Создать образ своего героя бывает не так просто, а уж тем более такого человека, каким был маршал бронетанковых войск М. Е. Катуков, совсем затруднительно, хотя эта книжка — не художественное произведение.

Передо мной стояла задача: раскрыть полководческие способности одного из интереснейших командиров Красной Армии в период Великой Отечественной войны, показать, что он действительно был грозой панцерверке.

Решить эту задачу можно было только хорошо изучив архивы, мемуарную и публицистическую литературу. Из такого обилия источников предпочтение пришлось отдать архивным источникам, которые доносят до нас эпоху, дух войны. Это директивы фронтов, приказы и распоряжения штабов, доклады о боевых действиях частей и соединений, доклады на практических и теоретических конференциях и т. д.

Не обойтись, конечно, было и без мемуарной литературы. Прежде всего предстояло познакомиться с книгой самого маршала М. Е. Катукова «На острие главного удара», благо книгу эту я получил из рук жены Катукова — Екатерины Сергеевны с надписью: «Светлой памяти Михаила Ефимовича Катукова».

Маршал описывает свой жизненный путь от бойца Красной Армии периода гражданской войны до того момента, когда ушел по болезни в отставку. Главное внимание, безусловно, уделяет периоду Великой Отечественной войны, тем боевым операциям, острие которых было направлено на разгром танковых и моторизованных группировок вермахта. Катуков командовал бригадой, дивизией, корпусом, армией. Сформированная им в октябре 1941 года 4-я танковая бригада (впоследствии 1-я гвардейская) громила танковые полчища немецкого генерала Гудериана под Москвой, войдя в состав танкового, затем и мехкорпуса, сражалась с войсками Готта, Манштейна и других генералов на Дону, на Калининском фронте, на Курской дуге, на Украине, в Польше, под Кюстрином и Берлином.

Об этом соединении маршал писал: «С этой бригадой, сформированной в конце сентября сорок первого и ставшей ядром танковой армии, я прошел от Мценска до Берлина. С этой бригадой мне пришлось пережить самые драматические дни войны, когда передовые части гитлеровцев прорвались к окрестностям столицы и фашисты рассматривали город в бинокль.

Впоследствии, когда я стал командиром танкового корпуса, а затем и армии, под мое начало было передано много других частей — танковых, моторизованных, артиллерийских, но 1-я гвардейская бригада была мне особенно дорога, как дорог человек, с которым тебя связывают совместно пережитые трудности и опасности».

Когда войска вермахта капитулировали, командарм поспешил именно в 1-ю гвардейскую танковую бригаду, чтобы вручить отличившимся бойцам и командирам последние военные награды.

Вручив ордена и медали, еще раз поздравив первогвардейцев с окончанием войны и пожелав им мирного труда при восстановлении народного хозяйства, Михаил Ефимович мог бы спокойно уехать в штаб армии. Но не уехал. «Однако одна мысль не давала мне покоя, — писал он в своих мемуарах, — сколько осталось в живых тех, кто начинал со мной войну в сорок первом? Я вышел на середину строя и спросил:

— Кто воевал под Орлом и Мценском в четвертой танковой бригаде?

Слова мои были встречены молчанием. Строй не пошевелился.

— Кто воевал со мной на Волоколамском шоссе? Пять шагов вперед.

Строй дрогнул, расступился. Навстречу мне шагнули с десяток человек. Горло стиснула спазма: неужели это все, кто остался в живых?»

Как ни прискорбно, но это так. Бои выводили из строя все новых и новых людей. Одни погибли под Мценском, под Москвой и Курском, на Южном Буге, Висле, Одере, в Померании, под Кюстрином и под Берлином, другие по ранению выбыли из армии, демобилизовались, третьи после госпиталей попадали в другие части и войну закончили в танковых армиях Богданова, Рыбалко, Лелюшенко и Ротмистрова.

Конечно, погибли не все, кто начинал с Катуковым войну. От Сталинграда до Берлина с ним прошел начальник оперативного отдела М. Т. Никитин. Удалось разыскать еще нескольких человек: майора Владимира Постникова, врача 1-й гвардейской танковой бригады; Аркадия Росткова, журналиста; Александра Загудаева, комиссара; Анатолия Рафтопулло, комбата, который, правда, войну закончил в другой части.

Кроме М. Е. Катукова, мемуары написали командиры корпусов 1-м ГТА и политработники: С. М. Кривошеин — «Междубурье», И. Ф. Дремов — «Наступала грозная броня», А. Л. Гетман — «Танки идут На Берлин», А. Х. Бабаджанян — «Дороги победы», Н. К. Попель — «В тяжкую пору», «Танки повернули на запад», «Впереди Берлин», А. Г. Журавлев — «Крепче брони».

Интерес для исследователя представляли и работы А. Ф. Росткова «Мастерство и мужество», Ф. А. Гарина — «Цветы на танках», А. М. Шишкова — «От Москвы до Берлина — боевой путь 1-й гвардейской танковой бригады», его стихи, переложенные на музыку и ставшие песнями; прекрасно оформленный фотоальбом В. Е. Шумилова — «Солдаты стальной гвардии».

А вот такие интересные военачальники, как И. И. Гусаковский и М. Т. Никитин, ничего не написали. Генерал армии Гусаковский на встрече с автором этого очерка заявил: «Мне нечего добавить к тому, что уже написано о Великой Отечественной войне». Никитин же собирал материал, но мемуары издать не успел: ушел из жизни.

В 1989 году я встретился с женой генерал-полковника Никитина — Прасковьей Андреевной, милой и доброй женщиной. Узнав, что я родился на Смоленщине, да еще в Починковском районе, она совсем растаяла, с улыбкой произнесла: «Значит, все мы земляки. Матвей Тимофеевич тоже починковский». И этим все сказано. Она передала мне некоторые документы генерала, которые тоже легли в основу этой книги.

В общем-то, я благодарен ветеранам-первогвардейцам, приславшим свои воспоминания о маршале М. Е. Катукове: В. Ф. Конькову, М. П. Иванихину, Е. С. Катуковой, А. Г. Журавлеву, М. Л. Белову, В. Д. Варенику, Г. С. Калениченко, В. И. Королеву и многим, многим другим.

Война застала полковника Михаила Катукова в Киеве, в окружном госпитале: стала сдавать правая почка, и он решился на операцию. Оперировал его известный в Украине профессор Чайка. Операция прошла благополучно, и через неделю Михаил Ефимович уже ходил по палате, а с разрешения лечащего врача гулял по дорожкам парка. Но даже там, на прогулке, мысли его были в дивизии, которую он недавно принял.

Все произошло слишком неожиданно: последовал вызов в Москву, в ЦК ВКП(б). Звонил начальник Главного автобронетанкового управления Я. Н. Федоренко. До недавнего времени Яков Николаевич занимал должность начальника автобронетанковых войск Особого Киевского военного округа. С ним не раз приходилось встречаться во время военных учений и маневров. После окончания Военно-политической академии он командовал отдельным танковым полком в Московском военном округе, затем 15-й механизированной бригадой в Киевском округе. Теперь снова пошел на повышение, стал большим начальником, генерал-лейтенантом танковых войск. Его считают одним из инициаторов создания крупных танковых и механизированных соединений. Но, как и прежде, Яков Николаевич был прост и доступен.

Прибыв в столицу, Катуков сразу же направился в управление: хотелось узнать, зачем его вызвали в Москву.

Начальник управления не стал ничего объяснять, лишь коротко заметил, что его ждут в ЦК ВКП(б) и что надо поторопиться, позже, дескать, обо всем можно поговорить. Михаил Ефимович понял, что настаивать бесполезно, и отправился на встречу с работниками ЦК.

Вскоре все прояснилось. Ему предложили принять 20-ю танковую дивизию, которая была в стадии формирования и входила в состав 9-го механизированного корпуса генерал-майора К. К. Рокоссовского.

Катукову было известно, что Наркомат обороны запланировал создать 29 танковых корпусов и 63 танковые дивизии. Вот одной из таких дивизий предстояло ему теперь командовать.

После приема в ЦК ВКП(б) Михаил Ефимович вернулся в управление, чтобы продолжить беседу с Федоренко. Многое было не ясно, но он догадывался, что именно Федоренко рекомендовал Сталину назначить его командиром дивизии.

Беседа длилась долго. Полковнику Катукову хотелось на месте утрясти многие детали формирования такого крупного соединения, как дивизия: штаты, вооружение, командный и рядовой состав. В свое время он формировал бригаду, командовал ею, участвовал в боевых действиях в Польше во время «освободительных» походов, даже имел несколько боестолкновений с немецкими танковыми частями генерала Гудериана, а тут — дивизия.

Генерал Федоренко, зная деловые качества своего подчиненного, понимал, что Катуков, если брался за какое-то дело, доводил его до конца. Он сказал, что времени на формирование дивизии отпущено совсем немного, но Наркомат обороны и управление бронетанковых войск примут все меры, чтобы как можно быстрее довести численный состав дивизии до штатного расписания — 10 500 человек, а также укомплектовать техникой — танками, грузовыми машинами, артиллерийским и стрелковым вооружением.

На этом беседа закончилась.

В Киев Катуков возвращался с тревожными мыслями: сумеет ли он в короткий срок создать боеспособное соединение? Очень сожалел, что не мог попасть в подмосковное село Уварово, чтобы повидать отца. С дороги направил ему лишь открытку, что, мол, был в столице, но заехать в село не мог: дела. Надеялся, что старик поймет. Формирование дивизии шло медленно, ее части были разбросаны по небольшим городкам Украины — в Шепетовке, Славуте, Изяславе. Штаб корпуса Рокоссовского — в Новоград-Волынском. Встречу с комкором Катуков решил отложить: надо было основательно осмотреться, выяснить, чем располагают части дивизии. Многое не радовало, техника поступала старая — танки БТ-2 и БТ-5. Машины отслужили свой век и годились только для обучения личного состава. Даже БТ-26 и БТ-7 были гораздо слабее, нежели немецкие машины T-II, T-III и T-IV — и по вооружению, и по толщине брони. Превосходили по скорости, но в бою — это не главный показатель. Вот тебе и «броня крепка и танки наши быстры…» На одной скорости боя не выиграешь — это он почувствовал еще в Польше. Опыт — великое дело! Тут бы вооружить танковые полки новыми Т-34, которые уже сходили с конвейеров заводов, а не «бэтушками», тогда можно было бы помериться силой с любым противником. Но Наркомат вооружений, согласно планам комплектования, должен поставить их только в июле 1941 года.

Не лучшим образом обстояли дела и в артиллерийском полку. Он был вооружен лишь гаубицами. Мотострелковый полк вообще не имел артиллерии, понтонный батальон — понтонного парка, батальон связи пользовался учебной аппаратурой. Одним словом, говорить об удовлетворительном укомплектовании дивизии было рано. Уповать приходилось на господа бога и обещания генерала Федоренко.

Каждый раз Катуков ломал голову — как быть дальше? Вместе с начальником штаба полковником Николаем Чухиным он забрасывал письмами комкора Рокоссовского, просил ускорить комплектование полков материальной частью и вооружением. А тут привалила еще одна беда — слегла в постель жена и вскоре умерла. Схоронив ее, Катуков и сам попал в госпиталь. Заметим, Михаил Ефимович, по воспоминаниям его фронтовых друзей, не отличался крепким здоровьем. Это действительно так. В его аттестационном листе записано: «…в походах мало годен — порок сердца». Позже, видимо, после нового переосвидетельствования, появляется запись: «Здоров».

После заболевания почки командование Киевского военного округа посылало комдива в Москву, а он не соглашался: есть свой госпиталь, пусть тут и режут. Начальник автобронетанкового управления округа генерал-майор Р. Н. Моргунов вынужден был с ним согласиться и приказал на время лечения возложить обязанности комдива на полковника Н. Д. Чухина…

В ночь на 22 июня Михаил Ефимович спал тревожно и беспокойно. Под утро, когда занялась заря, он тихо, чтобы не разбудить больных, вышел из палаты больничного корпуса, сел на ступеньки и закурил. Затем прошелся по дорожке, теша себя мыслью о том, что его дня через два-три должны выписать. В это время где-то на окраине города раздался мощный взрыв, от которого содрогнулось здание госпиталя и послышался звон разбитого стекла. Тут же последовала новая серия взрывов, уже ближе к центру. Больные повскакали со своих коек и высыпали на улицу. Появился дежурный врач, который пытался успокоить своих пациентов, чтобы не паниковали: это, мол, какое-то недоразумение, лучше разойтись по палатам, пока все образуется. Сейчас он выяснит, что случилось.

На настоятельные увещевания дежурного врача уже никто не обращал внимания. Подняв головы, все следили за небом. Отчетливо слышался гул самолетов, которые с большой высоты сбрасывали на город бомбы. Кто-то в силу устоявшейся привычки бросил слова о том, что это фашистская провокация.

Сколько длилась бомбардировка, никто не заметил, но когда самолеты, сбросив на город свой смертоносный груз, улетели, все облегченно вздохнули. В разных районах Киева пылали пожары. Только к полудню стало известно, что налет на столицу Украины — не какая-нибудь провокация, а начало войны с гитлеровской Германией. Ударам с воздуха подверглись и другие города Украины — Ровно, Львов и Житомир.

Вечером 22 июня была передана сводка Главнокомандования Красной Армии. Радиодиктор поведал стране: «С рассвета 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались нами. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехоновец (первые два в 15 километрах и последний в 10 километрах от границы).

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов, но всюду встретила решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолетов противника»[1].

Катуков сразу же решил без промедления ехать в дивизию. С лечащим врачом удалось договориться, хотя и не сразу. Тот просил подождать, чтобы получить разрешение профессора Чайки.

Уломав лечащего врача, Катуков на попутной машине помчался в Шепетовку, в свой штаб. На дороге уже видны были следы начавшейся войны — в канавах валялись опрокинутые повозки, трупы лошадей, обгоревшие остовы машин. Видно, совсем недавно под бомбежку попала какая-то воинская часть.

Находясь в госпитале, Катуков не мог представить себе, в каком положении оказалась дивизия в первый день войны, не знал он и о директиве маршала С. К. Тимошенко, которая требовала:

Не мог Катуков знать и о том, что предприняли командующий округом генерал М. П. Кирпонос и начальник штаба генерал М. А. Пуркаев, не догадывался, что бои идут по всей государственной границе.

Полуторка приближалась к Шепетовке. Здесь воздух тоже пропах дымом пожарищ: горел мост, а над железнодорожной станцией в небо поднимался густой, черный столб дыма.

Из начальствующего состава в штабе нет никого — ни заместителя комдива полковника В. М. Черняева, ни начальника штаба полковника Н. Д. Чухина. Открыв следующую дверь, Катуков увидел заместителя начальника штаба подполковника П. В. Перерву, кричащего что-то в трубку телефонного аппарата. Увидев комдива, Петр Васильевич вскочил из-за стола, пытаясь отдать рапорт, но, поняв бессмысленность своей затеи, снова сел, закрыв на мгновение лицо руками.

Как ни пытался Катуков узнать, есть ли связь с корпусом, все было напрасно — Перерва только качал головой.

Комдив не узнавал своего подчиненного, хорошего штабного работника, всегда спокойного и рассудительного, теперь перед ним сидел человек, на которого словно затмение нашло: осунувшееся лицо, красные, видимо от бессонницы, глаза, вылезавшие из орбит, и нервно дрожавшие руки, которые тянулись то к карандашам в пластмассовом стакане, то к бумагам, разбросанным по столу.

Прошло еще несколько томительных минут, прежде чем подполковник успокоился. Затем он подробно доложил обстановку, сложившуюся в дивизии с начала войны. Как только немецкая авиация стала бомбить Шепетовку, Славуту и Изяслав, заместитель комдива Черняев связался по телефону с командиром корпуса Рокоссовским. Тот приказал немедленно выступить с двумя танковыми полками по направлению к Луцку, где разыгрывалось приграничное сражение. Полки выступили незамедлительно. С ними ушли Черняев и Чухин. Пока от них не поступало никакой информации.

Стало ясно: внезапность вражеского нападения дезорганизовала управление войсками. Каково теперь положение в корпусе, в округе, наконец? Каковы планы командования? Михаил Ефимович не представлял, как это теперь можно выяснить, если связь повсеместно нарушена. Он подошел к телефону и стал машинально вызывать Новоград-Волынский, штаб корпуса. После нескольких попыток телефон, к счастью, заработал. У аппарата оказался сам Рокоссовский. Катуков, поздоровавшись, сказал, что прибыл из госпиталя и хотел бы узнать обстановку… На другом конце провода молчание, потом Рокоссовский, видимо узнав голос комдива, сразу же перешел к делу. Однако чувствовалось, что командир корпуса не располагает достаточно полной информацией о положении на фронте, но сообщил: 9-й корпус подчинен 5-й армии. Корпусу вместе с другими соединениями приказано нанести удар во фланг противнику, его группировке, прорвавшейся на Луцком направлении.

Действовать предстояло на свой страх и риск, не зная ни сил группировки, ни планов ее дальнейшего движения. Одно ясно: своим внезапным ударом немцы поставили в тяжелейшее положение наши войска. Они вряд ли могли выполнить директиву наркома обороны — «обрушиться на вражеские силы… ударами авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника». Скорее, на аэродромах была уничтожена наша авиация, коль в воздухе не видно ни одного советского истребителя. Не в лучшем положении были наши танковые дивизии и механизированные корпуса, оказавшиеся в приграничных районах. После первых боев они имели жалкий вид.

Но Катуков уже действовал. Он попросил подполковника Перерву принести карту. Вдвоем они определили ориентировочную линию фронта по тем сведениям, которые поступили за последние часы в штаб дивизии. Фронт проходит где-то рядом, в каких-нибудь 120–200 километрах. У Луцка идут тяжелые бои. Туда предстояло перебросить оставшиеся части дивизии, а в тыл эвакуировать семьи командного состава.

Заработал штаб. Приезд комдива придал уверенности всем — командирам и бойцам. Не узнать было и Перерву. Его действия стали четкими, приказы конкретными, наполненные целевым содержанием. К вечеру были собраны все исправные грузовики, на которых предстояло перебросить пехоту в район местечка Клевань. Марш начался в кромешной июньской темноте. Две-три роты выбрасывались километров за тридцать, затем бойцы шли пешком, неся на себе боезапас, винтовки, ручные и станковые пулеметы и минометы. Грузовики возвращались обратно, забирали новую партию пехотинцев и артиллерию.

У Клевани уже воевали два танковых полка, которые ушли сразу же по приказу Рокоссовского. Теперь тут удалось сосредоточить танки, артиллерию и пехоту. Разведка донесла, что рядом расположились на отдых части 13-й немецкой танковой дивизии. Катуков собрал своих командиров. Было принято решение — дать немцам бой.

День 24 июня запомнился многим. И хотя дивизия только что сосредоточилась в одном месте, с марша люди устали, но на отдых времени не было ни часа: момент был очень уж благоприятный. Удара немцы никак не ожидали, наступление планировали начать только утром на следующий день. Завоеватели вели себя беспечно, свободно разгуливали по лагерю, не предполагая, что могут столкнуться с частями Красной Армии.

Катуков знал, что бой будет жарким, но в успехе не сомневался. Полковнику Черняеву предстояло возглавить танковую атаку, подполковнику Перерве — повести в бой мотострелковый полк, на командира артиллерийского полка майора Юрьева возлагалась задача поставить все орудия на прямую наводку и бить по вражеским танкам и пехоте. Дивизия изготовилась к атаке. На мгновение все вокруг замерло. Комдив подкатил на броневике к артиллерийским позициям майора Юрьева и отдал приказ открыть огонь.

Гаубицы, которыми располагала дивизия, дружно ударили по лесу, по тому месту, где стояли фашистские танки. В течение каких-то минут все вокруг трещало, грохотало, рвалось. Кинулись в атаку бойцы понтонного батальона, превращенного в стрелковый, чуть левее мотострелки под командованием подполковника Перервы теснили длинную цепь немецких автоматчиков, на склонах холмов, за лесом, начинался танковый бой.

Опомнившись, немцы бросили против 20-й танковой дивизии, которую, впрочем, и танковой трудно было назвать, крупные силы. Комдив стал опасаться за свои фланги. Танки противника могли незаметно выйти из леса и смять слабое боевое охранение, фашисты лезли напролом, видимо рассчитывая таранным ударом своих боевых машин разбить невесть откуда появившуюся советскую часть и заставить ее откатиться.

Бой длился уже больше часа. Было видно, что наши «бэтушки» не представляют грозной силы для немецких танков, тем не менее танкисты дрались смело и отчаянно. На поле боя дымилось уже несколько немецких T-III и T-IV. Но бой был неравным. Одна за другой горели наши боевые машины. Из тридцати трех танков не осталось ни одного. Погибли многие экипажи. Сгорел в машине командир танкового полка майор Третьяков, возглавивший одну из атак, тяжело ранен заместитель комдива полковник Черняев. Полковника отправили в Харьковский военный госпиталь, где он и умер от гангрены.

