А. Л. Гетмана, Степана, автору этого очерка.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 13. Л. 11.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 2. Л. 93–93a.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 70.

Василевский А. М. Дело жизни. М., 1989. Т. 1. С. 199.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. С. 358.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Т. 1. С. 214.

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1989. Т. 2. С. 8–9.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 13. Л. 13–14.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. Смоленск, 1988. С. 423–424.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 71.

Ротмистров П. А. Время и танки. М., 1972. С. 117.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 180. Л. 2.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Якубовский И. И. Земля в огне. М., 1975. С. 12–13.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 1. Д. 19. Л. 1.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 1. Д. 19. Л. 118.

ЦАМО РФ. Ф. 3418. Оп. 1. Д. 12. Л. 228.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 27. Л. 12.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 20. Л. 71.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 20. Л. 82.

Гот Г., Гудериан Г. Танковые операции. Смоленск, 1999. С. 346–347.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 570. Л. 17.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 20. Л. 60–61.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 20. Л. 60–61.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 24. Л. 1.

Архив Генштаба МО РФ, № 10635.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 77.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 186. Л. 117.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 78.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 13. Л. 17–18.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 21. Л. 45.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 180. Л. 187.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 24. Л. 7.

Газета «За нашу Родину», 19 июля 1943 года.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. Смоленск, 1988. С. 430.

Митчем Самуэл. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. Смоленск, 1988. С. 441.

ЦАМО РФ. Ф. 5413. Оп. 1. Д. 177. Л. 14.

Там же.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 102.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 743. Л. 51.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 27. Л. 52.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 216. Л. 1.

Газета «За нашу Родину», 3 октября 1943 года.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 570. Л. 259.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 108–109.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 4. Л. 145.

Из письма М. Ф. Фаляхиева автору очерка от 22 января 1991 года.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 17. Л. 48.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 17. Л. 53.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 187. Л. 14.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 20. Л. 86–89.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 124.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

Попель Н. К. Танки повернули на запад. М., 1960. С. 101.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 176. Л. 3.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 239. Л. 1.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 239. Л. 1.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 176. Л. 16.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 134.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 23607. Д. 2. Л. 4–6.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Роковые решения. М., 1958. С. 215–216.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 146–147.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 30. Л. 32.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 303. Л. З2.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. М., 1972. С. 144–145.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. М., 1972. С. 146.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 155.

Корсунь-Шевченковская битва. Киев, 1989. С. 26–27.

Типпельскирх Курт. История Второй мировой войны 1939–1945. М., 1998. С. 438.

Газета «На разгром врага», 20 февраля 1944 года.

Газета «Зеркало недели», 24 апреля 1999 года.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 158.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. С. 518.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Л. 201.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 571. Л. 20.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 187.

Газета «Правда», 12 апреля 1944 года.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 571. Л. 502–503.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 191.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 560. Л. 8.

Из письма бывшего комбрига Е. Я. Стысина автору этого очерка.

Из письма бывшего комбрига Е. Я. Стысина автору этого очерка.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 377. Л. 271.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 377. Л. 270–271.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 379. Л. 64–65.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 572. Л. 31.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. Смоленск, 1996. С. 483.

Попель Н. К. Впереди Берлин. М., 1970.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 572. Л. 651.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 217.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 226.

Типпельскирх Курт. История Второй мировой войны. М., 1998.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 580. Л. 5.

Типпельскирх Курт. История Второй мировой войны. М., 1988. С. 610.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 242.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 243.

Попель Н. К. Танки повернули на запад. М., 1960. С. 315.

Попель Н. К. Впереди Берлин. С. 127.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 202.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Типпельскирх Курт. История Второй мировой войны. М., 1998. С. 631.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 243.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 379. Л. 67–75.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 292. Л. 48.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 292. Л. 48.

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. Т. 8. С. 33.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 582. Л. 102–103.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 845. Л. 6–7.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 553. Л. 137.

Типпельскирх Курт. История Второй мировой войны 1939–1945. М., 1998. С. 685.

Катуков М. Е. На острие главного удара. М., 1982. С. 341.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 253.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 845. Л. 9-10.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 216.

Типпельскирх Курт. История Второй мировой войны 1939–1945. С. 686–687.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 219.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 842. Л. 4.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 256.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 712. Л. 45.

Розанов Г. Л. Конец Третьего рейха. М., 1990. с. 88.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 603. Л. 119.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 226.

Попель Н. К. Впереди Берлин. С. 185.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 712. Л. 55.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 712. Л. 56.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 842. Л. 8.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. С. 574.

Попель Н. К. Впереди Берлин. С. 236.

Попель Н. К. Танки повернули на запад. М., 1960. С. 103.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 266.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 712. Л. 57.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 13. Л. 115–116.

Катуков М. Е. На острие главного удара. М., 1985. С. 366.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. Смоленск, 1998. С. 561.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 845. Л. 355–357.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945. М., 1957. С. 280.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. С. 578.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 712. Л. 64.

Журнал «Новая и новейшая история», № 2, 1965. С. 6.

Штеменко С. М. Генеральный штаб во время войны. М., 1981. Кн. 2. С. 494; Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 291.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 5070. Д. 603. Л. 115.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 581. Л. 45.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 581. Л. 50.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. Смоленск, 1998. С. 567.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 799. Л. 86–87.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 582. Л. 114–115.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 712. Л. 16–17.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 246.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1988. С. 326.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 799. Л. 113.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 13. Л. 122.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 799. Л. 120.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 799. Л. 120.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 581. Л. 381.

Попель Н. К. Впереди Берлин. с. 274.

Там же. С. 275–276.

Ивановский Е. Ф. Атаку начинали танкисты. М., 1984. С. 227.

Дремов И. Ф. Наступала грозная броня. Киев, 1981. С. 134—

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 58. Л. 383.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 581. Л. 383.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1988. С. 331.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 712. Л. 57.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 13. Л. 130; Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. М., 1973. С. 301.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 5070. Д. 845. Л. 755.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 653. Л. 39.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 586. Л. 21.

ЦАМО РФ. Ф.299. Оп. 3070. Д. 844. Л. 3.

Попель Н. К. Впереди Берлин. С. 292–293.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 766. Л. 5.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 766. Л. 21.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 269.

ЦАМО РФ. Ф. 3413. Оп. 1. Д. 13. Л. 132–133.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 704. Л. 7.

ЦАМО РФ. Ф. 293. Оп. 3070. Д. 845. Л. 727.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 768. Л. 22.

Дремов И. Ф. Наступала грозная броня. Киев, 1981. С. 144.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 766. Л. 29.

ЦАМО РФ. Ф. 239. Оп. 3070. Д. 644. Л. 4.

ЦАМО РФ. Ф. 293. Оп. 3070. Д. 607. Л. 40, 21.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 278.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 329.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 329.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 607. Л. 43.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 333.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

Берия: конец карьеры. М., 1991. С. 277.

Там же. С. 285.

Архив Главного управления кадров МО РФ. Личное дело А. Л. Гетмана, № 10639.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 335.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 335.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Из личного архива А. Л. Гетмана.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 335.