Бой под Клеванью Катуков считал временным успехом, но он позволил вытеснить из местных лесов 13-ю немецкую танковую дивизию и получить короткую передышку, чтобы выяснить обстановку в полосе обороны своей дивизии. Важно было и другое — бойцы поняли, что можно бить хваленых немецких танкистов, которые победным маршем прошли по всей Европе.

Связаться с корпусом по-прежнему не удавалось, посланные разведчики в штаб так и не вернулись. Поспешный отход 13-й немецкой дивизии наводил Катукова на мысль, что где-то рядом сражаются 35-я танковая дивизия генерал-майора Н. А. Новикова и 131-я моторизованная дивизия под командованием полковника Н. В. Калинина. Если бы они были отведены на восток, то немцы бы наверняка окружили 20-ю танковую дивизию и раздавили ее. Но она жива и продолжает сражаться.

Войска Красной Армии упорно дрались по всему фронту — на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. И все же Ставка Верховного Главнокомандования вынуждена была отдать распоряжение об отводе войск. Только что созданное Совинформбюро, передавая сводки с фронта, сообщило и такую информацию: «К исходу четвертого дня войны как на правом, так и на левом крыле Западного фронта немецкие танковые соединения продвинулись вглубь советской территории на 200 километров. В результате двухстороннего охвата противником главных сил Западного фронта создалась угроза их полного окружения. Находившийся в штабе Западного фронта маршал Б. М. Шапошников 25 июня доложил в Ставку о создавшейся обстановке и попросил разрешения немедленно отвести войска фронта из „белостокского выступа“ на линию старых укрепленных районов. Разрешение было получено, и в тот же день Военный совет фронта отдал директиву войскам на общий отход»[3].

Удалось, наконец, наладить связь с корпусом. Катуков доложил начальнику штаба А. Г. Маслову о положении дивизии после боев под Клеванью. В свою очередь, он получил информацию о готовящемся немецком наступлении на Дубно. 5-я армия М. И. Потапова в составе 9-го, 22-го и 19-го мехкорпусов получила приказ не только отразить атаки противника, но и нанести контрудар с рубежа Луцк — Гоща в общем направлении на Дубно.

В бой вступила и дивизия Катукова. Ее бойцы отчаянно сражались на любом участке фронта, сдерживали немцев, не давая их танковым и механизированным колоннам вырываться на оперативный простор, чтобы развить наступление на Киев. Неожиданным ударом 5-я армия спутала карты немецкого командования. В связи с этим начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер отмечал: «Еще 1.07 западнее Ровно последовало довольно глубокое вклинение русских пехотных соединений из района Пинских болот во фланг 1-й танковой группы войск в общем направлении на Дубно»[4].

Гитлеровское командование планировало разгромить советские войска, находящиеся на Украине, еще до того, как танковая группа генерала Клейста выйдет к Днепру. Выполняя этот план, 6-я полевая немецкая армия совместно с танковой группой Клейста ударила в стык нашим 5-й и 6-й армиям. Введенные в прорыв моторизованные части устремились к Житомиру, после захвата которого они намеревались победным маршем проследовать до Киева.

Танковые и моторизованные дивизии, обученные и укомплектованные молодыми убийцами, напичканные фашистской идеологией о расовом превосходстве немецкой нации, рвались к жизненно важным центрам Советского Союза, уничтожая все на своем пути. В памятке немецкому солдату говорилось: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны! Уничтожь жалость и сострадание, убивай всякого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай, этим самым спасешь себя от гибели. Обеспечишь будущее своей семьи и прославишься навек»[5].

Немцы никак не ожидали, что на границе встретят упорное сопротивление войск Красной Армии. Контрудар механизированных корпусов на линии Луцк — Ровно — Дубно — Броды вынудил 1-ю танковую группу Клейста четверо суток вести оборонительные бои. За это время основные силы Западного фронта были отведены на восток.

В первые дни войны, несмотря на принятые меры, советскому командованию не удавалось создать устойчивый фронт: потеряно было управление войсками, и наладить его пока не удавалось. Противник навязывал нам свою волю. Подразделения, части и целые соединения дрались в окружении, дрались героически. Только одного героизма было мало.

Сражалась в окружении и дивизия Катукова. У бывшей немецкой колонии Гринталь она оказалась в тяжелейшем положении. Рядом держала оборону 35-я танковая дивизия из корпуса Рокоссовского. Под напором сил противника комдив Новиков отвел свои части, не предупредив соседа — Катукова. Фланги 20-й танковой дивизии оказались открытыми, поэтому дрались они в полуокружении, и выходить пришлось через небольшой коридор, простреливаемый со всех сторон вражеской артиллерией. Отрываться от противника предстояло только с боем, который зачастую переходил в рукопашную.

После боя комдив вызвал всех командиров и поставил задачу на очередной переход. Чтобы сохранить оставшиеся гаубицы, он потребовал от начальника артиллерии подполковника К. И. Цикало менять позиции своих батарей буквально через несколько часов. Такие батареи назывались «кочующими». Они создавали у противника впечатление, что он имеет дело с многочисленными артиллерийскими силами русских.

Потеряв танки, Катуков лишился основной ударной силы. Теперь любая «бэтушка» ценилась на вес золота, иногда из окружения прорывались танки из других соединений и попадали в 20-ю дивизию. Комдив использовал их на самых опасных участках, чаще всего в разведке, но если им приходилось сталкиваться с немецкими танками, то экипажу приказано было вести огонь исключительно из засад.

От боя к бою дивизия накапливала опыт. Немцы обычно действовали по шаблону: создав перевес сил, они наносили удар, пробивали брешь в нашей обороне и устремлялись дальше на восток. Катукову же приходилось считаться с реальной обстановкой и часто прибегать к тактическим приемам, которые давали возможность остановить противника или нанести ему существенный урон. Он прикинул: если поставить боевые машины в засаде на самом танкоопасном направлении, рядом замаскировать гаубицы, то в удобный момент можно бить прицельным огнем, и эффект такого удара будет непременно высоким, потери же — минимальными.

Хотя, что говорить, после боев под Клеванью комдив вынужден был признать: «Наши БТ не представляли собой грозной силы, к тому же использовали мы их неправильно. С такими быстроходными, но слабобронированными и легковооруженными машинами нельзя было вступать в открытый бой. Но горький урок не прошел даром, и не только потому, что за каждый наш танк немцам приходилось заплатить несколькими своими, — опыт боев на Украине, в частности именно этот бой под Клеванью, впервые заставил меня задуматься над вопросом широкого использования тактики танковых засад»[6].

Безусловно, первые столкновения с противником заставили многое переосмыслить, пересмотреть, отказаться от общепринятых стереотипов мышления, довоенных установок на ведение боя в обороне и наступлении. Разгром наших армий, отступление, потеря значительной части территории заставляли многих командиров задуматься над тем, почему это произошло. Не раз задавал себе вопрос и Катуков: как могло случиться, что враг захватил Новоград-Волынский, Житомир и другие города Украины? Теперь он рвется к Киеву. Просчеты? Упущения? Как ни прискорбно, но приходится признать — есть тут и то и другое. Но кто виноват в первую очередь — Сталин, Политбюро ЦК ВКП(б), Генеральный штаб? Пока ответа он не находил. Для него ясно было одно: приграничное сражение проиграно, воевать надо учиться по-новому.

Военный человек всегда должен выполнять приказ, но приказ осмысленный, в котором заложены реальные возможности его выполнения. Известно, что в первые дни войны отдавалась масса директив Ставкой, приказов — командованием фронтов, армий, корпусов, дивизий, которые не имели под собой реальной почвы и не могли быть исполнены в должной мере. Например, Ставка Верховного Главнокомандования 1 июля 1941 года спустила директиву: начать ночные внезапные атаки на танки противника, его бронемашины и автотранспорт, оставленные на ночь в деревнях и на дорогах. С этой целью рекомендовалось отступающим частям создавать специальные отряды (до роты включительно), которые должны были уничтожать вражескую технику. Авторы директивы исходили из того, что немцы якобы не способны были отражать ночные атаки, боялись вступать в рукопашный бой.

Для борьбы с врагом хороши были все средства, даже диверсионные отряды. Но их надо было хорошо вооружить. Дивизия же Катукова находилась в это время на скудном пайке: не хватало боеприпасов, продовольствия, обмундирования. Облегчила бы борьбу с противников парочка «тридцатьчетверок» или КВ, но о таких машинах можно было только мечтать. Именно такие танки наводили на немцев страх. Зная это, Катуков приказал своим мастерам делать макеты Т-34 из транспортных машин, обшивая борта фанерой и приделывая к ним деревянные стволы. «Бутафорские» танки ставились где-нибудь у лесочка, чтобы привлечь немцев, в кустах маскировались гаубицы. Удар в таком случае был наверняка.

Два месяца остатки дивизии дрались из последних сил. Комдив неоднократно обращался к вышестоящему начальству, просил дать подкрепление, с десяток танков, пусть даже старых образцов. Не получил ни ответа, ни танков. Спасали положение «прибившиеся» из других частей машины. Иногда в его подчинение попадали артиллерийские батареи, которые тут же бросались в бой.

Корпус Рокоссовского продолжал отступать через Южное Полесье. Горько было сознавать, что не было сил остановить зарвавшегося противника, который своими танковыми клиньями разрезал нашу наспех организованную оборону. Рядом с 20-й дивизией отступала 45-я стрелковая дивизия генерала Г. И. Шерстюка. Часто Катуков и Шерстюк действовали совместно, чтобы не оказаться в окружении. У сел Чеповичи и Владовка им даже удалось разгромить передовые немецкие части 40-й и 44-й пехотных дивизий. Тогда были захвачены трофеи — стрелковое оружие, боеприпасы и артиллерийский дивизион на конной тяге. Пушки из-за отсутствия боеприпасов были взорваны, а лошади были весьма кстати. Эти временные успехи не могли в целом изменить ситуацию даже в этом районе: немцы продолжали наступать по всему фронту, угрожая нашим тылам.

19 августа 1941 года Катуков получил приказ сдать дивизию подполковнику Перерве и прибыть в штаб корпуса. Михаил Ефимович недоумевал: можно ли в таких условиях оставлять дивизию? Однако делать нечего: приказ есть приказ!

С тяжестью на душе Катуков покидал дивизию. Она, конечно, сделала все, что могла. В районе Новоград-Волынского задержала врага десять суток, насмерть билась с 40-й, затем с 42-й немецкими дивизиями. Когда Рокоссовский отдал приказ об отводе частей на новые рубежи, полки к этому времени потеряли более половины личного состава и значительную часть техники. Но удалось сохранить главное — воинскую дисциплину и высокий моральный дух. «Я ни в чем не мог упрекнуть ни своих людей, ни самого себя — мы честно выполнили свой долг, — вспоминал позже Катуков. — И все-таки мы отступали все дальше и дальше на восток. До каких же пор? Мы могли, конечно, остановиться на любом рубеже и не сходить с него, пока нас не убьют. Но это было бы самоубийство, не больше. А нам надо было продолжать войну, как бы горестно она ни складывалась на первом этапе»[7].

Штаб корпуса удалось разыскать в небольшой избушке близ лесного массива. Комдив ожидал встретить Рокоссовского, но комкором был уже генерал-майор А. Г. Маслов. Константин Константинович возглавил 16-ю армию.

Новый комкор доброжелательно поздоровался, поинтересовался положением дивизии на тот момент, когда Михаил Ефимович оставил свои войска. Выслушав подробный доклад, Алексей Гаврилович обрадовался, узнав о разгроме немцев под Чеповичами и Владовкой.

Когда разговор о делах в 20-й танковой дивизии был закончен, Маслов сообщил, что его, Катукова, вызывают в Главное автобронетанковое управление. Звонил генерал Федоренко, который дал понять, что отзыв связан с новым назначением.

Простившись с комкором Масловым, Катуков направился к стоявшей в стороне камуфляжной «эмке», за рулем которой сидел сержант Александр Кондратенко. До войны Александр Федорович возил на Луганщине директора шахты, а когда на границе начались бои, прикатил на своей «эмке» в дивизию. К своему шоферу Катуков уже успел привыкнуть, ценил его за солдатскую находчивость и простую мужицкую смекалку.

Кондратенко был до крайности удивлен, когда Катуков сообщил ему приятную новость: крутить баранку предстоит долго, дорога дальняя, прямо в Москву. Удивляться было чему. Шофер хоть и объездил пол-Украины, бывал во многих городах, но в довоенные годы в Москве побывать так и не пришлось. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

По дороге Михаил Ефимович заехал в управление Юго-Западного фронта, чтобы оформить документы и открытый лист на заправку машины. Путь от Клеванских лесов до Москвы не ближний: Конотоп, Глухов, Севск, Дмитров, Орел, Тула. Отмахать такое расстояние по украинским или российским дорогам — дело непростое. Но Кондратенко был опытным шофером, и на вторые сутки «эмка», миновав Тулу, приближалась к Москве.

Неожиданно Катуков изменил маршрут, приказал шоферу ехать не в столицу, а в село Уварово, что в Подмосковье. Год назад, будучи в Москве, он так и не смог заехать в село, чтобы навестить старика, своего отца.

Почти сутки гостил Михаил Ефимович в родительском доме, обжигаясь сельскими новостями. Ефим Епифанович по случаю приезда сына собрал всех родственников, среди которых были в основном женщины. Мужчины из рода Катуковых находились на фронте. Застолье было скромным: в ту пору не до разносолов. Главный вопрос, который задавали полковнику, был о войне: когда она закончится? Что он мог сказать? С уверенностью говорил только об одном: Москва врагу сдана не будет!

На следующий день рано утром, когда в доме все еще спали, Михаил Ефимович поднялся с постели и отправился в Скребковский лес, где когда-то, будучи пацаном, собирал ягоды и грибы. Давно это было, но в памяти многое сохранилось, словно вчера он покинул родные места. Возвращаясь с прогулки, вздыхал: «Неужели придется воевать в Подмосковье? Нет, этого допустить нельзя!»

По дороге зашел на кладбище, постоял несколько минут у могилы матери, которая умерла два десятка лет назад, положил полевые цветы. И тут было что вспомнить.

Все, что мог себе позволить полковник Катуков, — это несколько часов общения с родственниками. Настали минуты прощания. Они были тягостными и для него, и для близких. Сестры стояли полукругом, смахивая слезы: доведется ли еще встретиться? Обнимая сына, Ефим Епифанович тихо произнес: «Возвращайся живым, Михаил!»

«Эмка», послушная рукам Кондратенко, рванулась с места, разбрызгивая комья грязи…

В Москве Катукова принял генерал Федоренко. Это была уже вторая встреча, первая, как известно, состоялась год назад, когда ему предложили принять 20-ю танковую дивизию. Угощая полковника крепким чаем, Яков Николаевич слушал доклад комдива о боях на Волыни, о героических делах танкистов, о том, что многие из них заслуживают правительственных наград.

Федоренко обещал решить вопрос о правительственных наградах незамедлительно и тут же перешел к вопросу, ради которого Катуков был вызван в Москву. Он с нескрываемым сожалением говорил о том, что механизированные корпуса и дивизии, созданные с таким трудом перед войной, теперь расформировываются из-за нехватки техники и кадров, а вместо них создаются танковые бригады. И тут же привел несколько примеров таких соединений, которые уже успешно воевали на фронте.

Как-то незаметно генерал перешел к танковой бригаде, которая формировалась в Поволжье, и тоном, не терпящим возражений, приказал принять ее и закончить формирование.

Вспоминая эти минуты, Катуков писал: «Вряд ли стоит доказывать, что новое назначение — всегда большое событие. Ехал я в Москву и думал: как сложится дальнейшая судьба, где будет мое место в той огромной, поистине всенародной битве, которая развертывалась от берегов Белого моря до побережья Черного. И вот конец неизвестности. Впереди ясная, четкая цель».

Какое-то время полковник обдумывал свое новое назначение. Федоренко, заметив его озабоченность, тут же спросил: что, может, его не устраивает должность?

Дело, конечно, было не в должности, с какой техникой ему придется воевать. Он уже битый. Его дивизия отступала от самой границы, отступала с тяжелыми боями. Горько было смотреть, как горели наши слабо защищенные броней танки, как гибли экипажи. Против немецких T-III и T-IV нужны «тридцатьчетверки», а в отдельных случаях и тяжелые машины типа КВ. Все это Михаил Ефимович изложил не торопясь, рассудительно, как полагается бывалому воину.

Выслушав суровые, но правдивые признания полковника Катукова, начальник Главного автобронетанкового управления поднялся из-за стола. Он прошелся по кабинету, обдумывая, что ответить своему не совсем обычному собеседнику. Затем, остановившись, с таким же откровением, как и Михаил Ефимович, стал говорить о том, что ему хорошо известна фронтовая обстановка, какие потери понесла Красная Армия. Но войну, говорил он, мы не проиграли. Только теперь разворачивается поистине всенародная битва. Все ресурсы страны — материально-технические и людские — брошены на то, чтобы армия получила первоклассную технику — танки, авиацию, артиллерию, стрелковое вооружение. Можно не сомневаться в том, что в 4-й танковой бригаде, которую предстоит сформировать, будут и Т-34 и КВ. Она не будет уступать по огневой мощи немецкой танковой дивизии.

Услышав это, Катуков приободрился, сказал, что в таком случае бригада еще повоюет. В тот день он уехал в Сталинград.

По Рязанскому шоссе двигались машины, повозки, люди покидали обжитые места и уходили подальше от войны. Гитлеровская авиация уже бомбила Москву и ее пригороды.

Кондратенко вел машину осторожно, объезжая воронки и выбоины, стараясь не разбудить дремавшего полковника. Позади оставались небольшие подмосковные города и поселки. Суровое военное время накладывало свой отпечаток на жизнь людей даже в глубоком тылу, за сотни километров от линии фронта. На улицах стало пустынно, в ночное время действовали законы светомаскировки…

Первую остановку Катуков сделал в Борисоглебске: шофер устал, надо было дать ему отдохнуть хотя бы несколько часов. Заночевали в первом попавшемся доме. По стечению обстоятельств его хозяином оказался работник городского отдела НКВД Михаил Синицын, брат которого Иван был когда-то первым наставником молодого взводного Катукова. Так и просидел Михаил Ефимович с хозяином всю ночь за дружеской беседой.

Утром снова в путь. В Сталинграде дел было много, важно застать на месте партийное и советское руководство города.

Сентябрьское солнце продолжало выжигать последнюю зелень в приволжских степях. С Волги потянуло приятной прохладой — показался Сталинград. «Эмка» зашуршала шинами по набережной. Город жил еще мирной жизнью. На базарах торговали арбузами, дынями и прочей снедью щедрого лета, по широкой речной глади бегали юркие прогулочные катера, проходили, разрезая легкую волну, большие пассажирские суда, оглашая окрестности привычными гудками.

В местных органах власти и областном военкомате Катуков узнал, как идет строительство танков на Сталинградском тракторном заводе. Узнал и адрес поселка, где формируется 4-я танковая бригада, — Прудбой.

Прудбой — поселок и станция одноименного названия. Станция — громко сказано, скорее, железнодорожный переезд в заволжской степи. Здесь никогда не формировались поезда, но с началом войны и эта точка на географической карте стала играть важную роль. Через станцию на фронт проходили эшелоны с военными грузами.

4-я танковая бригада формировалась из остатков 15-й танковой дивизии, разделившей ту же участь, что и 20-я танковая. Танковые экипажи размещались в палаточном городке. До приезда Катукова формированием бригады занималась комиссия из Главного автобронетанкового управления. Уже был подобран командный состав. Временно обязанности комбрига исполнял полковник П. И. Рябов, начальником штаба был подполковник П. В. Кульвинский, начальником оперативного отдела — капитан М. Т. Никитин, комиссаром — полковой комиссар М. В. Бойко, начальником политотдела — старший батальонный комиссар М. Г. Деревянкин, в прошлом работник Горьковского обкома партии. Со своим помощником по технической части П. Г. Дынером Катуков познакомился во время занятий с механиками-водителями прямо в степи. Обступив танк БТ-7, они слушали своего наставника.

До войны Павел Григорьевич Дынер работал инженером на одном из киевских заводов, технику любил и знал ее в совершенстве. Михаил Ефимович был бесконечно благодарен судьбе, пославшей ему такого грамотного и толкового офицера.

Командный и политический состав, как показалось комбригу, вполне соответствовал своему назначению, работа комиссии Главного автобронетанкового управления проведена основательная, дело теперь за учебой и сколачиванием танковых экипажей. Приятно было сознавать и то, что среди командного состава есть фронтовики, понюхавшие пороху во многих боях. Среди них выделялись старшие лейтенанты К. М. Самохин, В. И. Раков, лейтенанты Г. М. Луговой, П. П. Воробьев. Командир роты Евгений Луппов был на финском фронте, получил звание Героя Советского Союза. Столь же успешно сражался с немецкими захватчиками старший лейтенант П. А. Заскалько. В 15-й танковой дивизии он командовал танковым батальоном. Когда в 4-й бригаде ему предложили стать во главе роты, он заявил, что готов командовать даже танком, только скорее бы направили на фронт.

Танкистам предстояло многому научиться: управлять танками Т-34 и КВ, стрелять по движущейся цели, постичь тактику борьбы с немецкими танками — словом, познать все, что диктовала новая фронтовая обстановка.

Собрав в степи только что созданные подразделения, Катуков говорил о самом главном, о том, что командование поручило ему сформировать танковую бригаду в самое короткое время. Он говорил о том, что обстановка на фронте складывается не в нашу пользу, но скисать не к лицу советским танкистам. Скоро бригада получит новые машины, рабочие Сталинграда не покидают сутками цеха, стараются обеспечить войска новой техникой, которую предстоит освоить и применять в боях. Он не скрывал, что немцы хорошо отмобилизованы, организованны и дисциплинированны. Но бить их можно, что мы и делали в приграничных боях. Наша задача сейчас — освоить боевые машины, овладеть современной тактикой боя. Если в ближайшее время все это мы сделаем, в успехе можно не сомневаться!

Как только в бригаду поступила первая партия «тридцатьчетверок», началась учеба. Перво-наперво надо было подготовить механиков-водителей и ремонтников. Времени отпущено было так мало, что пришлось часть бойцов роты технического обеспечения направить на завод, где они вместе с рабочими собирали машины, попутно изучая их устройство.

Вождение танка Т-34 требовало определенных навыков. Экипажи должны были научиться на полном ходу преодолевать рвы и балки, противотанковые препятствия — эскарпы и надолбы. Во второй половине сентября подразделения — взводы, роты и батальоны — начали отрабатывать тактические приемы в учебных боях. Трудились бойцы и командиры по 12–14 часов в сутки, но никто не жаловался, зная, что труд не пропадет даром.

Опыт прошлых боев заставлял Катукова вновь и вновь обращаться к тактике танковых засад. Он исходил из того, что противник по-прежнему имеет преимущество в танках и авиации, поэтому бригада, вступив в бой, в большинстве случаев будет сражаться с превосходящими силами противника.

С механиками проводил занятия Дынер, с командирами — сам комбриг. Михаил Ефимович раскладывал на столе большой лист ватмана, на котором рисовал схему оборонительного боя с участием танковых, артиллерийских и пехотных частей. Когда его замысел становился понятным слушателям, тут же предлагал новую комбинацию взаимодействия войск, рисовал ложный передний край и задавал вопрос: «Что это значит?» Пояснял просто и доходчиво: помимо настоящей оборонительной полосы со всеми средствами огня не исключено, что придется строить полосу «бутафорскую». В ложных окопах в таком случае ставятся макеты пулеметов и пушек. При атаке противника небольшая группа бойцов, так называемых «актеров», инсценирует передний край, бьет из пулеметов. Через какое-то время уходит в настоящие окопы. Противник усиленно штурмует ложную оборонительную полосу, вызывает авиацию. Падают бомбы на ложные окопы, где уже никого нет. И вот наступает момент, когда противник бросает в бой танки, они подходят на 200–300 метров. Теперь начинается самое важное: артиллеристы, стрелки и минометчики расстреливают пехоту в упор, а из засад выходят наши танки и бьют в борта вражеских машин. Огонь с разных позиций будет косоприцельный, губительный.

Шли дни за днями, не похожими один на другой. Учеба продолжалась. Сегодня, например, отрабатывался учебный бой между танковыми ротами, завтра — уже бой с участием мотострелковых подразделений, послезавтра — новое усложненное задание. По вечерам у палаточного городка подводились итоги. Не все пока получалось. Экипажи в отдельных случаях действовали разрозненно, не использовали выгодных условий местности, командиры допускали тактическую безграмотность. В пылу боя, пусть даже учебного, все руководствовались одним правилом — наступать. Приходилось объяснять, что наступать надо тогда, когда созданы для этого благоприятные условия, когда есть уверенность в победе. Бросишься в бой сломя голову — потеряешь машину и экипаж. Так, постепенно, набирались опыта катуковские танкисты.

Жаркий сентябрь в приволжских степях был на исходе, все чаще небо заволакивали серые тучи, иногда сыпал мелкий дождик. Последние дни учебы Катуков снова был в поле. Вместе с начальником штаба Кульвинским он наблюдал за действиями батальонов в наступательном бою. Командиры знали свои задачи, и теперь им предстояло показать, чему они научились за это время.

Кондратенко каждое утро отвозил комбрига на полигон. 20 сентября вместе с Катуковым в поле выехал комиссар Бойко. Комиссару тоже захотелось увидеть, как будут «сражаться» лучшие батальоны бригады капитанов Гусева и Рафтопулло. Оба танкиста опытные. Василий Гусев в 1938 году закончил бронетанковое училище, успел повоевать. Под стать ему и Анатолий Рафтопулло, тоже закончивший Ульяновское бронетанковое училище и тоже понюхавший пороху.

По дороге Бойко стал жаловаться, что к нему непосредственно и в политотдел к Деревянкину часто обращаются командиры с единственной просьбой — отправить их на фронт. Пишут в своих рапортах, что достаточно подготовлены, их место в атакующих батальонах, а не здесь, в этой степи, где приходится ползать по балкам, жечь горючее и впустую расходовать снаряды.

Комбриг спокойно выслушал исповедь комиссара. В душе, конечно, он понимал тех, кто пишет такие рапорты, и, улыбнувшись, сказал, что сейчас представится возможность увидеть, чему научились наши командиры.

«Эмка» остановилась у балки, дальше Катуков и Бойко пошли пешком. В батальонах царило оживление: танковые экипажи заканчивали последние приготовления к учебному бою. Худощавый, черный от загара и пыли А. А. Рафтопулло первым подбежал с рапортом.

Что дальше происходило, вспоминает сам Анатолий Рафтопулло: «Мой батальон занял оборону на рубеже возле небольшой речушки. Докладываю комбригу: „К бою готов!“

— Давайте посмотрим, так ли это, — сказал полковник и вывел всех командиров на передний край оборонительных позиций.

Признаться, мне было даже неловко, мы увидели, как на ладошке, расположение наших огневых средств… Легко раскрывались система огня, построение боевого порядка, стыки подразделений — словом, весь замысел предстоящего боя.

— Вот здесь, как нам доложил комбат, приготовлен огневой мешок для врага, — заметил Катуков. — Но разве противник дурак? Разве он полезет в этот мешок? Нет, он изберет для наступления другое направление и, скорее всего, нанесет удар в стыке ротных опорных пунктов, которые мы только что легко обнаружили.

Стало ясно, что сокрушить такую оборону — нетрудное дело даже при равенстве противоборствующих сил, а ведь она должна была, по своей идее, сдержать противника, имеющего тройное превосходство в силах и средствах»[8].

Все, что можно было устранить перед началом учебного боя, командиры устранили, приняли к сведению замечания комбрига. Трудились бойцы и командиры до седьмого пота. Катуков понимал, что этот труд был не напрасным. Когда начались не учебные, а настоящие бои под Орлом и Мценском, а затем и под Москвой, многие танкисты с благодарностью вспоминали «степную академию полковника Катукова».

Со дня на день бригаду должны были отправить на фронт, положение там не улучшалось. Сводки Совинформбюро по-прежнему были тревожные. Красная Армия вела тяжелые оборонительные бои на огромном пространстве от Баренцева до Черного моря. Оставлены многие города, в том числе и Киев. Из газет стало известно, что 20 сентября 1941 года, буквально на второй день после оставления столицы Украины, в районе городка Лохвицы (Полтавская область) погибли командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник М. П. Кирпонос и начальник штаба генерал-майор В. И. Тупиков.

Противник добился успеха не только на Киевском направлении. Немцы заняли Минск, Смоленск, подходили к Вязьме. В связи с этим Гитлер отдал приказ войскам, в котором говорилось: «Создана, наконец, предпосылка к последнему огромному удару, который еще до наступления зимы должен привести к уничтожению врага»[9].

Прорвав оборону Брянского фронта, танковая группа Гудериана двинулась к Орлу, чтобы с юга начать наступление на Москву.

Ставка Верховного Главнокомандования начала стягивать к столице сформированные в тылу новые дивизии. Получил приказ и Катуков — срочно погрузить 4-ю танковую бригаду в эшелоны и перебросить в Подмосковье, на станцию Кубинка. 23 сентября бригада двинулась к Москве.

Железные дороги во время войны работали бесперебойно. Военные эшелоны пропускались в первую очередь. Через два дня бригада уже разгружалась на станции Кубинка. 2 октября в штабе появился офицер связи с пакетом. Взломав печать, Катуков извлек небольшой листок. Это был приказ Главного автобронетанкового управления, подписанный генералом Федоренко. В нем говорилось о необходимости снова погрузить технику на платформы и следовать в район города Мценска. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — произнес Катуков, передавая листок начальнику штаба Кульвинскому. — Значит, дело наше дрянь». Кроме того, в приказе сказано, что необходимо прикрыть Тулу. Было ясно и другое: надо прикрывать и Москву.

Враг рвался к советской столице. Гитлер еще надеялся на блицкриг. Он считал, что после падения Смоленска будет взята и Москва. С ним соглашался и начальник генерального штаба Гальдер. В своем дневнике он записал: «Не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна… Конечно, она еще не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы еще в течение многих недель»[10].

Чтобы достичь своей цели, германское командование усилило группу армий «Центр» танками, авиацией и артиллерией, поставив перед ней задачу окружить и разгромить войска Западного и Брянского фронтов, затем, развив наступление, прорываться к Москве с трех сторон: с запада через Вязьму, с северо-запада через Калинин и юго-запада через Орел и Тулу.

Особенно опасным считалось южное направление — со стороны Орла, на котором действовала 2-я танковая группа Гудериана, только что переименованная во 2-ю танковую армию. У Гудериана было 600 танков. Эта армия прорвала нашу оборону, прошла с боями 150 километров и захватила Орел.

В сентябре 1941 года три фронта держали оборону на Московском направлении: Западный (командующий И. С. Конев), Резервный (командующий С. М. Буденный) и Брянский (командующий А. И. Еременко). Держали и не удержали. Просчеты? Вне всякого сомнения. Ставка и командование фронтов не сделали надлежащих выводов после приграничных боев. Противник действовал нагло, но шаблонно. Создав перевес сил, он наносил удар на каком-то одном направлении, пробивал брешь в нашей обороне и неудержимо катился на восток, занимая город за городом. Теперь немцы концентрировали войска на севере и юге в 200–300 километрах от Москвы.

Гитлеровцы были уверены, что наступление пойдет по намеченным планам. На западе и юго-западе немецкие войска заняли Дмитровск, Вязьму, Брянск, Орел. Был уверен в успехе и командующий 2-й танковой армией Гудериан. Он писал: «По мнению главного командования сухопутных войск, создавшаяся выгодная обстановка благоприятствовала дальнейшему развертыванию операций в направлении на Москву. Германское командование хотело помешать русским еще раз создать западнее Москвы глубоко эшелонированную линию обороны. Главнокомандование сухопутных войск носилось с идеей, чтобы 2-я танковая армия продвинулась через Тулу до реки Оки между Коломной и Серпуховом. Во всяком случае, это была очень далекая цель! В соответствии с той же идеей 3-я танковая группа должна была обойти Москву с севера. Этот план командующего сухопутными войсками встретил полную поддержку со стороны командования группы армий „Центр“»[11].

По направлению ударов германских войск можно было судить о том, что наступление на Москву начнется с юга, со стороны Орла. Ставка в спешном порядке начинает укреплять линию обороны войсками, подошедшими из Заволжья и Сибири. В районе Мценска развертывается 1-й гвардейский стрелковый корпус генерал-майора Д. Д. Лелюшенко. В состав корпуса вошла и 4-я танковая бригада Катукова.

Тихий районный городок Мценск встретил танкистов Катукова моросящим дождем. Пока бригада разгружалась, комбриг вместе с заместителем начальника штаба капитаном Лушпой вышел на шоссе, по которому в беспорядке двигались грузовики, по обочинам шли пехотинцы. Тыловые повозки то и дело создавали на дороге пробки. Неразбериха и поспешное движение войск — тревожный признак. Катуков решил выяснить ситуацию на оборонительном рубеже. Машины проходили не останавливаясь. Но в одном притормозившем грузовике оказался командующий Орловским военным округом А. А. Тюрин. Он сообщил, что 3 октября Орел занят танковыми войсками противника, который с минуты на минуту может двинуться на север.

Догадка Катукова о прорыве немцами фронта подтвердилась, но он пока еще смутно представлял, что произошла катастрофа. Случилось то, чего никак не ожидало наше командование. 2-я немецкая полевая армия, прорвав наши слабо защищенные рубежи на реках Судость и Десна, открыла путь танкам Гудериана. Его 4-я танковая дивизия беспрепятственно двигалась на восток, практически не встречая никакого сопротивления. Орел был захвачен без боя. Гудериан сообщает об этом так: «Захват города произошел для противника настолько неожиданно, что, когда наши танки вступили в Орел, в городе еще ходили трамваи. Эвакуация промышленных предприятий, которая обычно тщательно подготавливалась русскими, не могла быть осуществлена. Начиная от фабрик и заводов и до железнодорожной станции, на улицах всюду лежали станки и ящики с заводским оборудованием и сырьем»[12].

4-я танковая бригада была, пожалуй, первым и единственным боевым соединением, которое прибыло под Мценск. Действовать предстояло незамедлительно, пока немцы не начали наступление на этом участке фронта. К счастью, на станции удалось встретить комкора Д. Д. Лелюшенко, который начал собирать свои войска, прибывавшие в район Мценска. В штабном вагоне Лелюшенко и Катуков определили позицию, которую бригада должна занять немедленно.

Участок фронта оказался довольно внушительным. Закрыть его двумя танковыми полками и мотобатальоном, имеющим всего 49 танков, из которых больше БТ-7, чем «тридцатьчетверок», будет непросто. При необходимости придется ставить в цепь зенитный дивизион, транспортную и разведывательную роты.

Когда Катуков назвал силы, какими он располагает, комкор тяжело вздохнул, зная, что у Гудериана многократное превосходство в танках и пехоте. Вся надежда на то, что в ближайшее время сюда должны подойти приданные корпусу части 5-й и 6-й гвардейских стрелковых дивизий, 11-я танковая бригада, курсанты Тульского оружейно-технического училища. Сумеют ли танкисты выстоять в столь ответственный момент, чтобы задержать немцев хотя бы на то время, пока корпус развернется на линии фронта?

Лелюшенко простился с катуковцами и уехал в штаб Орловского военного округа. Комбриг сразу же вызвал в свой штабной вагон Кульвинского, Никитина и командиров танковых полков Еремина и Черяпкина. Он ознакомил их с задачей, поставленной комкором. Начинать пришлось с разведки. «Я всегда отводил разведке первостепенную роль, — писал Катуков. — Любые усилия, затраченные на выяснение действительных сил противника, всегда оправдывали себя»[13].

В сторону Орла были направлены две разведывательные группы во главе с капитаном Гусевым и старшим лейтенантом Бурдой.

В полдень 4 октября, оставив в штабе подполковника Кульвинского для руководства разгрузкой последнего эшелона с военным имуществом, Катуков вместе с Никитиным, сев в броневик, направились по шоссе в северном направлении, километров за пять от Мценска, чтобы определиться с линией фронта. Сейчас фактор времени решал все: успеет бригада к ночи закрепиться на занятых позициях, можно считать — полдела сделано.

Броневик пересек дорогу Москва — Симферополь, выскочил на пригорок и остановился. С высоты хорошо просматривалось большое село Ивановское, внизу, теряясь в кустарнике и зарослях камыша, текла небольшая речка Оптуха. Катуков вышел из машины, взобрался на небольшой склон, сверил высоту с отметкой на штабной карте. Высота ему пришлась по душе. Он уже прикидывал: если тут поставить батарею, то Орловское направление окажется под прицелом, а разместив танки в роще близ Ивановского — и скрытно, и удобно бить противника.

Обозревая окрестности, комбриг поинтересовался мнением начальника штаба Никитина, любимого им «Никитки»: откуда противник может начать наступление, с какого направления?

Не задумываясь, Никитин ответил, что немцы могут нанести удар с двух направлений: вдоль шоссе Орел — Мценск и с юго-восточной окраины Орла по грунтовым дорогам. Предпочтительнее, конечно, считал он, направление удара — по шоссе.

Никитин был прав в одном, грунтовая дорога хуже, чем шоссе, и немцы всегда предпочитали двигаться по дорогам с твердым покрытием. Но какой бы вариант они ни избрали, бить будут все равно по Мценску. В этом Катуков не сомневался.

Бездействие — смерти подобно. Неизвестно, когда противник начнет наступление — через час-два, а может, завтра утром, но в любом случае, надо встретить его эффективным огнем. Жаль только, что от разведки до сих пор не поступило никакой информации.

Комбриг отдал приказ капитану Рафтопулло занять боевые позиции у села Ивановское. Только что прибывшие в район Мценска 32-й пограничный полк под командованием полковника И. И. Пияшева и батальон Тульского оружейно-технического училища также были поставлены на линию обороны.

Всех беспокоил вопрос: как долго немцы задержатся в Орле? Если не начнут наступление до утра, то удастся закрепиться на оборонительной линии. На берегу Оптухи уже вовсю шли работы. Бойцы рыли окопы полного профиля, по соседству с пехотинцами артиллеристы устанавливали батареи 76-миллиметровых пушек.

Наконец начали поступать сведения от разведки. Первым по радио вышел на связь капитан Гусев. Он сообщил, что на шоссе Орел — Мценск немцев нет, город горит, на юго-западе слышны залпы артиллерийских орудий. Видимо, еще какие-то наши части ведут бой. Гусеву приказано было возвращаться в бригаду. Вторая разведгруппа не давала о себе знать уже несколько часов. В штабе стали беспокоиться: уж не попал ли Бурда в беду?

Время перевалило за полночь. Катуков вместе с адъютантом Иваном Ястребом обошел позиции, побеседовал с танкистами и пехотинцами, убедился, что люди накормлены, держатся по-боевому, задачу свою знают. Хоть и холодно уже было, артиллеристы не оставляли своих пушек. До рассвета оставалось несколько часов.

Комбриг вернулся в штаб, прилег на топчан и задремал, его разбудил Кульвинский: из разведки вернулась группа Гусева. Через несколько минут капитан докладывал о своем рейде. Танкисты побывали на окраине Орла, вели бой с немцами. Не зная системы их огня, попали под сильный артиллерийский обстрел. При отходе потеряли четыре машины. Компенсируя неудачу, разгромили по дороге на Волхов немецкую колонну танков и автомашин. Захваченные документы не давали полной ясности о силах Гудериана.

Оценивать действия группы капитана Гусева Катуков не спешил, но потерю четырех танков переживал болезненно, из разведки не вернулись экипажи танков старшего лейтенанта Ракова, младших лейтенантов Овчинникова, Дракина и Олейника. Это были первые потери в бригаде с момента прибытия под Мценск.

По-прежнему оставался открытым вопрос: сколько дивизий у Гудериана? Какие? Если даже бросит одну танковую дивизию на Мценск, это будет до 200 машин. Многовато!

Некоторую ясность внесла группа Александра Бурды, возвратившаяся из-под Орла к самому рассвету. Бурда — танкист опытный, с начала войны уже побывал в приграничных боях, он не ринулся в город на полном газу, разведку повел более осторожно. Замаскировав машины в кустарнике, направил несколько пеших групп выяснять систему огня противника. Захватив «языка», вытрясли из него нужную информацию. Пленный назвал номера танковых частей, расположившихся в городе. Передать эти сведения в штаб бригады не представлялось возможным: вышла из строя радиостанция на головной машине, а на других радиостанций не было. Надо было прорываться назад.

Можно было сказать, что более успешным в разведке оказался Александр Бурда. Его рейду Катуков придавал особое значение, а в своих мемуарах рассказал следующее: «В начале октября 1941 года в боях под Орлом старший лейтенант тов. Бурда, командуя ротой танков с десантом (рота пехоты), получил задачу: произвести боевую разведку юго-восточных окраин Орла, уточнить имеющиеся там силы противника и расположение огневых точек.

Тов. Бурда отлично справился с задачей, ворвавшись в расположение немцев на окраине Орла и вызвав своим появлением переполох среди немцев, он уничтожил до 90 человек пехоты противника, 1 средний танк, несколько автомашин, 1 бронемашину и т. д. Встреченный затем превосходящими силами противника, тов. Бурда отскочил, оставив заслон пехоты с танками; а другой частью сил ударил по противнику с фланга, изрядно поколотил его при поддержке заслона с фронта и возвратился без потерь»[14].

Добытые сведения о противнике, пусть, может быть, и неполные, все же позволяли комбригу принять меры по укреплению наиболее опасных участков оборонительной линии, в первую очередь — флангов.

Утром, как и следовало ожидать, из Орла по направлению к Мценску двинулась колонна гитлеровских войск. Ее сопровождали танки и бронетранспортеры. Бригада Катукова готова была встретить противника, на левом фланге стояли танки капитана Гусева, правый фланг прикрывала рота старшего лейтенанта Самохина, центр — рота старшего лейтенанта Бурды. Часть машин была спрятана в засадах, а на танкоопасном направлении — на шоссе Орел — Мценск — кроме танков немцев ждали артиллерийские батареи и группы бойцов с противотанковыми ружьями.

У Катукова не было полной уверенности в том, что ему удастся выдержать напор танковых и моторизованных дивизий Гудериана, но сковать их действия ему по силам. И все же был предусмотрен и вариант отвода бригады на новые рубежи. К такому исходу боевых действий склонялся и комкор Лелюшенко. Чтобы помочь Катукову выстоять на речке Оптухе, он бросил в бой батарею реактивной артиллерии. Как только немецкая колонна вытянулась вдоль шоссе, по ней было произведено несколько залпов. «Катюши», сделав свое дело, ушли в тыл, а в бой вступила танковая бригада.

Залп гвардейских минометов значительно облегчил положение катуковцев. Комбриг сразу же воспрял духом: «Выстоим!» Повеселели бойцы и командиры. Капитан Рафтопулло потом вспоминал: «Тишину разорвал залп „катюш“. Языки пламени взметнулись на позициях врага, на его ударных группировках, нацеленных на наши фланги. Там пылало все: танки, машины, словно огненный смерч пронесся по фронтовому участку. Затем ударила артиллерия. Наконец прозвучала команда: „Всем вперед!“ Взревели моторы. Танковые роты устремились в атаку»[15].

Несмотря на то, что бой был тяжелым, бригада все же выстояла. «Рота Бурды уничтожила 10 средних и малых танков, 2 тягача с двумя противотанковыми орудиями и расчетами, несколько автомашин с мотопехотой, 2 ручных пулемета и 90 солдат и офицеров противника»[16].

В ходе боя были добыты ценные документы, которые давали возможность установить номера частей противника. Это были 3-я и 4-я танковые и одна мотодивизия Гудериана, имевшие целью прорваться главными силами через Мценск к Туле.

В этом и заключалась главная задача гитлеровского командования, что и отражено было в книге боевых действий 4-й танковой бригады:

Получив отпор, Гудериан не остановил наступление, 5 октября он усилил натиск. С утра несколько звеньев немецких самолетов прошли над речкой Оптухой и сбросили бомбы на село Ивановское. Через некоторое время из-за пригорка показались танки. Их было так много, что наблюдатели сбились со счета. С НП следил и Катуков за передвижением немецких танков, начавших перестроение в боевой порядок. Тактика у немцев прежняя, знакомая с первых дней войны. Впереди идут T-IV за ними T-III, на небольшом расстоянии следуют бронетранспортеры с пехотой. Только бы удар пришелся не по флангам, тогда дело может обернуться бедой: сомнут.

Спустившись на равнину, немецкие танки открыли интенсивный огонь. Наша сторона молчала. Ответные выстрелы прогремели только тогда, когда танки противника подошли к Оптухе, намереваясь проутюжить там мотострелковый батальон капитана Кочеткова. Хлестнули резкие выстрелы из засады. Это бил Бурда. Сразу же задымили несколько вражеских машин. Противник наседал. Над селом Ивановское появился разведывательный самолет «Хеншель», который одновременно корректировал огонь.

От разрывов снарядов и мин поле, на которое недавно выпал первый снег, вмиг покрылось черными уродливыми воронками. Катуков перенес свой командный пункт с переднего края поближе к сельским постройкам. Комбат Кочетков доложил: немецкие танки прорвались на его позицию. Вскоре связь с батальоном была прервана. Положение там сложилось критическое.

В бинокль с командного пункта хорошо просматривалась линия обороны мотострелкового батальона. Видно было, как немецкие танки утюжили окопы пехотинцев. «Кочеткову сейчас довольно туго приходится, если еще жив, — подумал комбриг. — Пора вводить в бой свой резерв». По радио он отдал приказ роте старшего лейтенанта Самохина: атаковать противника!

Несколько «тридцатьчетверок» выскочили наперерез немецким танкам. Извергая языки пламени, Т-34 сразу же внесли замешательство в неприятельские боевые порядки. Задымили еще несколько машин с крестами на борту, выбрасывая к небу черные клубы дыма. Из горящих танков выскакивали фашисты и тут же попадали под кинжальный огонь наших пулеметчиков.

Бой длился несколько часов. Кругом стоял страшный грохот, рвались снаряды и мины. Гудериан бросил на село Ивановское еще один моторизованный полк, решив, что против него действуют значительные танковые силы, по крайней мере не меньше дивизии.

Бригада отбила еще несколько атак, но дальше держать позиции было бессмысленно. Чтобы сохранить личный состав и боевые машины, Катуков отдал приказ отойти несколько севернее, к селу Первый Воин, где закрепиться и дать противнику новый бой. Такое решение диктовалось складывающейся обстановкой. Хотя Гудериан потерял 18 танков, 8 орудий и несколько сот солдат и офицеров, сил у него было достаточно, чтобы продолжать наступление на этом участке фронта.

В ночь на 7 октября пошел обильный мокрый снег, дороги раскисли. Штабной автобус буксовал в ямах и промоинах, его кидало из стороны в сторону, словно утлое суденышко в бушующем море. Выбившийся из сил комбриг валился от усталости. Выпив кружку горячего чая, он упал на походную койку, предупредив Никитина: в случае чего будить немедленно.

На ходу в автобус вскочил начальник штаба Кульвинский и доложил комбригу отчет об итогах прошедшего боя. Противник остановлен, но бригада понесла потери: есть убитые и раненые, подбито несколько танков. С поля боя эвакуировано три танка БТ-7. Дынер обещает ввести их в строй.

Остаток дня и всю ночь части бригады укрепляли свои новые позиции. После кратковременного отдыха Катуков был снова полон сил и энергичен. Он спокойно и буднично, как на учениях, отдавал распоряжения, уточнял на карте расположение батарей, танковых засад, определял наиболее вероятные направления ударов противника — одним словом, готовил бригаду к предстоящему бою.

Прибыв на позиции у села Первый Воин, комбриг потребовал от комбата Дмитрия Кочеткова и комиссара Семена Волошко проследить за тем, чтобы бойцы закапывались в землю как можно глубже, отрывали ложные окопы, устанавливали «бутафорию» — макеты пулеметов и пушек. Как ни странно, но затея с ложной обороной спасала жизнь многим бойцам.

Оборонительная линия у сел Первый Воин и Нарышкино давала некоторые преимущества 4-й бригаде: с небольших высот хорошо просматривалась местность, а березовые рощи и стога сена, оставшиеся на лугах под зимовку, позволяли маскировать танки и пушки. Только у одной деревни Константиновки было устроено шесть засад.

Утром стало подмораживать, но снег продолжал падать. Катуков уже находился на командном пункте, оборудованном в небольшой роще, рядом с одной из засад. С переднего края возвратился комиссар Бойко, доложил, что танковые батальоны готовы встретить противника.

Немцев долго ждать не пришлось. Вначале Гудериан бросил против 4-й танковой бригады авиацию. Над шоссе прошло несколько «юнкерсов» в сопровождении «мессершмиттов», самолеты сбросили бомбы на позиции мотострелков. К счастью, бомбардировке подверглись ложные окопы, над которыми несколько минут назад вздымалась земля и разлеталась в разные стороны наша «бутафория». «Не зря старались мотострелки, — отметил про себя Катуков с нескрываемым удовольствием, поднося к глазам бинокль. — Потери от такой бомбардировки не столь велики».

Зато новый удар немецкой авиации пришелся по селу Первый Воин. Но тут в бой вступила зенитная артиллерия отдельного дивизиона под командованием старшего лейтенанта И. В. Афанасенко. Офицеру всего 22 года, уроженец села Стодолище, что на Смоленщине. Окончив Высшие академические курсы, Иван Владимирович мечтал о продолжении учебы. А тут война. Вот и сбивал теперь сельский парень вражеские самолеты, а если надо, ставил свои пушки на прямую наводку и бил по танкам и скоплению пехоты. Не сплоховал и на этот раз, его расчеты сбили два самолета противника, их обломки догорали на правом берегу речки Лисицы. И все же несколько бомб упало на батарею, четверо бойцов были выведены из строя.

Наблюдатели передали на КП бригады: на шоссе появилась колонна танков и мотопехоты. За фланги на этот раз Катуков не беспокоился: их прикрывали танкисты Василий Гусев и Александр Бурда. На центральном участке обороны стояли танкисты Константина Самохина. Вызывал тревогу лишь батальон Анатолия Рафтопулло. У него старые «бэтушки», в основном Т-26 и БТ-7. Машины хоть и быстроходные, но гораздо слабее в вооружении и броневой защите, чем Т-34. Выдержать напор немецкой армады ему будет непросто.

Немецкие танки стали спускаться по крутому склону в долину речки Лисицы. Их было несколько десятков. За танками шли бронетранспортеры с пехотой и тягачи с орудиями. Танки открыли огонь по позициям мотострелкового батальона. Снова комбату Кочеткову пришлось принять на себя удар чудовищной силы.

Гитлеровцы, перейдя речку, пытались с ходу прорваться через нашу линию обороны. Мотострелки ответили ударом из противотанковых ружей, забрасывали вражеские машины гранатами и бутылками с зажигательной смесью, дружно била и противотанковая артиллерия, которую успел подбросить комкор Лелюшенко. По одну сторону речки горел один танк T-IV, на противоположном берегу вертелась другая машина с перебитой гусеницей. Хлестнул еще один снаряд, и она уткнулась стволом в небольшой холмик, последний раз лязгнув многотонным железом.

Потеряв две машины, немцы не остановились, продолжали усиленно атаковать. Когда большая часть танковой колонны перешла Лисицу, Катуков по радио отдал приказ старшему лейтенанту Дмитрию Лавриненко выводить из укрытия свои машины. Приказ звучал коротко: «Пошел!» В одно мгновение из рощи выскочили четыре «тридцатьчетверки» и на полном ходу открыли огонь. Немецкие танки даже не успели развернуться в боевой порядок, как некоторые из них запылали яркими кострами.

Лавриненко считался мастером стрельбы из танковой пушки, да и все его подчиненные, под стать своему командиру, умели постоять за себя. Все, кто был в это время на КП бригады, наблюдали, как разворачивались события на поле боя. Т-34 по всем параметрам превосходили немецкие машины — и в скорости, и в маневренности. Лавриненко умело управлял боем. Открыв огонь в одном месте и подбив один-два немецких танка, его машины, прячась в складках местности, появлялись в другом. И также успешно били по бортам немецких танков. Такая тактика увенчалась полным успехом. «Молодец, Лавриненко! — восхищался Катуков. — Вот с кого надо брать пример!»

Пример, достойный подражания: на поле боя горело 15 вражеских машин. Отлично сражались в этот день и другие экипажи, по пять-шесть раз они ходили в атаку. Особенно отличился экипаж старшего сержанта Ивана Любушкина, в прошлом скромного тамбовского колхозника. Когда немецкие танки прорвались через позиции мотострелкового батальона, намереваясь зайти в тыл бригаде, Любушкин, спрятавшись за стогом сена, поразил сначала один вражеский танк, затем еще четыре. Немцы обнаружили его машину и открыли по ней огонь. Несколько снарядов ударили по броне. С большим трудом Любушкину удалось вывести из-под обстрела свою машину.

Вечером, узнав о подвиге танкистов, Катуков приказал начальнику штаба Кульвинскому написать приказ о награждении отличившихся танкистов. Просил особо отметить подвиг старшего сержанта Любушкина.

Потеряв значительную часть техники, Гудериан, однако, не успокоился и продолжал прорываться к Мценску. По его планам, город должен был быть взят к 9 октября. Натыкаясь в одном месте на танковые засады, организованные комбригом Катуковым, он, перегруппировав свои силы, снова бросался в атаку.

Командир разведроты Пантелеймон Павленко только что доложил, что немцы стягивают к шоссе Орел — Мценск мотопехоту и большое количество танков. Значит, бьют в том же направлении. Сдерживать такую силу становилось все труднее и труднее. В связи с большими потерями людей и техники в предыдущих боях Катуков просил комкора Лелюшенко оказать поддержку. Бой вот-вот грянет, но каков будет его исход?

Лелюшенко знал о положении 4-й танковой бригады, сдерживавшей основную ударную силу Гудериана, но, кроме огневой поддержки, ничем помочь не мог: ему и так приходилось латать бреши почти на каждом участке фронта. И все же он направил под Мценск гвардейский дивизион «катюш» во главе с капитаном Чумаком.

Появление в бригаде гвардейских минометов сразу подняло дух бойцов. Все уже были наслышаны об этом чудо-оружии, но в действии его не видели, как не видели и самих установок с реактивными снарядами. Когда машины ЗИС-5 стали на боевую позицию, кто-то из офицеров штаба, хмыкнув, произнес: «Тоже мне грозное оружие!»

Капитан Чумак размеренно делал свое дело, не обращая внимания на критические реплики, поторапливал подчиненных. Установки были быстро подготовлены к открытию огня. Катуков посмотрел на часы и дал команду: «Можно начинать!»

Вдруг небо пронзили ослепительные молнии, снаряды с воем устремились куда-то вдаль, оставляя за собой светящиеся хвосты. Через несколько минут лощина, в которой немцы сосредоточили до 60 танков и мотопехоту, была объята пламенем. Каждый, кто наблюдал этот «концерт», старался представить себе, что там творилось.

Произведя залп, БМ-13 быстро ушли в тыл — таков приказ. Спустя час Катуков направил разведку к месту огневого налета. Она зафиксировала потери немцев: 43 танка, 16 противотанковых орудий, 6 автомашин, до 500 солдат и офицеров[18].

Эффект огневого налета был впечатляющим. Такого еще никто не видел с начала войны. Отношение к реактивным установкам сразу же изменилось. У Катукова даже появилась мысль — выпросить у Лелюшенко хотя бы одну БМ-13. Но «катюши» у него появились только на Калининском фронте.

Пока же немцев били тем оружием, которое имелось в бригаде. Надо сказать, били довольно успешно. Гудериан это почувствовал. Чтобы удостовериться в том, что его армия несет большие потери, «танковый бог» собственной персоной выехал в 4-ю танковую дивизию. Ее командир барон фон Лангерман показал ему «результаты боев 6 и 7 октября». После осмотра поля боя Гудериан записал: «Подбитые с обеих сторон танки еще оставались на своих местах. Потери русских были значительно меньше наших потерь»[19].

В боях 6 и 7 октября немцы понесли потери, но теперь им стала известна местность, на которой расположены танковые засады и артиллерийские батареи бригады Катукова. Надо было срочно менять позицию, иначе при очередной атаке можно попасть впросак. Так считал комбриг, так считали и работники его штаба. В ночь на 7 октября бригада ушла на новый рубеж — Ильково — Головлево — Шеино.

Погода не баловала, шел дождь вперемешку со снегом — ни обсушиться, ни обогреться. Но каждый боец и командир понимали сложность задачи, поставленной перед бригадой, лично перед ним, и верил в правоту своего дела, в конечном счете — в победу. Катуков не раз удивлялся солдатской стойкости, выносливости и мужеству своих людей. Вот и теперь уставшие, измотанные в боях части, получив приказ, снялись с оборудованных позиций и потянулись на север.

Новая линия обороны занимала ни много ни мало 15 километров. Снова надо было возводить систему настоящих и ложных окопов, которая еще ни разу не подводила, снова надо было зарываться в землю — и как можно глубже. Учитывалось при этом все — и рельеф местности, и наличие сил и средств, в том числе инженерно-технических. Тут многое зависело от начальника инженерной службы капитана Андрея Замулы. Специалистом он был стоящим, до войны успел окончить Военно-инженерную академию. Построенные под его руководством укрепления давали возможность нашим бойцам стойко держаться и отбивать атаки врага. Не случайно в списки к награждению, поданные начальником штаба Кульвинским на подпись комбригу, Михаил Ефимович собственноручно внес имя Андрея Андреевича Замулы, сказав при этом: «Многие ему обязаны собственными жизнями».

Конечно, прочность обороны зависела не только от хорошо оборудованных окопов и блиндажей, не только от тех, кто сражался на передовых рубежах, но и от тех, кто обеспечивал войска боеприпасами, горюче-смазочными материалами, продовольствием, кто лечил и ставил в строй раненых бойцов и командиров. Работая после войны над своими мемуарами, Катуков с гордостью называл имена своих технарей и хозяйственников, снабженцев и медиков. В 4-й танковой бригаде это были начальник ГСМ Афанасий Кузнецов, начальник артиллерийского снабжения Алексей Сырцов, начальник продовольственного снабжения Алексей Богданов, начальник медслужбы Архип Кулик. А разве можно было обойтись без ремонтно-восстановительной роты, которую возглавлял капитан Павел Жуков, или автороты капитана Василия Иващенко? Конечно нет. Если Архип Кулик, Наталья Пухтаевич, Дмитрий Черновалов и Владимир Постников лечили бойцов, то Павел Дынер «лечил» танки. У комбрига Катукова слово «вылечить» было равнозначно слову восстановить.

Вот так и сражалась 4-я танковая бригада, сдерживая огромные силы Гудериана на пути к Москве. Сражалась стойко, мужественно, отчаянно. Ее бойцы дрались за каждый метр территории, за каждый населенный пункт, за каждую речку, такую, как Оптуха или Лисица. Недаром позже здесь, в бригаде, была сложена песня, в которой есть такие слова:

И у Илькова, Головлева и Шеина катуковцы готовы были встретить огнем танки Гудериана. Но немецкий генерал, получив хороший удар у села Первый Воин, на этот раз не стал бросать в бой крупные силы, а лишь отдельными танковыми группами стал прощупывать нашу оборону. Позже в своих мемуарах он написал: «Южнее Мценска 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и им пришлось пережить тяжелый момент. Впервые проявилось в резкой форме превосходство русских танков Т-34. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось пока отложить»[20].

Гудериан уже начал понимать, что, несмотря на все старания верховного командования и самого Гитлера, война в России приобретает затяжной характер, что Москву в ближайшее время не взять, что воевать придется в русских снегах, а это чревато серьезными последствиями. Он уже дважды запрашивал командование группы армий «Центр», умоляя доставить его солдатам теплое обмундирование.

Ему отвечали, что оно будет получено своевременно и нечего об этом излишне напоминать.

А тем временем сопротивление Красной Армии на Московском направлении нарастало с каждым днем.

День 8 октября прошел относительно спокойно, стал своего рода небольшой передышкой, словно награда за упорство и мужество ее бойцам. В этот день к танкистам приехал комкор Лелюшенко. Он похвально отозвался о действиях бригады, сообщил, что докладывал об этом в Ставку Верховного Главнокомандования. Катуков тут же передал новые списки людей, представленных к награждению. Не удержался и от просьбы — пополнить бригаду хотя бы десятком «тридцатьчетверок».

Танков и мотострелков Лелюшенко не обещал, артиллерии — тоже: резервов у него никаких нет. Но полк пограничников полковника Пияшева передал в полное распоряжение комбрига.

Комкор не скрывал, что положение на фронте еще очень тяжелое и держаться приходится изо всех сил. Он говорил также и о том, что сложившаяся под Мценском ситуация — остановка танковых колонн Гудериана — на руку нашему командованию, которое стремится выиграть время, чтобы развернуть под Москвой прибывавшие с востока воинские резервы.

Катуков понял, что рассчитывать, как и прежде, придется на свои силы. После отъезда Лелюшенко он отправился на передовую — хотел собственными глазами увидеть, как чувствуют себя бойцы и командиры после многодневных боев. Кратковременная передышка дала возможность привести в порядок оружие, технику, одежду. Политотдел бригады во главе с Иваном Деревянкиным успел выпустить несколько боевых листков, в которых рассказывалось о подвигах танкистов, артиллеристов и мотострелков. В мотострелковом батальоне ему представилась такая картина: на бруствере окопа сидел комбат Дмитрий Кочетков и чистил пистолет, рядом — фотограф политотдела Ваня Панков, балагур и весельчак, читал собравшимся бойцам стихотворение Александра Твардовского «Танк»:

Увидев подъехавшего на бронетранспортере комбрига, бойцы вскочили и стали по стойке «смирно».

— Продолжайте, — сказал Катуков и направился к Кочеткову, а Панков вдохновенно закончил:

Комбриг поздоровался с Кочетковым, выслушал его доклад, поинтересовался наличием оружия и боеприпасов в батальоне, спросил, как обстоят дела с продовольствием и обмундированием. Много ли бойцу надо? Важно, чтобы вовремя был накормлен, одет по сезону, чтобы у него были патроны к винтовке или автомату, гранаты для ближнего боя, тогда и воевать будет исправно. Комбат не жаловался: все есть. Посетовал только на то, что в ротах не хватает бойцов. Если честно, то не хватает не только бойцов, но и командиров. Зачастую офицерский состав заменяли старшины, хотя это было временное явление. Катуков убедился, что, несмотря на тяжелые бои, — а мотострелкам досталось больше, чем другим подразделениям, — батальон все же боеспособен. Это ли не радость для командира!

В целом была боеспособна и бригада, она готова была встретить противника мощным огнем. За время передышки снабженцы успели подбросить боеприпасы и продовольствие. Прибыло небольшое пополнение в батальон Кочеткова: Лелюшенко, как говорится, все же поскреб по сусекам и набрал до полуроты бойцов. Не ахти какая сила, но и это было важно. Дынер восстановил три танка, вывезенные с поля боя. Их тоже направили в строй. На большее пока рассчитывать не приходилось.

9 октября бои возобновились. Гудериан снова бросил против корпуса Лелюшенко крупные силы, намереваясь несколькими фланговыми ударами взять его в клещи. И снова 4-я танковая бригада стала на пути вражеских колонн. Наступление противник начал с налетов авиации. Бомбардировка передовых позиций длилась в течение пятнадцати минут. Зенитчики Афанасенко не остались в долгу, сбили шесть самолетов. Упорные бои начались с танками. Гитлеровцы, наученные горьким опытом, уже не лезли напролом, к Илькову и Шеину пробивались отдельными группами по 15–20 машин. Но на участок, занимаемый 4-й танковой бригадой, Гудериан бросил до 100 танков. В штабе бригады замысел Гудериана разгадали сразу; ударом на Шеино он планировал прорваться к Мценску, намереваясь захватить его с ходу. Но не тут-то было! Сразу же его танковые группы натолкнулись на упорное сопротивление. У села Шеино в засаде стояли танки старшего лейтенанта Лавриненко. Его взвод поджег до десятка машин. Экипаж танка Петра Воробьева, замаскировавшись в кустарнике, ждал, когда немецкая колонна из 14 танков, выйдя из деревни Азарово по направлению к Шеину, окажется на узкой проселочной дороге, ведущей через овраг. Командир воспользовался удачным моментом и открыл огонь. Бой был скоротечным, но в овраге уже пылали три бронетранспортера и 7 танков. Остальные обратились в бегство[21].

Гудериан усилил натиск. Бой ожесточился. Выходили из строя люди и техника. Большие потери ощущались в полку пограничников, у Пияшева, поредел и батальон мотострелков капитана Кочеткова. Поступили тревожные сведения из 2-го танкового батальона — ранен комбат Рафтопулло, которого пришлось отправить во фронтовой госпиталь. Батальон принял комиссар Фрол Столярчук.

На редкость упорный бой разгорелся у сел Ильково и Шеино. Немецкие танки несколько раз подходили к нашей оборонительной линии, но дружный огонь батареи «сорокапяток» отгонял их. Тогда немцы ударили у села Думчино. И здесь атака была отбита взводом лейтенанта Кукаркина.

Близилась ночь, а бой гремел не умолкая. В 22 часа Катуков получил приказ комкора Лелюшенко отвести бригаду на новый рубеж: немцы прорвались на Волховское шоссе, угрожая корпусу и 4-й танковой бригаде окружением.

Бригада еще могла держаться, хотя противник на отдельных участках вклинился в ее оборону. Немецкие танки, остервенело лезли на высоты, которые по нескольку раз переходили из рук в руки.

Не хотелось уходить с укрепленных позиций, да делать нечего. По привычке, выработанной годами армейской службы, Катуков тут же написал приказ об отводе частей и передал Кульвинскому. Приказ предстояло размножить и разослать по воинским частям, иными словами, довести до сведения каждого командира.

Раздался зуммер полевого телефона. Кульвинский снял трубку. Докладывал комбат Кочетков: снова появились немецкие танки.

Катуков понимал, что Гудериан, пробивая путь к Москве, будет давить на бригаду до тех пор, пока не удастся выбить его танки, с одной мотопехотой он бессилен. Чтобы прикрыть батальон Кочеткова, решено было направить взвод легких танков Фрола Столярчука. Приказ ему был передан по телефону.

Создав арьергарды, комбриг отводил свои войска на новые позиции. Времени в обрез: на новом месте еще надо было закрепиться. На это отпущена одна ночь, утром немцы наверняка возобновят наступление.

Едва рассвело, фронт ожил. Как и ожидалось, немцы полезли снова. Особенно упорно ломились они к деревне Фарафоново, где только что закрепился батальон мотострелков. Тут же в засаду стал Фрол Столярчук со своими «бэтушками». Дальше в складках местности притаились экипажи «тридцатьчетверок» Воробьева, Тимофеева, Корсуна, Заскалько, Ивченко и Аристова. Ударную группу составили танковые подразделения Самохина, Бурды и Самойленко.

Атаку Гудериан начал с традиционной авиационной бомбардировки. Группами до 17 самолетов немцы бомбили за ночь построенную оборону 4-й танковой бригады. Наших самолетов в воздухе не видно. А как бы они нужны были для прикрытия! Зенитный дивизион не в состоянии обеспечить всю глубину обороны бригады, хотя зенитчики сражались, не щадя живота своего.

Таранный танковый удар не принес желанного успеха Гудериану. Не только распутица затрудняла движение войск, как после войны жаловался немецкий генерал, его атаки разбивались о стойкость и мужество наших бойцов на любом участке обороны, хотя под давлением превосходящих сил им приходилось отступать. Гудериану удалось протолкнуть дивизию Лангермана к Мценску, где она и застряла, потеряв значительную часть своих солдат и техники.

Борьба с русскими танками складывалась не в пользу немцев. Это признавал и Гудериан: «…танк T-IV co своей короткоствольной 75-мм пушкой имел возможность уничтожать танки Т-34 только с тыльной стороны, поражая его мотор через жалюзи, а для этого требовалось большое искусство. Русская пехота наступала с фронта, а танки наносили массированные удары по нашим флангам. Они кое-чему уже научились»[22].

Еще до конца не осознав причин своих неудач, Гудериан пытался найти их в превосходстве русских танков, винил погоду, ругал снабженцев, которые не поставили его солдатам теплое обмундирование, а для машин — глизантин, составную часть антифризной смеси. Разве дело было только в этом? Перспективы «на быстрый и непрерывный успех» давно исчезли, но генерал их не заметил. Он еще надеялся, что, улучшив конструкцию своих танков, непременно дойдет до стен Кремля. Видимо, поэтому предложил направить на фронт комиссию, в состав которой должны войти представители министерства вооружения и танкостроительных фирм, а также конструкторы танков. Комиссия должна осмотреть на поле боя русские и немецкие танки, решить вопрос об изменении конструкции танков T-IV и об ускорении производства противотанковых пушек, способных пробивать броню танка Т-34. Во второй половине ноября 1941 года такая комиссия прибыла из Берлина. На поле боя она появилась тогда, когда планы Гитлера о захвате Москвы уже трещали по всем швам.

Но в октябре сил у группы армий «Центр» было еще достаточно, чтобы продолжать наступление на Москву. Генерал-фельдмаршал фон Бок отдал приказ: овладеть Курском, подавить сопротивление окруженных в районе Трубчевска и Брянска войск Красной Армии и нанести удар по Туле. Задача у Гудериана остается прежней — занять Мценск и двигаться на север. Ему удается оттеснить бригаду Катукова к реке Зуша, где он намеревался покончить с ней раз и навсегда. Только удастся ли?

Неудачи на фронте, безусловно, сказались на настроении не только солдат Гудериана, но и офицерского состава. Боевой дух их был сломлен. Уже не так нагло они держались на допросах, когда попадали в плен. Некоторые пленные, воевавшие в Польше, Франции, Бельгии и Голландии, вспоминали боевые походы, когда, например, без особых проблем прорывали линию Мажино, форсировали реку Маас, затем победным маршем шли по улицам Парижа.

С упоением вспоминал прошлые победы в Европе и Гудериан. Что и говорить, было время! А тут у какой-то русской речки, которую и на карте не найдешь, пришлось остановиться. С большим трудом сюда удалось подтянуть свои дивизии. Проклятая русская зима!

Теперь, потеснив батальон Тульского оружейно-технического училища, танковые войска Гудериана двинулись по левому берегу Зуши к Мценску, до которого было немногим более четырех километров. За танками шла мотопехота.

Катуков со своего командного пункта, размещенного в поселке Подмонастырская Слобода, наблюдал, как немцы танковыми клиньями пробивали себе дорогу, явно стараясь окружить 4-ю танковую бригаду. Бой усиливался с каждой минутой. Начальник штаба Кульвинский, обеспокоенный складывающейся обстановкой (батальоны дрались в полуокружении), высказался за то, чтобы начать немедленный отвод войск. Комбриг, глядя в бинокль на мост через Зушу, спокойно произнес, что он не видит в этом пока такой необходимости, приказа об отходе нет, значит, драться надо до последней возможности.

Сдерживать немцев с каждым часом становилось все труднее и труднее. Танки Гудериана прорвались к окраинам Мценска, создавалась угроза тылу бригады. Катуков вызвал начальника связи Г. Е. Подосенова и приказал связать его с командиром корпуса. Когда связь была установлена, он доложил Лелюшенко о критическом положении бригады. Лелюшенко внимательно выслушал комбрига, сказал, что критическое положение сейчас не только под Мценском, но и на других участках фронта, и просил, а не приказывал, продержаться до темноты. Приказ об отходе бригада получит позже.

Слово «продержаться» всегда понятно каждому фронтовику. Это означало: дела на фронте складываются куда как плохо. Не лучше дела обстояли и в 4-й танковой бригаде. Подкреплений никаких, в строю половина боевых машин, боеприпасы на исходе, а немцы продолжают напирать. Что можно предпринять, чтобы сдержать противника? Катуков признавался: «Противник усиливал нажим с фронта. Перед передним краем обороны появлялись все новые и новые танки. Командиры частей и подразделений докладывали, что держатся из последних сил. Все просят подкрепления. Я сам знаю, что им трудно. За семь дней непрерывных боев части сильно поредели, а оставшиеся в живых выбились из сил. Но пока могу отдать только один приказ: „Ни шагу назад!“»[23]

Выбить танки Гудериана с окраин Мценска Катуков уже был не в силах, хотя еще пытался сделать это отдельными группами. Полтора-два десятка машин уже ничего не решали. Только что донесли: погиб политрук Иван Лакомов. Он находился в одной из танковых групп, подавлявших артиллерийские батареи врага, его танк сгорел вместе с экипажем.

К вечеру противник подтянул свежие силы и занял южные кварталы Мценска. Капитан Дынер едва успел эвакуировать танки и автомобили, находящиеся в ремонте. Вопрос об отводе бригады в штабе уже не обсуждался, было и так ясно, что надо уходить. Автомобильный мост через Зушу немцы успели занять раньше, чем сюда подошла 4-я танковая бригада. В штабе обсуждались разные варианты переправы: наведение моста и поиски брода. Река Зуша в районе Мценска не так широка, но в осеннее время после дождей становится полноводной и стремительной. Ее крутые и обрывистые берега будут немалым препятствием.

В нескольких километрах от города разведчики обнаружили брод, но там тоже хозяйничали гитлеровцы. Оставалось одно — прорываться через узкий железнодорожный мост. Колесный транспорт и люди пройдут по нему свободно, а вот как быть с танками?

Тянуть время и ждать приказа на отвод частей Катуков уже не мог. Он передал по радио донесение комкору: «Занимаю прежнее положение, веду бой в окружении. Выручайте»[24].

Надежда переправиться по железнодорожному мосту окрепла после того, как с правого берега вернулся политрук Завалишин. На своей «тридцатьчетверке» он благополучно прошел по шпалам почти до конца моста, беда случилась неожиданно — свалилась гусеница, и он вынужден был возвращаться обратно пешком.

Сразу же после беседы с политруком Катуков отдал приказ саперам сделать на мосту настил из досок, бревен и другого подручного материала, чтобы по нему прошел колесный транспорт. Работа закипела, но приколачивать доски пришлось в сплошной темноте — наступила ночь. При свете автомобильных фар настил был сделан, хотя качество его оказалось скверным.

Прикрываясь арьергардами, к переправе стягивались вышедшие из боя батальоны и роты, шли обозы, походные кухни, машины с ранеными. Вначале решено было пропустить колесный транспорт и артиллерию, затем мотострелковые подразделения. Отход прикрывали танкисты.

Немцы увидели, что прижатые к Зуше советские войска, ускользают на глазах. Они пришли в ярость, начали обстрел моста полевой артиллерией. Снаряды стали разрываться как на левом, так и на правом берегу реки, автоматчики при поддержке танков атаковали непрерывно. Над мостом повисли сброшенные на парашютах самолетом-разведчиком осветительные ракеты.

Переправа шла уже несколько часов. Теперь никто не обращал внимания на погоду, хотя вовсю хлестал холодный дождь. Все стремились как можно быстрее попасть на противоположный берег. Настил на мосту, сделанный на скорую руку, не выдерживал такой нагрузки, доски, прикрепленные к шпалам, то и дело разъезжались, грузовики застревали, образуя настоящие пробки. Люди бросались на помощь водителям, почти на руках выносили машины — только бы не останавливаться, иначе гибель.

У моста появился военком разведроты Борис Юнаков, разыскивая комбрига. Катукова он нашел среди водителей грузовиков, подбежав к нему, доложил, что немецкие танки с пушками на прицепе приближаются к реке, вот-вот откроют огонь прямой наводкой. Стоявший у моста танк сержанта Капотова тут же получает приказ бить по станционным постройкам. Обстановка на переправе была напряжена до предела, но комбриг, предельно собранный, спокойно отдавал приказ за приказом. Как только Капотов открыл огонь, тут же отдал распоряжение начальнику химслужбы капитану Ивану Морозову — ставить дымовую завесу, чтобы помешать немецким артиллеристам вести прицельный огонь по мосту. В реку упало несколько снарядов. Разрывы подняли фонтаны воды на высоту до десяти метров, но опоры выдержали. Переправа продолжалась. Почти вся техника была уже на правом берегу Зуши, успешно прошел полк пограничников Пияшева, проследовали мотострелки Кочеткова, на мост вступали арьергардные группы, прикрывавшие отход бригады. Последних торопил комиссар Бойко:

— Быстрее, быстрее, не задерживаться!

Тем временем саперы готовили мост к взрыву.

К утру переправа была завершена, и части бригады готовились к походному маршу. Сделано, казалось, невозможное: из окружения выведены люди, техника, сохранена боеспособность частей и подразделений. Постепенно стало спадать огромное напряжение восьмидневных боев. Катуков, присев на камень, спокойно закурил и, глядя на горевший Мценск, тихо сказал Бойко:

— И все же нам повезло. Здорово выручил нас этот чертов мост. Вечная ему память!

Через несколько минут раздался мощный взрыв, и пролеты железнодорожного моста рухнули в реку.

За четыре года войны у Катукова было немало переправ — и на своей территории, и на территории противника, но эта переправа на реке Зуше запомнилась особенно.

Он писал: «Тем, кому удалось остаться в живых, переправа через железнодорожный мост, наверно, запомнилась навсегда. Недаром танкисты прозвали этот мост „чертовым“»[25].

Бригада с достоинством вышла из окружения. Оторвавшись от противника, Катуков связался по радио со штабом корпуса. Последовал приказ: бригаде сосредоточиться в расположении второго эшелона 50-й армии. Было утро 11 октября 1941 года.

Наконец-то можно было немного отдохнуть, привести в порядок материальную часть, подвести итоги многодневных боев, посчитать свои потери. Они были, и немалые: убито 27 человек, ранено 60. На поле боя остались 23 автомашины, 4 рации, 19 мотоциклов, 3 противотанковых орудия, 6 минометов. Из 28 подбитых танков 9 сгорели, остальные удалось увести на СПАМ — сборный пункт эвакуации машин[26].

Гудериан потерял в несколько раз больше людей и техники: 133 танка, 2 бронемашины, 2 танкетки, 4 полевых, 4 зенитных, 6 дальнобойных и 35 противотанковых орудий, 8 самолетов, 12 автомашин, 2 цистерны с бензином, 15 тягачей с боеприпасами, 6 минометов, до полка пехоты[27].

Задача, поставленная перед 4-й танковой бригадой, была выполнена. Она обеспечила сосредоточение войск не только 1-го гвардейского стрелкового корпуса, но и 26-й и 50-й армий.

В ходе боев враг почувствовал на себе силу ударов танковых и мотострелковых соединений, понес ощутимые потери от налетов авиации и артиллерии, особенно гвардейских минометов. Об этом говорят и признания Гудериана, о которых говорилось ранее. Генерал уже не мог пробиться дальше Мценска. Его войскам пришлось повернуть на восток, к Туле. Настроение у него было скверное. Это видно из письма, которое он позже написал жене в Берлин: «Наши войска испытывают мучения, и наше дело находится в бедственном состоянии, ибо противник выигрывает время, а мы со своими планами находимся перед неизбежностью ведения боевых действий в зимних условиях. Поэтому настроение у меня очень грустное. Наилучшие пожелания терпят крах из-за стихии, единственная в своем роде возможность нанести противнику мощный удар улетучивается все быстрее и быстрее, и я не уверен, что она может когда-либо возвратиться. Одному только богу известно, как сложится обстановка в дальнейшем. Необходимо надеяться и не терять мужества, однако это тяжелое испытание…»[28]

Планы гитлеровского командования о быстром продвижении к Туле, затем к Москве терпели провал. И причин тут много. Гудериан на них указывал, но при этом подчеркивал, что войск у него маловато. Генерал, конечно, лукавил, войск у него было предостаточно — две танковые и мотодивизия. Кроме того, в разное время ему придавались танковая группа Кемпфа, 1-я кавдивизия, другие части и соединения.

Катуков, правда, отмечал, что к осени 1941 года ударная мощь гитлеровских танковых соединений резко упала. По штату танковая дивизия насчитывала от 147 до 209 танков, мотодивизии полагалось 14 тысяч солдат и офицеров, 37 бронемашин, 1443 мотоцикла, 1353 грузовика[29].

Бросая в бой танковые и моторизованные полки, вне сомнения, Гудериан терял людей и технику. Были моменты, когда в частях у него оставалось до десятка танков. 15 сентября, например, генерал побывал в 6-м танковом полку 3-й дивизии. Полком командовал подполковник Мюнцель. Вот что он там обнаружил: «В этот день Мюнцель имел в своем распоряжении только один танк T-IV, три танка T-III и шесть танков T-II; таким образом, полк имел всего десять танков. Эта цифра дает наглядное представление о том, насколько войска нуждались в отдыхе и приведении в порядок. Эти цифры свидетельствуют также о том, что наши храбрые солдаты делали все, что было в их силах, для того чтобы выполнить поставленную перед ними задачу»[30].

Справедливости ради следует сказать, что Гудериан был бит не числом, а умением. Катуков в полосе своей обороны противопоставил немецким танковым колоннам мастерство танкистов, новую тактику нанесения ударов из засад, атаку на максимальной скорости с ведением огня на ходу, маневр на поле боя для выхода во фланг и тыл противника, подвижную разведку, действия которой распространялись на десятки километров.

Гудериан никогда не знал, где располагаются основные силы Катукова и каковы они, откуда он нанесет удар, видимо, поэтому назвал советского командира «генерал хитрость».

Сам Катуков описывает свой успех под Мценском так: «За восемь дней непрерывных боев бригаде пришлось сменить шесть рубежей обороны и вынуждать противника каждый раз организовывать наступление. Удавалось нам и резко уменьшить потери от ударов противника с воздуха. Занимая оборону на новом рубеже, мы устраивали впереди него ложный передний край, отрывали здесь окопы, траншеи, ходы сообщения. Вражеская авиация сбрасывала бомбовый груз по мнимому переднему краю, оставляя нетронутыми действительные позиции наших танков, нашей артиллерии и пехоты. Под Мценском мы бросили клич: „Один советский танкист должен бить двадцать немецких“»[31].

Отступив и заняв оборону во втором эшелоне 50-й армии, Катуков принялся оборудовать свой командный пункт во Льгове. Рядом с 4-й танковой бригадой, на участке Стекольная Слободка — Большая Рябая, находились части 6-й гвардейской стрелковой дивизии. В районе Зайцево держал оборону 5-й воздушно-десантный корпус.

Танкисты готовились к новым боям. Противник тот же — Гудериан. Его войска, прикрываемые с воздуха авиацией, двигались со стороны Мценска и Волхова, намереваясь обойти фланги 4-й танковой бригады и 34-го полка НКВД на линии Калиновка — Лаверино — Бунаково.

Утром 12 октября Катуков, объехав боевые порядки, вернулся в штаб. В это время раздался телефонный звонок. На проводе был начальник Главного автобронетанкового управления генерал Федоренко. Он поздравил бригаду с боевыми успехами, сказал, что Ставка и Верховный Главнокомандующий высоко оценивают действия танкистов в боях под Мценском. Так держать!

В конце разговора комбриг спросил о положении Москвы: как она там, держится? Вопрос не удивил Федоренко: от настроения в Москве зависело многое. «Слушайте завтра радио» — был ответ.

На следующий день комбриг вместе с Кульвинским занимался комплектованием ударной танковой группы. В бригаду поступило небольшое пополнение — четыре «тридцатьчетверки». Кроме того, Дынеру удалось восстановить еще несколько машин. В связи с последними потерями командиров, имеющих специальное образование, не хватало. На должность командиров танков пришлось назначать людей, окончивших перед войной ускоренные танковые курсы, или старшин. Практика показывала, что и старшины неплохо справлялись с командирскими обязанностями. Например, Николай Капотов, бывший рабочий из Гжатска. У Катукова он всегда был на хорошем счету.

В полдень комбриг попросил Кульвинского включить радио, сказав при этом, что Москва должна передавать какие-то важные новости. Сначала прозвучала сводка Совинформбюро, затем Левитан зачитал указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями начальствующего и рядового состава танковых войск Красной Армии. Среди 82 воинов 4-й танковой бригады были имена Катукова и комиссара Бойко, награжденных орденами Ленина. Многие танкисты получили ордена Красного Знамени и Красной Звезды. Поздравляли Ивана Любушкина, удостоенного звания Героя Советского Союза.

Из этой же радиосводки Катуков узнал, что северо-западнее Мценска сражается 11-я танковая бригада полковника П. М. Армана (Тылтыня), переброшенная из-под Ленинграда. С Полем Арманом Михаил Ефимович начинал свою танковую службу в бригаде, которой командовал Альфред Матисович Тылтынь, родной брат Поля. Вместе они готовили батальон «бэтушек» для участия в Первомайском параде 1933 года. Потом Поль воевал в Испании.

Информационная сводка разбередила душу, очень хотелось встретиться с Арманом, поговорить, как в былые времена. Но встрече не суждено было состояться. Танковые бригады Катукова и Армана оказались на разных участках фронта, а после разгрома немцев под Москвой Арман снова был переброшен под Ленинград, где и погиб 7 августа 1943 года.

Узнав о смерти боевого друга, Михаил Ефимович сильно переживал. Уже после войны в послесловии к книге комкора С. М. Кривошеина «Междубурье» он написал: «Запоминается образ талантливого танкового начальника, командира батальона советских добровольцев-танкистов Армана (Поля Матисовича Тылтыня). Человек, влюбленный в свое дело, он всей своей большой душой сочувствует правому делу испанского народа, не щадя сил и жизни, в сложных условиях горной Испании беззаветно храбро сражался с численно превосходящим врагом и всегда выходил победителем. Грамотный танковый командир, умный и чуткий товарищ — таким встает Арман со страниц „Междубурья“»[32].

Но вернемся в 1941 год. 16 октября Катукова вызвали в штаб 50-й армии. Командарм М. П. Петров предупредил, что разговаривать он будет с Верховным Главнокомандующим. «Час от часу не легче, — подумал комбриг, узнав, с кем предстоит разговор. — Наверно, Верховный стружку снимать будет».

Сталин, осведомившись о боеспособности бригады, сказал, что ему надлежит немедленно погрузиться в эшелоны, чтобы как можно быстрее прибыть в район Кубинки, там придется защищать Москву со стороны Минского шоссе.

Мысль сработала мгновенно. Переброска бригады эшелонами при господстве в воздухе гитлеровской авиации — опасное предприятие. Набравшись смелости, Михаил Ефимович возразил, попросил разрешения идти своим ходом.

Верховный усомнился:

— А как же с моторесурсами? Ведь надо будет пройти триста шестьдесят километров…

— Это немного, — ответил я. — Для ведения боевых действий моторесурсов хватит с избытком.

— Ну, раз ручаетесь, двигайтесь своим ходом[33].

Через несколько часов 4-я танковая бригада начала сниматься с позиций, чтобы двинуться к Москве.

Непогода — частые дожди и туманы — сдерживала продвижение бригады. Дороги приходилось выбирать с твердым покрытием, отчего путь становился не самым коротким, зато удавалось сохранить технику. Двух дней хватило, чтобы благополучно добраться до Кубинки.

Бригада не сразу была брошена в бой, а вошла в резерв командования Западного фронта. Катуков уже начал разворачивать свой командный пункт в районе разъезда Татарка, как неожиданно появился представитель штаба фронта с приказом: следовать на Волоколамское направление, в район Чисмены. С Кубинкой не повезло второй раз. Чтобы не застрять в дороге, часть грузовых машин комбриг приказал отправить кружным путем через Москву, танки же снова пошли своим ходом.

Только к вечеру 19 октября, ровно через сутки, бригада прибыла к месту назначения и поступила в распоряжение 16-й армии, которой командовал генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский. Уже второй раз судьба сводила Катукова с этим генералом, вместе они начинали войну на западной границе, вместе отступали. Теперь плечом к плечу предстояло оборонять Москву.

16-я армия занимала линию обороны у сел Чисмена, Покровское и Гряды. На правом фланге противник несколько потеснил ее части и занял Можайск, Малоярославец, подошел почти вплотную к Наро-Фоминску. Бои шли на реках Протве и Наре, после чего были оставлены Детчино и Таруса, под угрозой оказался Серпухов. 20 октября 1941 года в Москве и прилегающих к ней районах вводится осадное положение.

4-я танковая бригада оседлала Волоколамское шоссе. Рядом находились части 316-й стрелковой дивизии генерал-майора И. В. Панфилова и кавалерийская группа генерал-майора Л. М. Доватора. По распоряжению штаба армии Катуков вынужден был выделить три танковых экипажа для прикрытия Звенигородского направления, а на Наро-Фоминское — передать мотострелковый батальон. Сил стало меньше, но участок бригада все равно должна держать.

Используя разведывательную информацию штаба армии, комбриг вместе с начальником штаба Кульвинским приступил к разработке плана обороны своего участка. Перед ними на столе лежала карта, испещренная различными пометками, обозначавшими расположение подразделений — артиллерийских и зенитных батарей, танковых засад, различных вспомогательных служб. Они изредка обменивались мнениями, но на душе у каждого было тревожно. Враг наступал, а от Чисмены до Москвы было немногим более сотни километров.

Открылась дверь, и на пороге появился взволнованный начальник политотдела Иван Деревянкин. Он сообщил о ЧП, которое произошло в бригаде: пропал экипаж старшего лейтенанта Лавриненко. На лицах удивление. Что значит пропал? Экипаж танка — это же не походный котелок! Во время марша к Чисмене по просьбе командования 50-й армии экипаж был временно оставлен для охраны штаба. Но прошло почти четверо суток, а танк в бригаду не возвращался.

Пока наводили справки о пропавшем экипаже, Лавриненко появился в части как ни в чем не бывало, еще на буксире притащил штабной немецкий автобус. Ничего не объясняя, он протянул Деревянкину письмо коменданта города Серпухова комбрига П. А. Фирсова. В письме говорилось о том, что экипажу танка Т-34 предложено было восстановить положение на участке фронта в районе Серпухова.

Сам же Лавриненко рассказывал потом следующее: получив задачу от комбрига Фирсова, он стал в засаду у села Высоковичи. По дороге от Малоярославца на Серпухов шла немецкая колонна, до батальона пехоты. Пришлось принять бой. При поддержке наших подошедших частей немцы были разгромлены. Танкисты сдали коменданту захваченные трофеи — стрелковое оружие, минометы, мотоциклы, противотанковое орудие с полным боекомплектом, а штабную машину, с разрешения Фирсова, прицепили к танку. Военный совет 50-й армии объявил экипажу танка Лавриненко благодарность и представил к правительственным наградам. Благодарность объявлена и приказом по бригаде. Действия старшего лейтенанта Лавриненко ставились в пример всему личному составу.

А тем временем на Волоколамском направлении сложилось угрожающее положение. Гитлеровское командование бросило все силы, чтобы прорвать оборону Западного фронта, имея целью выход к Истринскому водохранилищу, а затем и на ближние подступы к Москве. Разворачивались тяжелые бои.

22 октября части 258-й пехотной дивизии противника начали наступление на Маурино, Таширово и Наро-Фоминск. Наступали немцы небольшими группами, но на отдельных участках фронта бросали до 60 танков. Командующий 16-й армией поставил перед Катуковым задачу: уничтожать мелкие группы противника, прорвавшегося на северный берег реки Тарусы и к реке Нара, войдя слева в связь с 222-й стрелковой дивизией и справа с 1-й гвардейской мотострелковой дивизией, не допустить немцев на участок Крюково — Таширово[34].

Это означало, что боевые действия нужно было вести на различных участках обороны, что предполагало распыление сил бригады. Пришлось создавать три танковых группы. Группа Бурды (7 танков Т-34 с десантом пехоты) должна была действовать в направлении Кубинки, Акулова, Маурина, Таширова, оборонять мост у Маурина. После ликвидации прорыва немцев мост через реку Таруса у Дрюково и Маурино предписывалось взорвать; группе Воробьева (3 танка Т-34 с двумя отделениями десантников и саперами) предстояло вести бой с противником на северном берегу Тарусы и Нары. После выполнения задачи ей также предстояло взорвать мост у Любакова. У группы Кукаркина — задание особое: поддержать огнем действия 1-й гвардейской мотострелковой дивизии при штурме деревни Тащирово, нападать на противника из засад, не допустить его к Кубинке.

Из 15 боевых машин, находившихся в это время в строю, в резерве у Катукова оставалось еще два тяжелых танка КВ. Но и им нашлось применение. Эта небольшая группа под командованием майора А. Л. Еремина стала в засаду на опушке леса у деревни Акулово, держала под обстрелом шоссе по направлению к Наро-Фоминску[35].

23 октября в 6.00 группы ушли на боевое задание. Проводив их, Катуков возвратился в штаб, чтобы всерьез заняться организацией разведки. Пока немного было известно о противнике, его планах, численности групп, прорвавшихся на север. Ясно одно: используя преимущество в технике, немцы будут стремиться развить успех на всех направлениях, особенно на Волоколамском, кратчайшем пути к заветной цели — Москве, реализуя свой план под громким названием «Тайфун». Крайний срок захвата советской столицы Гитлер определил 7 ноября.

Комбриг вызвал командира разведывательной роты капитана П. Е. Павленко. Пантелеймон Евстафьевич — украинец, в 1937 году закончил Ульяновское бронетанковое училище, в бригаду попал с момента ее формирования, имея за плечами четырехгодичный срок службы в танковых войсках. Это его разведчики под Мценском добывали ценные сведения о противнике, его численности, направлении предстоящих ударов. Благодаря этим сведениям Катуков мог маневрировать танковыми и мотострелковыми силами, огневыми средствами.

Вместе, с Павленко в штаб вошли Кульвинский и Никитин. Беседа длилась более сорока минут. Штабу нужны были сведения о наступающих немецких войсках. Вести разведку, используя мотоциклы, в осеннюю грязь стало невозможно. Танки — две-три машины — в глубокий тыл тоже не пошлешь. Находчивого разведчика осенила мысль вести разведку на лошадях. Мысль комбригу понравилась. Решено было обратиться за помощью к генералу Доватору, благо дивизия находилась по соседству.

Вскоре разведка бригады располагала десятком добрых коней с седлами, и каждый вечер группы в три-четыре человека уходили на задание. Их ждали, как манны небесной. Возвращались они, как правило, с ценной информацией, иногда — с «языком». Если же разведывательных данных о противнике не хватало, к тому же их требовалось добыть в спешном порядке, Катуков разрешал использовать легкие танки Т-26.

Противник вот-вот должен был начать крупное наступление. Это чувствовалось по его поведению. Немецкая авиация часто совершала облеты нашего переднего края, проводила воздушную разведку. Катуков полагал, что наступление начнется не позже 27 октября. Так и получилось. Вечером два батальона пехоты при поддержке 15 танков нанесли удар в стык 1074-го и 1073-го стрелковых полков 316-й стрелковой дивизии и заняли Горки и Калистово. Об этом сообщил прибывший от генерала Панфилова офицер связи.

Несколько дней танкисты Катукова и пехотинцы Панфилова сдерживали немцев, прорвавшихся к Горкам. Бои были короткими, но ожесточенными. В сводках Совинформбюро их называли боями местного значения, но они играли немаловажную роль. Каждый сдерживающий удар не давал противнику накапливать силы в районе Горок, Калистова, Волоколамска, Щепина, Ивановского, Быкова, чтобы развернуть более мощное наступление.

Танковая бригада готовилась дать противнику отпор. Катуков отдает приказ: «Для организации обороны широко применять обман противника устройством ложного переднего края, ложных окопов, постановкой чучел. Ложный передний край оживлять отдельными группами бойцов».

Тут же даются рекомендации, как лучше оборудовать ложный передний край. Каждый батальон создает его на своем участке: устанавливаются макеты противотанковых орудий, станковых и ручных пулеметов, во время боя ставилась задача увлечь танки противника на минные поля.

В этом приказе — весь Катуков со своей стратегией и тактикой, с его неустанными поисками новых форм боя. Обратим внимание на фразу: «Ложный передний край оживлять отдельными группами бойцов». Что тут, казалось бы, нового? Под Орлом и Мценском передний край обороны был «бутафорским» и преследовал исключительно одну цель — вызвать по нему огонь противника. В боях же на Волоколамском направлении комбриг приходит к мысли, что ложный передний край может нести и другую нагрузку — обороняться. Нередко немецкая разведка, дав рекомендации своему командованию, попадала впросак. На ложном переднем крае наступающие войска противника получали достойный отпор и несли ощутимые потери. Выходит, что польза в любом случае была. Катуков не был бы Катуковым, если бы, отдав приказ, не проконтролировал его выполнение. Крайний срок подготовки бригады к обороне — 2 ноября, но уже 1 ноября комбриг вместе с комиссаром Бойко отправился в батальоны. С первого же взгляда чувствовалось, что большинство командиров хорошо потрудились: удачно выбрали места для танковых засад, в отдельных случаях зарыли машины по самую башню, не придерешься и к окопам: сделано все, как положено.

Комбриг проинформировал бойцов о том, что на участке нашей обороны будет действовать 10-я танковая дивизия. Это 69-й пехотный полк, 49-й саперный батальон, полк 150-мм пушек и 170 танков. Силы внушительные. Но, заметил Катуков, мы уже дрались против двух немецких дивизий и выстояли.

— Выстоим и на этот раз, нам не привыкать, — сказал старший сержант Иван Любушкин. — Только хотелось бы знать, товарищ полковник, немцы в самом деле собираются брать Москву?

Бойцы ждали, что скажет командир. Ведь ни для кого не были секретом намерения гитлеровских оккупантов. Катуков лукаво улыбнулся:

— У баснописца Крылова, если помните, есть такие строки: «Хоть видит око, да зуб неймет». Слышал я про эту затею. На отдельных участках нашей армии немцы сбрасывают с самолетов листовки, в которых Гитлер хвастливо заявляет: «Если не возьму к 7 ноября Москву — берите даром Берлин!»

Тот же Любушкин не удержался. Сдвинув на затылок шлем, из-под которого выпала крупная прядь русых волос, произнес серьезно:

— Пусть немного потерпит. Придет время, возьмем Берлин. С боем, но возьмем!

От этой уверенности на душе у Катукова стало спокойнее. Он тепло простился с танкистами и направился в мотострелковый батальон, которым после ранения Кочеткова командовал капитан Николаев. Мотострелки занимали оборону у села Гряды. Командирский броневик остановился в расположении 2-й роты. Комбриг заглянул в окопы. Они вырыты на низком месте, на дне — вода. А рядом участок посуше. Маскировка вокруг сделана небрежно, как говорят, спустя рукава. Бойцы сидели в стоге сена, курили, одним словом, бездействовали. Такого комбриг никак не ожидал. Он не стал разыскивать Николаева, который находился на другом участке обороны, приказал командиру роты сделать все так, как этого требуют фронтовая обстановка и устав.

По дороге в штаб Катуков был молчалив, видно было, что разгневан не на шутку. Задал комиссару Бойко только один вопрос:

— Как тебе понравилась вторая рота?

Комиссар видел Михаила Ефимовича в гневе первый раз: так он переживал случившееся. Пытался успокоить его:

— Вообще-то любое головотяпство для меня невыносимо. Кто больше виноват — комбат Николаев или комиссар Волошко? Николаев — новичок в батальоне, пусть поработает, а Волошко можно отозвать.

В тот же день по бригаде отдается приказ: «Предупреждаю командира батальона тов. Николаева о суровой ответственности за бездействие и требую мои указания и приказ выполнить, устранить недочеты к вечеру 1.02.41. Доложить мне.

Военкому батальона тов. Волошко сдать должность тов. Большакову, самому прибыть в штабриг»[36].

Положение на участке батальона Николаева было исправлено, и мотострелки потом успешно отбивали атаки наседавшего врага. Но в душе комбрига еще долго оставался неприятный осадок.

6 ноября в танковую бригаду приехала московская делегация — рабочие и работницы заводов и фабрик. Они привезли подарки и письма. В прифронтовом лесу на небольшой поляне, покрытой легким снежком, состоялся короткий митинг, на котором москвичи рассказывали, как они трудятся на своих предприятиях во имя победы над врагом. В ответном слове старший лейтенант П. А. Заскалько, комиссар М. Ф. Бойко и старший сержант И. Т. Любушкин заверили делегатов, что не пожалеют сил, будут драться с немецкими оккупантами до полного их изгнания с нашей земли.

Едва проводили московскую делегацию, как на командном пункте Катукова появился командующий армией К. К. Рокоссовский. Его легковую машину сопровождал броневик. Константин Константинович поздоровался с командирами, протянул руку комбригу:

— Давненько не виделись с тобой, Михаил Ефимович. Помнится, на границе расстались. Говорят, крепко потрепала твоя бригада Гудериана под Орлом и Мценском. Однако у меня есть к тебе дело, идем потолкуем. Надеюсь, чайком угостишь?

Пока вестовой собирал на стол, Рокоссовский, склонившись над картой, рассказывал об обстановке, сложившейся на оборонительных рубежах под Москвой:

— Противник, располагая крупными силами, стремится любой ценой реализовать свои планы. Против наших трех фронтов — Западного, Резервного и Брянского — действуют 77 дивизий. Ни много ни мало около 1 миллиона солдат и офицеров, 1700 танков и штурмовых орудий, свыше 14 тысяч орудий и минометов, до 950 самолетов. У нас — меньше живой силы и техники, правда, к фронту спешат военные эшелоны, так что в ближайшее время на фронте 16-й армии должны появиться резервы из Сибири и Дальнего Востока. А пока — задача прежняя. Нам надо связать руки фашистам на Волоколамском направлении, не пропустить их танковые клинья. И вот тут 4-я танковая бригада, имеющая богатый опыт танковых боев, может сделать многое. Кстати об опыте, Михаил Ефимович. Хорошо бы им поделиться с другими танковыми соединениями. Как смотришь на это?

— С радостью можем передать все, чему научились. В бригаде много мастеров танкового боя. А для себя мы уже кое-что сделали, написали вот такую вещь. — Катуков передал командарму «Инструкцию танкистам по борьбе с танками, артиллерией и пехотой противника».

Рокоссовский прочитал ее тут же, одобрил, многими положениями заинтересовался, особенно теми, в которых речь шла о разведке, танковых засадах, атаках на больших скоростях.

— Но это только инструкция для танкистов 4-й танковой бригады, — заметил командарм. — А если развить ее отдельные положения, порекомендовать Воениздату выпустить отдельной брошюрой, вот и получится пособие для всех командиров-танкистов.

— Я подумаю об этом, — согласился комбриг.

Свой боевой опыт Катуков обобщил позже, а пока слушал задачу на ближайшие дни. 4-я танковая бригада должна была нанести удар по Скирманову, небольшому населенному пункту, превращенному врагом в свой плацдарм. Отсюда, со Скирманова, а также из Марьина и Козлова гитлеровцы обстреливали шоссе Истра — Волоколамск, стремились перерезать эту магистраль и закрыть пути от столицы к нашим войскам.

— Готовьтесь основательно, — посоветовал Рокоссовский, прощаясь с комбригом. — Скирманово — орешек крепкий. С планом атаки обязательно познакомьте меня или моего начальника штаба Малинина. Москва ждет от нас решительных действий. Завтра праздник — годовщина Великого Октября. И мы должны встретить его так, как велит нам солдатский долг.

Шумный, насыщенный хлопотами день заканчивался. По заведенному правилу, оставшись один, Катуков мысленно подводил его итоги. Они устраивали комбрига. Бригада боеспособна, бойцы немного отдохнули, от общения с москвичами получили заряд бодрости, делегаты уже, наверно, добрались до столицы. Как она там, наша столица, накануне праздника?

Москва, Москва… Вспомнились пушкинские строки:

Противник, захватив в начале ноября 1941 года Скирманово, Козлово и Марьино, вклинился в расположение обороны 16-й армии К. К. Рокоссовского. Против нее действовали немецкие 46-й и 40-й моторизованные корпуса 4-й танковой группы и 5-й армейский корпус 9-й армии. В их составе на Истринско-Солнечногорском направлении находились 2-я, 11-я, 5-я, 10-я танковые дивизии и моторизованная дивизия «Рейх»[37].

Катуков с полным основанием считал: если удастся срезать клин, вбитый противником в нашу оборону в районе Скирманова, то будет значительно облегчено положение 16-й армии, она получит возможность свободного маневра как огневыми средствами, так и людскими резервами. Как осуществить эту задачу? Предстояло подумать.

В бригаде шла подготовка к боям. Каждый вечер в тыл к гитлеровцам уходили разведывательные группы, рейдировали по селам танковые экипажи Капотова, Коровянского и других. Постепенно в штабе накапливались сведения о противнике, о его обороне. Разведчики сообщили, что в самом Скирманове сосредоточено 35 танков, на высоте 264,3 занимает оборону батальон пехоты, подступы к селу прикрывают несколько танков и автоматчики. На скирмановском кладбище гитлеровцы устроили сложную систему дотов и блиндажей. Укреплено было и Козлово, где также созданы деревоземляные сооружения, находилась рота пехоты и 10 танков. Беспокоило и то, что гитлеровское командование сосредоточивало недалеко от Ново-Петровского крупные резервы, которые могли быть быстро переброшены к местам вспыхнувших боев.

Обдумывая план атаки, Катуков пришел к выводу, что Скирманово придется брать в лоб. Иного выхода не видел. Когда он стал знакомить начальника штаба со своей задумкой, Кульвинский не сразу с ним согласился: слишком рискованно. К тому же одобрит ли этот план штаб армии?

Комбриг стал подробно объяснять, почему пришел к такому решению. Оказывается, он принял во внимание не только наличие сил у противника, его резервов, но и рельеф местности, который в бою мог сыграть не последнюю роль. Справа и слева от села — овраги, открытое пространство только впереди. Значит, маневрировать по флангам практически невозможно. Остается маневр по глубине атаки. К тому же удар должен быть произведен всеми силами и средствами, по мере приближения к линии вражеской обороны он должен постоянно наращиваться.

Только теперь Кульвинский понял, что замысел Катукова вполне реален. Если штаб армии его утвердит, бой можно выиграть. 9 и 10 ноября штаб бригады занимался проработкой деталей предстоящей боевой операции.

Позвонил комиссар Бойко, сообщил, что прибыли корреспонденты газеты «Комсомольская правда» Дмитрий Черненко и Юрий Жуков, просят принять. Михаил Ефимович к газетчикам всегда относился с большим уважением, к кинооператорам, работавшим в боевой обстановке, — с величайшим почтением.

Беседа с журналистами заняла чуть больше часа. Их интересовало многое: как воевала бригада под Орлом и Мценском, кто из танкистов особенно отличился и при каких обстоятельствах, какую задачу бригада будет выполнять в ближайшее время. На вопросы комбриг отвечал неторопливо, не вдаваясь в детали боевых операций, с юмором, что позволило впоследствии Юрию Жукову написать: «… полковник Катуков — кадровый офицер, немного ироничный, спокойный, хорошо умеющий скрывать от посторонних то, что его тревожит»[38].

Не раз потом встречался Юрий Александрович Жуков с Катуковым, уже известным и прославленным военачальником, но эта недолгая встреча в Чисмене послужила началом их многолетней дружбы.

Подготовка к боевой операции продолжалась. Танкисты проверяли материальную часть, на склады завозилось горючее, боеприпасы и продовольствие. Снабженцам в эти дни доставалось больше всех. Катуков с командирами подразделений провел рекогносцировку, облазил передний край у Скирманова. Отпустил только после того, как убедился, что каждый из них хорошо ориентируется на местности и знает свою задачу.

Утром 12 ноября Катуков и Кульвинский направились в деревню Устиновку, в штаб армии. Встретил их начальник штаба М. С. Малинин. Прежде чем приступить к рассмотрению плана по захвату Скирманова, Малинин предложил прочитать только что полученную газету «Правда», в которой, как он сказал, есть интересное для танкистов сообщение.

Развернув газету, среди прочих материалов на первой полосе Катуков прочитал:

Чуть ниже — Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденом Ленина.

Катукова поздравляли работники штаба армии, член Военного совета А. А. Лобачев и, конечно, Кульвинский. Вошел Рокоссовский и тоже поздравил Михаила Ефимовича с генеральским званием и награждением орденом Ленина. Тут же добавил, что приказом наркома обороны Союза ССР от 11 ноября 1941 года 4-я танковая бригада преобразована в 1-ю гвардейскую танковую бригаду.

Есть смысл дословно привести этот приказ, который тогда публиковался:

Катукова охватило необычайное волнение: приятно было сознавать, что нелегкий фронтовой труд его бригады оценен по достоинству Верховным Главнокомандующим и Генеральным штабом. Среди танковых соединений его бригаде первой присвоено наименование гвардейской. Конечно, это высокая честь и большая ответственность. Советская гвардия родилась в огне сражений Великой Отечественной войны. Фронтовые и центральные газеты посвящали ей целые полосы. Газета «Известия», например, писала: «В разных условиях действовали войсковые части, ставшие ныне гвардейскими. Они били врага под Ельней, у Орла, на подступах к Москве. Именно от них бегали хваленые фашистские войска, теряя вооружение, амуницию и знамена. Имена героев-гвардейцев Катукова, Лизюкова, Русиянова и других — на устах у всей нашей армии»[40].

После того как все вопросы были утрясены, план предстоящего боя одобрен Рокоссовским и Малининым, танкисты покинули штаб армии и возвратились в Чисмену. К вечеру все экипажи знали: в бой они пойдут гвардейцами.

Из штаба 16-й армии пришел приказ:

К 6 часам утра части бригады заняли исходное положение. В наступлении 1-ю гвардейскую танковую бригаду должны поддерживать 4 дивизиона артиллерии, правый фланг прикрывали 27-я и 26-я танковые бригады, а на левом наступала 18-я стрелковая дивизия под командованием полковника П. Н. Чернышева.

Все, казалось бы, готово к наступлению, но Катуков снова и снова уточнял детали боя, связывался со своего командного пункта, расположенного в полуразрушенном домике лесника, в километре от Скирманова, с командирами танковых групп, стоявшими на исходных рубежах, требовал сообщить, как ведет себя противник. Основные силы бригады (17 танков) вводились в бой тремя эшелонами. Танки первого эшелона под командованием старшего лейтенанта Лавриненко должны были вести разведку боем с целью вызвать огонь противника, чтобы засечь его огневые точки. Их поддерживали два танка КВ Заскалько и Полянского. Группе «тридцатьчетверок» капитана Гусева поставлена задача подавить противотанковую артиллерию врага. Танки эшелона старшего лейтенанта Бурды завершали атаку, ведя за собой мотострелковый батальон старшего лейтенанта Передерия, сменившего капитана Николаева накануне наступления. До начала атаки оставалось не более получаса. Катуков распахнул скрипучую дверь, вышел на свежий воздух. Одет он был как и прежде: на голове привычная для всех папаха, обыкновенная шинель перетянута ремнем.

Правда, вместо «шпал» на петлицах появились две звездочки, нарисованные химическим карандашом штабным телефонистом Вавиловым.

Генерал посмотрел на часы, они показывали половину десятого. Началась артиллерийская подготовка, залпы рвали морозный утренний воздух, с сосен посыпался выпавший накануне снег. Где-то недалеко, ухая, разрывались снаряды. Артобстрел Скирманова продолжался. Когда разрывы затихли, к окраинам села по снежной целине устремились танки Лавриненко. Немцы начали бить из противотанковых орудий, расположенных за оградой кладбища. Огонь постоянно усиливался. Он не давал машинам Заскалько и Полянского приблизиться настолько, чтобы поразить цели.

В ходе первой перестрелки засечены были огневые точки врага. Комбриг ввел в бой группу Гусева. «Тридцатьчетверки» с ходу ударили по Скирманову. Пошли в атаку мотострелки, но они вскоре вынуждены были залечь из-за плотного пулеметного и минометного огня: танки, оказалось, не успели подавить до конца огневую систему противника. Да и сами немцы перешли в контратаку. Гусев передал по радио: цепи идут во весь рост.

Катуков понял: психическая атака. Такое уже бывало, и не раз. Последовал приказ с командного пункта — бить осколочными снарядами.

Психическая атака захлебнулась. Немцы попятились. Но батальон Передерия по-прежнему лежал в снегу. Со стороны кладбища продолжали бить крупнокалиберные пулеметы и минометы. Через некоторое время немцы возобновили атаку, устроив маскарад с переодеванием. Бурда, прорвавшийся к окраинам села, сообщил, что какие-то «красноармейцы» обстреливают мотострелков.

Красноармейских частей под Скирмановом быть не могло. Значит, хитрят фрицы. Комбриг понял это сразу и попросил артиллеристов дать несколько залпов по скирмановскому кладбищу, из траншей которого появлялись мнимые красноармейцы. Огневой налет отрезвил противника.

Тем временем танки Бурды начали громить блиндажи, пулеметные гнезда немцев, обеспечивая атаку мотострелкового батальона.

Бой шел уже несколько часов, а закрепиться у Скирманова не удавалось. Наблюдатель сообщил о том, что появились немецкие танки. Слева, со стороны небольшого леса, шло около десятка T-IV. Завязалась танковая дуэль. В бой вступили группы Бурды и Гусева. Дрались наши танкисты отчаянно, подбили 5 вражеских машин, заставив другие ретироваться с поля боя. Были потери и с нашей стороны, повреждены машины Полянского и Заскалько. Сгорело несколько танков типа БТ.

Продолжать бой было, по крайней мере, нецелесообразно: не избежать больших потерь. Катуков прекратил атаку и отвел войска на исходные позиции.

Тут же на командном пункте стали разбирать причины неудачной атаки. Все-таки в чем-то был просчет. В чем? Да, противник основательно укрепился, и сил у него здесь, у Скирманова, предостаточно. Но это не повод, чтобы отказаться от атаки вообще. И Кульвинский, и Никитин настаивали на ее продолжении, хотя события развивались не так, как хотелось бы. Комиссар Бойко даже предложил изменить направление удара, атаку начать на левом фланге и попросить соседа командира 26-й танковой бригады Малыгина поддержать огнем.

Выслушав всех, Катуков согласился с тем, что атаку на Скирманово надо продолжать. В ходе боя серьезно нарушена система обороны противника. Если начать атаку ночью, к этому времени немцы не успеют ее перестроить, к тому же наверняка не ожидают, что за первой атакой последует вторая.

Приближалась полночь. Мотострелковый батальон незаметно выдвинулся к Скирманову. Передерий ждал сигнала. Как только артиллеристы закончили обработку немецкого переднего края, снова пошли в атаку танковые группы Гусева, Бурды и Лавриненко. За ними ринулись мотострелки. Удар был настолько стремительным и неожиданным для немцев, что поначалу они сопротивлялись вяло, неуверенно, только когда мотострелки подошли вплотную к селу, начали огрызаться все огневые точки.

Наши танки двигались рывками, словно пехотинцы короткими перебежками, вели огонь из любого положения. Группа Лавриненко прорвалась на северную окраину Скирманова, уничтожила несколько дотов и минометную батарею. Группа Бурды на южной окраине подбила 5 танков, разогнала вражеских автоматчиков. До центра села совсем близко, но именно оттуда били противотанковые орудия и минометы.

Бурда сообщил по радио: группа потеряла два танка, двигаться дальше мешает заградительный огонь противника. Катуков послал в Скирманово два танка КВ. Теперь уже почти все танковые силы были задействованы в бою. Остался небольшой резерв. Понес потери и Лавриненко, дважды запрашивал о помощи.

Комбриг медлил, не вводил в бой оставшиеся в резерве танки. Со стороны могло показаться, что он проявляет равнодушие, скаредность, хуже того — безразличие к судьбам людей. Но это не так. За командирским спокойствием скрывалось многое. Бойко потом признавался: «Честное слово, его (Катукова. — В. П.) скупость некоторых злила. Ну, скажи на милость, зачем так жаться? Кажется, вот-вот, подбрось еще пяток танков, и все кончится. А он их держит в резерве. И ведь правильно держит! Именно поэтому победа досталась нам не такой дорогой ценой, какую пришлось бы заплатить, если бы мы хоть чуть-чуть погорячились, поспешили…»[41]

Бросил, конечно, комбриг в бой свой резерв, но только после того, как увидел, что наступил кризис в обороне противника, когда гитлеровцы окончательно выдохлись. Теперь важно было добить их.

Свежие танковые силы завершили операцию в Скирманове. Немецкое командование пыталось изменить ситуацию в свою пользу, подбрасывало подкрепления осажденному гарнизону, но гитлеровцы, попав под огонь наших танкистов, откатывались назад.

Огонь противника ослабевал, сопротивлялись лишь отдельные группы немцев. В одной из стычек был тяжело ранен командир мотострелкового батальона Передерий. Узнав об этом, Катуков вызвал помощника начальника штаба Ивана Лушпу и приказал принять батальон. Надо было ликвидировать последние очаги сопротивления в Скирманове и подготовить мотострелков к наступлению на Козлово.

К утру 13 ноября с гарнизоном в Скирманове было покончено. Установилась непривычная тишина. Над горевшими домами еще клубился дым. Вдоль улиц стояли подбитые танки — наши и немецкие, валялись опрокинутые мотоциклы, орудия. Кругом, куда ни посмотришь, — трупы в серо-зеленых шинелях. Бригада выдержала тяжелый бой, но задачу выполнила только наполовину. Предстояло еще взять Козлово.

Пока танковые экипажи готовились к новой атаке, заправлялись горючим, загружали боеприпасы, делали мелкий ремонт, пока мотострелки приводили себя в порядок, Катуков и Кульвинский прошли по Скирманову, осмотрели разбитые гитлеровские узлы сопротивления, трофейную технику. У тяжелого орудия толпились бойцы, рассматривая неиспользованные снаряды необычной формы. Ими немецкие артиллеристы пробивали мощную броню наших танков КВ. Это были бронебойные снаряды, наружная оболочка которых делалась из мягкого металла, а внутри находился закаленный сердечник. Новинку артиллерийского вооружения противника немедленно отправили в Главное артиллерийское управление. Впоследствии наша промышленность наладила выпуск подкалиберных снарядов, так их стали называть позже. Применение под Курском таких боеприпасов сыграло немаловажную роль.

Не зря старался Гудериан, коль за короткий промежуток времени на фронте появились мощные пушки и бронебойные снаряды. А ведь еще недавно жаловался на то, что «наши 37-мм противотанковые пушки оказались бессильными против русских танков Т-34, дело дошло до паники…». Но и тут танкисты-гвардейцы оказались на высоте. После завершения боя в Скирманове всем подразделениям, штурмовавшим село, был дан короткий отдых, всего три часа. Капитан Иван Душа доложил, что мотострелки готовы к бою.

Для поддержания мотострелкового батальона Катуков выделил три танка — экипажи Самохина, Луппова и Матросова. И снова несколько машин придержал на крайний случай.

Брать Козлово пришлось так же тяжело, как и Скирманово. При этом Катукова поддерживали 27-я и 28-я танковые бригады. При первой атаке плотный огонь противника заставил мотострелков залечь. Последовали новые атаки — и снова неудачи. Более суток шел штурм села. Наконец наступил перелом. В одном из штабных документов 4-й гвардейской танковой бригады об этом бое говорилось так: «27-я, 28-я и 1-я гвардейская танковые бригады во взаимодействии с 865-м и 1308-м стрелковыми полками после троекратных атак окружили Козлово. Оно горит»[42].

Сколько мужества и героизма проявили танкисты и пехотинцы! Этого нельзя измерить никакой мерой. По три-пять раз в день машины заправлялись горючим, пополнялись боеприпасами и снова уходили в бой. Только к вечеру 14 ноября гитлеровцы были выбиты из Козлова.

В Скирманово приехал командарм Рокоссовский. Он осмотрел груды разбитой немецкой техники, поблагодарил за ратный труд танкистов, мотострелков и потребовал списки отличившихся в боях бойцов и командиров для представления к награде.

По распоряжению командарма бригада, сдав свои позиции стрелковым частям, отводилась в Чисмену на короткий отдых. Требовался осмотр и ремонт материальной части. За время боев вышло из строя много машин, одни сгорели и не подлежали восстановлению, другие — повреждены и отбуксированы с поля боя на СПАМ. Во всех батальонах были большие людские потери, что, конечно, не могло не встревожить Катукова: такого еще не наблюдалось за всю короткую историю танковой бригады.

Однако следует сказать, что бои на Скирмановском выступе стали для танкистов Катукова первыми наступательными боями. Противник не удержал позиции, был выбит и понес значительный урон. Только под Скирмановом и Козловом немцы потеряли 34 танка, 25 противотанковых орудий, 8 тягачей, 26 минометов и 5 тяжелых орудий. Бригада не только выполнила приказ командования, но и осуществила невероятно трудную задачу: помешала противнику нанести удар во фланг 16-й армии. В ходе боев, по сути дела, обескровлена 10-я танковая дивизия немцев; дивизия СС «Рейх», пытавшаяся прорваться из Рузы в район Скирманова, тоже понесла потери. Срывались планы гитлеровского командования приблизиться к Москве.

Отдыхать гвардейцам Катукова так и не пришлось. Фронт диктует свои условия. Гитлер торопил группу армий «Центр» с захватом Москвы. 15 ноября он отдал приказ о новом «генеральном» наступлении. На этот раз немецко-фашистское командование наметило нанести основные удары по флангам Западного фронта с целью обойти Москву с северо-запада и юго-востока. Ударная группа армии «Центр» — 51 дивизия, в том числе 31 пехотная, 13 танковых и 7 моторизованных — обладала огромной пробивной силой, и сдерживать ее приходилось в тяжелых боях.

На Клинском направлении противник бросил огромные массы танков и оттеснил войска 30-й армии к Волге южнее Калинина. 16 ноября 1941 года начала наступление 4-я танковая армия Гепнера.

Удар пришелся на стык 316-й стрелковой дивизии Ивана Панфилова и кавалерийской группы Льва Доватора. Основные силы противника шли вдоль Волоколамского шоссе, которое прикрывала 1-я гвардейская танковая бригада.

Разгорелись ожесточенные бои. Катуков видел, что немцы задались целью любой ценой овладеть Ново-Петровским, чтобы выйти в тыл нашим войскам. Севернее Волоколамского шоссе они уже заняли несколько населенных пунктов, выбив оттуда части 316-й стрелковой дивизии.

Положение у Панфилова сложилось тяжелое, помочь ему мог только Катуков. Михаил Ефимович, не медля ни минуты, направил в район станции Матренино две роты мотострелков и взвод танков под командованием старшего лейтенанта Бурды. Совместными усилиями стрелковых частей Панфилова, конников Доватора и танкистов Катукова удалось восстановить положение на линии фронта, но ненадолго.

17 ноября противник бросил в бой до двух пехотных полков с танками и занял села Матренино, Язвище и Горюны. Пробивая путь мотострелкам, группа Бурды сама оказалась в окружении, танки подрывались на минах, попадали под огонь противотанковых орудий. Выходить пришлось ночью через Горюны. В результате атаки ни одной целой машины не осталось в строю. И все же командиру удалось вывести своих танкистов из окружения, и они присоединились к основным силам бригады. Последующие дни были еще более тяжелыми и напряженными. По приказу штаба армии приходилось распылять силы, передавать отдельные группы танков то Доватору, то Панфилову, а на главном направлении удара, по данным разведки, немцы сосредоточили до 200 танков.

Просить помощи у Рокоссовского Катуков не решался, понимая, что резервы у него давно исчерпаны. Но командарм сам догадался прислать подкрепление — батальон пограничников во главе с капитаном Самойленко. Это, наверно, все, что он мог дать в эти дни.

Враг наседал, каждая атака дорого ему обходилась, но таяли силы и танковой бригады. Едва было восстановлено положение в районе села Гряды, как на КП появился связной от генерала Панфилова. Иван Васильевич запиской сообщал, что немцы заняли села Шишкино, Ченцы и Лысцово, угрожают его штабу. Просил срочно оказать помощь танками.

На этот раз к Панфилову ушла группа старшего лейтенанта Лавриненко. Она имела в своем составе танки Т-34 и БТ-7. Больше под руками ничего не оказалось.

Прикрывая отход штаба Панфилова, Лавриненко вступил в бой с 18 немецкими танками. Численное превосходство явное, но это не испугало танкиста. В этой дуэли немцы потеряли 7 танков, остальные, не выдержав боя, повернули обратно и скрылись в глубине леса. Но и четыре наши машины остались на колхозном поле в надежде, что службам Дынера удастся их отбуксировать на СПАМ…

Оставив экипаж танка БТ-7 под командованием Шаликова для охраны штаба 316-й стрелковой дивизии, Лавриненко снова ринулся в бой. Став в засаду, он расстрелял еще 7 вражеских машин, задержав немецкую колонну на несколько часов. Тем временем стрелковая дивизия отошла на новые позиции, ее штаб разместился в деревне Гусенево.

Успешно дрались катуковцы и на Волоколамском направлении. В храбрости и мужестве им не уступали пехотинцы Панфилова и конники Доватора. В эти дни стало известно о бессмертном подвиге у разъезда Дубосеково 28 бойцов-панфиловцев во главе с политруком Василием Клочковым, преградивших путь 50 вражеским танкам, рвавшимся по Волоколамскому шоссе к Москве. Почти все они погибли. Позади Москва, отступать некуда!

17 ноября 1941 года 316-я стрелковая дивизия была награждена орденом Красного Знамени — за стойкость и мужество, проявленные в боях, а на следующий день преобразована в 8-ю гвардейскую стрелковую дивизию.

Катуков поздравил своего соседа генерала Панфилова со знаменательным событием. Генералы виделись всего один раз, но суровое военное время сблизило их и породнило. В разговоре по телефону, в коротких записках, передаваемых через связных, Иван Васильевич благодарил за помощь своими «коробочками», приглашал в дивизию на чай. Но новой встрече не суждено было состояться.

18 ноября на фронте разыгрались драматические события, свидетелем которых стал все тот же Дмитрий Лавриненко. Со своей боевой машиной он находился при штабе 8-й гвардейской стрелковой дивизии. Утром фашистские войска при поддержке двух десятков танков начали окружать Гусенево. Кругом рвались снаряды и мины. Весть о танковой атаке противника Панфилов воспринял спокойно, сразу же отправился на КП, чтобы оттуда руководить боем. Рядом разорвалась мина, и генерал, раненный осколком в голову, начал медленно оседать на землю. Не приходя в сознание, Панфилов скончался.

Крик бойца, охранявшего штаб дивизии: «Генерала убили!» — вывел Лавриненко из оцепенения: подбежав к танку, он приказал механику-водителю заводить мотор. «Тридцатьчетверка» рванулась навстречу врагу. Времени на размышление и поиск удобной позиции у Лавриненко не было. С ходу, на большой скорости экипаж открыл огонь. Последовало семь выстрелов, и 7 фашистских танков запылали яркими факелами. Это была месть за генерала Панфилова.

Надо было уходить, но не таков Лавриненко, чтобы пасовать перед врагом. Возбужденный накалом боя, он продолжал вести огонь. Опомнившись, немецкие танкисты увидели, что перед ними — единственная машина, и сосредоточили на ней ураганный огонь. Снаряды отскакивали рикошетом от орудийной башни, потом вдруг раздался оглушительный взрыв — прямое попадание в борт. Погибли механик-водитель Бедный и радист Шаров. Контуженые командир и башенный стрелок Федотов, выбравшись через нижний люк, ушли в сторону леса…

Трагическая весть о гибели генерала Панфилова облетела дивизию, пришла она и в бригаду Катукова. Михаил Ефимович тяжело переживал эту потерю. Война, будь она неладна!

В двадцатых числах ноября 1-я гвардейская танковая бригада прикрывала отход 16-й армии. Враг бросался на Чисмену то с запада, то с севера, иногда его передовые части оказывались в нашем тылу, и тогда все службы — штабные работники, снабженцы, ремонтники брались за оружие.

Сдерживать врага становилось все труднее. Отошли соседи — 8-я гвардейская стрелковая дивизия, 3-й кавалерийский корпус Доватора, только гвардейцы Катукова оставались в Чисмене. Несколько раз немцы пытались окружить бригаду, но она отбивалась из последних сил. Наконец получен приказ штаба 16-й армии отойти в район Ново-Петровского. Этот переход стал тяжелейшим испытанием для танкистов.

«Приказ на отход поступил в разгар боев, — вспоминал комиссар М. Ф. Бойко. — Фашисты, сжимая кольцо окружения, стремились во что бы то ни стало перерезать все пути, связывающие бригаду с внешним миром. К вечеру 16 ноября их танки с десантом автоматчиков перехватили шоссе. Оставалась единственная отдушина — на северо-восток. Но что это за отдушина?

Край непроходимых лесов и болот, пробиваться через дикие места — значит увязнуть в трясинах, захлебнуться в болотах, застрять в лесной чащобе. Все равно гибель! Все равно смерть! Так, по крайней мере, думали фашисты. Поэтому они даже не позаботились выставить более или менее надежный заслон на этом направлении. По-иному смотрел на все это Катуков.

— Путь на северо-восток через леса и топи — наше спасение, фашисты как черт ладана боятся леса, тем более такого, как этот, — говорил он товарищам. — В лесном бою они чувствуют себя не очень уверенно, ориентируются неважно… А нам что? Мы у себя дома. Лес нам не страшен. Наши разведчики давно все его уголки прощупали, обходные тропинки нашли. Продеремся»[43].

Немцы в самом деле считали, что танки и тяжелые грузовые машины вряд ли пройдут через болота. Пробиваться же пришлось по узким тропам, казалось, по ним не только танк, телега не пройдет. Бойцы прорубали просеки, мостили гати, по ним медленно, ощупью, шаг за шагом двигалась техника. К утру лес кончился. Чтобы оторваться от противника, Катуков решил дать ему, как говорили бойцы, хорошую взбучку, контратаковать.

Удар по авангардным частям немцев осуществлен был двумя группами. Одну из них возглавил сам Катуков, другую — комбат Гусев. Гитлеровцы, обнаружив, что оконфузились, открыли яростную стрельбу из орудий и минометов, стали напирать с флангов. Потом вдруг от неожиданности пришли в замешательство, попятились, наконец совсем отказались от преследования.

Бригада вышла из окружения ослабленной, бойцы устали, семь дней, проведенные в боях, много значили для каждого. Потеряна техника. Чтобы поддержать боеспособность бригады, штаб решил направить Катукову пять танков Т-34 под командованием лейтенанта Коровянского. Обрадованный Дынер выехал в Истру принимать машины. Только вот незадача: всю танковую группу перехватил Доватор. С разрешения командарма Рокоссовского он использовал ее для отражения прорвавшихся гитлеровцев на участке Федюково — Деньково.

Комбриг Катуков через связного получил записку:

Прочитав записку, комбриг передал ее Кульвинскому, который сохранил ее в штабных документах. Доватору простили его «самоуправство», потому что в эти дни ему пришлось тоже нелегко. Немцы, получив отпор у Федюкова, начали развивать наступление на Язвище. Штаб корпуса оказался в полуокружении. Не поддержать конников Катуков не мог, направил дополнительно им тяжелый танк КВ под командованием Петра Молчанова. И весьма вовремя.

Когда немецкие танки подошли к селу, Молчанов из засады с короткой дистанции подбил 4 вражеские машины, за что Доватором был представлен к ордену Красного Знамени.

21 ноября Катуков получил приказ отвести бригаду на новый рубеж обороны, в район населенных пунктов Назарово, Медведки, Фелюкино. Этот день стал для танкистов знаменательным: бригаде было вручено гвардейское знамя. Для его вручения приехал член Военного совета 16-й армии А. А. Лобачев.

Торжества проходили без комбрига. Выводя бригаду из окружения, он простудился, слег окончательно. Лобачев, узнав о болезни командира, навестил его. Михаил Ефимович лежал в хате у приветливых хозяев деревни Назарово. Тут же находились врачи Дмитрий Черновалов и Наталья Пухтаевич, делавшие все возможное, чтобы как можно скорее поставить на ноги генерала.

Катуков очень сожалел, что не мог принять участия в церемонии награждения бригады. Такое событие, говорил он члену Военного совета, бывает один раз в жизни.

Лобачев пожелал комбригу скорее поправиться и стать в строй, а Дмитрия Черновалова попросил проследить за тем, чтобы генералу дали возможность спокойно полежать хотя бы один день, приставив к нему медсестру.

Закаленный организм Катукова переборол простуду, он стал быстро поправляться. Возможно, его выздоровлению способствовала медсестра санитарного взвода Е. С. Красавцева, которая проявляла особую заботу о своем пациенте.

О Екатерине Сергеевне следует сказать особо. Впоследствии она станет женой Михаила Ефимовича, пройдет с ним фронтовыми дорогами от Москвы до Берлина, будет находиться рядом до последних дней его жизни.

В мае 1941 года жена Катукова Ксения Емельяновна умерла от рака. А тут война. Обзаводиться новой семьей было некогда. И вот в бригаду приехала группа корреспондентов Всесоюзного радио, в составе которой находилась и Е. С. Красавцева.

Екатерина Сергеевна рассказывала:

У войны не женское лицо, но женщины вносили посильный вклад в дело разгрома гитлеровских войск. Екатерина Красавцева выполняла любую работу, первое время была машинисткой при штабе. Был издан даже такой приказ: «Гражданку Красавцеву Е. С. зачислить на штатную должность вольнонаемной машинистки оперативного отдела с 20.09.42 г. Никитин. Жуков»[46].

И все же предпочтение было отдано медицине. Екатерина Сергеевна перешла в медико-санитарный взвод и попала в заботливые руки Натальи Пухтаевич, у которой за время войны многому научилась.

…Обстановка под Москвой накалялась с каждым днем. Столице угрожала смертельная опасность. Немцы прорвали фронт в полосе 30-й армии, одновременно нанесли удар в районе Теряевой Слободы и начали обходить с севера Истринское водохранилище. 23 ноября после тяжелых боев наши войска оставили Клин и Солнечногорск. 16-я армия заняла восточный берег реки Истры и Истринского водохранилища.

26 ноября части 1-й гвардейской танковой бригады отошли во второй эшелон армии и стали готовиться к обороне в районе Лисавина, Небогаткова, Адуева, Алексина. Предстояло срочно отремонтировать поврежденную технику. Дынер просил на это два-три дня, докладывал, что на СПАМе скопилось до 35 танков и много грузовых машин. Ремонтники работали круглосуточно, отдыхали по три-четыре часа. И все равно не управлялись. Катуков просил приложить все силы, танки ему нужны были позарез, иначе нечем держать оборону.

На помощь Военного совета армии — надежды никакой. На запрос комбрига подбросить хотя бы с десяток танков пришел ответ:

Что тут скажешь? Командарм по-своему прав. Решено было обратиться к ремонтникам, просить их еще раз напрячь усилия, восстановить в ближайшее время подбитые танки. Написали им письмо, под ним поставили подписи Катуков и комиссар Бойко.

Ремонтно-восстановительную роту возглавлял капитан Павел Михайлович Жуков, человек опытный, в 1935 году окончивший школу танковых техников. Ему ли не знать, как нужны для бригады боевые машины. Ремонтники ответили: «Для социалистической Родины, для защиты родной Москвы мы приложим все силы, чтобы еще быстрее и качественнее восстановить наш грозные танки. Мы будем работать день и ночь в любых условиях, но поставленные задачи выполним»[48].

Бойцы-ремонтники 1-й гвардейской танковой бригады при двадцатиградусных морозах, зачастую в поле, не на базе, восстанавливали танки и другую боевую технику. Наверно, о них либо о таких, как они, писал в 1941 году поэт Александр Прокофьев:

Между Снегирями и Москвой, как челнок в ткацком станке, сновал вездесущий П. Г. Дынер. На московских заводах он умудрялся добывать запасные части, детали, инструмент. И дело спорилось. К началу декабря бригада получила 11 танков. Спустя много лет Павел Григорьевич вспоминал: «В оборонительных боях под Москвой на Волоколамском направлении и в последующих наступательных боях 1-я гвардейская танковая бригада не выходила из боя 6 месяцев, восстанавливая свои поврежденные танки на ходу, пополняясь новыми и принимая боевые машины от выводимых на переформирование танковых частей»[49].

В конце ноября 1941 года советские войска оставили Истру; 8-я танковая группа немцев под командованием Рейнгардта нанесла удар на Яхрому и Красную Поляну, обеспечив возможность 4-й танковой группе Гепнера продвинуться на несколько километров из Солнечногорска и Истры к Москве. Гитлеровцы подошли к каналу Москва — Волга и переправились через него в районе Яхромы, севернее Икши.

В захвате автодорожного моста через канал, как полагают военные историки, приложил руку небезызвестный диверсант Отто Скорцени, служивший в дивизии СС «Рейх», входившей в состав 56-го моторизованного корпуса генерала Шааля.

Отряду Скорцени поручили захватить плотины и мосты на канале Москва — Волга. Переодевшись в красноармейскую форму, диверсанты переправились по льду, уничтожили нашу команду подрывников. Затем по мосту прошел крупный отряд немцев — пехотный и танковый полки во главе с полковником Хассо фон Мантейфелем. Этот человек отличался особой жестокостью и подлостью. После войны стал одним из главарей неофашизма.

Ставка Верховного Главнокомандования и командование Западного фронта приняли срочные меры по ликвидации прорвавшихся немцев севернее Москвы. В район Крюкова, Хлебникова и Яхромы перебрасываются 7-я и 8-я гвардейские стрелковые дивизии, две танковые бригады, артиллерийский и танковые полки. В направлении Красной Поляны выдвигается оперативная группа полковника Александра Лизюкова. 29 ноября она была усилена резервными войсками и преобразована в 20-ю армию[50].

Подошедшие затем войска 1-й ударной армии В. И. Кузнецова отбросили немцев на левый берег канала, что значительно облегчило положение 30-й и 16-й армий, укрепивших свою оборону, остановивших дальнейшее продвижение врага на Волоколамском и Истринском направлениях.

Несмотря на неблагоприятную обстановку, сложившуюся на фронте, 1-я гвардейская танковая бригада по-прежнему вела активную оборону. Катуков понял, что противник выдыхается, удары его слабеют, вот-вот начнет переходить к обороне. Его предположения подтвердились в боях за села Куртасово, Ермолино, Огниково и другие. Заметили это и бойцы. Они говорили, что не тот пошел фашист. Вялый. Воюет без особого желания.

Перелом в боях под Москвой наступил через несколько дней. Фашисты атаковали слабо, неуверенно, нередко даже избегали боя. Вот и наглядный пример. Три машины под командованием лейтенанта Попова, встретив немецкую танковую колонну, вышедшую из Бокеева, с первой же атаки подбили 4 танка и несколько автомашин. Колонна, не приняв боя, повернула обратно в Бокеево.

Когда стало известно о том, что противник сосредоточивает крупные силы в деревне Надовражино, у комбрига возникла мысль атаковать и разгромить немцев. Он исходил из того, что фронт в этом районе прерывистый, а у немцев не хватает войск, чтобы закрыть все образовавшиеся бреши, атака обещает быть интересной.

Возглавить атаку решено было поручить Константину Самохину, командиру роты: смел, изобретателен в бою, прекрасно ориентируется на местности в любое время суток. Катуков и Кульвинский объяснили ему задачу, суть которой заключалась в том, чтобы незаметно пройти лесными тропами и неожиданно ударить по деревне. Ударная группа состояла из восьми танков и взвода пехоты. Атака прошла удачно. Вот как описывает ее сам комбриг:

Пружина немецкого наступления сжалась до предела, и уже наступал такой момент, когда она готова была раскручиваться в обратном направлении. На отдельных участках Западного фронта наши части не только остановили противника, но при создании благоприятных условий сами переходили в контратаки. 29 ноября был разгромлен отряд Мантейфеля и отброшен назад на западный берег канала Москва — Волга.

Гитлер, правда, еще заявлял в эти дни, что «война в целом выиграна… то, что еще оказывают сопротивление в России, исходит не от людей, а от природных условий, то есть от погоды и проходимости дорог… У Красной Армии нет не только материального обеспечения, но и подготовленных войск»[52].

И хотя Гитлер и его окружение кричали об окончании военной кампании против Советской России, у военачальников вермахта, у тех, кто находился на фронте, слышались уже другие нотки. Скажем, у того же Гудериана, потерявшего за последнее время значительную часть своих танков. Положение его армии было настолько серьезным, что с 5 на 6 декабря он принял решение отвести войска на линию рек Дон, Шат и Упа, где и занять оборону. И вот откровенное признание: «Наступление на Москву провалилось. Все жертвы и усилия наших доблестных войск оказались напрасными, мы потерпели серьезное поражение, которое из-за упрямства верховного командования повело в ближайшие недели к роковым последствиям. Главное командование сухопутных войск, находясь в далекой от фронта Восточной Пруссии, не имело никакого представления о действительном положении своих войск в условиях зимы, хотя и получало… об этом многочисленные доклады»[53].

Принять решение об отводе войск заставила Гудериана не зима, не недостаток зимнего обмундирования, не нехватка войск и техники, а сознание того, что задача, поставленная перед ним, невыполнима. Этот свой шаг он оценивал весьма трезво: «За все время войны я не принимал ни одного решения с таким трудом, как это».

Но командующий группой армий «Центр» фон Бок все еще надеялся на чудо, гнал в бой войска, полагая, что «последний батальон» решит судьбу военной кампании.

А советские войска, оборонявшие Москву, уже ждали приказа о переходе в контрнаступление. Им предстояло разгромить еще достаточно сильную немецкую группировку.

В начале декабря 1-я гвардейская танковая бригада занимала позиции на новом рубеже. Он проходил по линии Каменка — Баранцево-Брехово. Отсюда до Москвы всего 40 километров. Пройди еще 10–20 километров, немцы начали бы обстрел предместий города не только из дальнобойной, но и полевой артиллерии.

Для Катукова и его штаба снова начались бессонные ночи. Много времени занимала проверка готовности боевых экипажей. Бригада за последнее время пополнилась новичками, молодыми бойцами, пришедшими из танковых школ. Им предстояло заменить тех, кто выбыл из строя по ранению или погиб в схватках с врагом. Опыта, как правило, у них было мало, его предстояло приобретать в боях и походах.

Собрав новые экипажи, комбриг объяснял молодым танкистам сущность современного танкового боя, говорил, что он скоротечен и побеждает тот, кто быстрее и точнее стреляет, кто виртуозно управляет машиной, у кого крепче нервы.

Особую роль Катуков отводил подготовке командиров танков. Фронтовой опыт подсказывал: от того, какое решение примет командир — грамотное или безграмотное, рискованное или осторожное, — зависит успех боя. Он всегда требовал четкого взаимодействия, как в наступлении, так и в обороне. В чем смысл такого взаимодействия? Как оно осуществляется на практике?

Казалось бы, все просто. Начался бой, и в силу вступает закон огневой связи между экипажами, взводами, ротами. Но это простота кажущаяся. Если идут в атаку два танка, то один из них в обязательном порядке должен обеспечивать своим огнем продвижение другого. Атакует взвод, его полувзводы продвигаются при взаимном огневом обеспечении. Наступает рота, ее взводы строго согласовывают свой маневр и огонь. Но даже в тех случаях, когда в бой вступает батальон, ни на минуту не нарушается взаимодействие между ротами и эшелонами. Они содействуют друг другу огнем и маневром.

Заслуживает внимания и катуковская тактика ведения боя. Не случайно фронтовые операторы приезжали не к кому-нибудь, а к Катукову, чтобы заснять на пленку танковый бой. Говорят, документальный фильм, который был снят в 1941–1942 годах, и по сей день демонстрируется в аудиториях слушателям бронетанковой академии.

А тактика боя у Катукова была весьма своеобразной и называлась тактикой «заскоков». Танки шли в наступление не сплошной лавиной, набрав скорость, а продвигались вперед скачками, поддерживая друг друга огнем, четко взаимодействуя внутри танковых подразделений.

Безусловно, тут особую роль играла связь — зрительная и техническая (радиосвязь). Спустя много лет, говоря о радиосвязи, Михаил Ефимович рассказывал:

В тех случаях, когда 1-я гвардейская танковая бригада взаимодействовала с другими родами войск — пехотой и артиллерией, то общая задача решалась совместными усилиями, в зависимости от фронтовой обстановки. Катуков в начале боя мог бросить вперед пехоту, чтобы она подготовила поле деятельности для танкистов, мог, наоборот, пустить первыми танки, чтобы они расчистили путь пехоте. Артиллерия придавалась танкам для усиления их огневой мощи или для подавления огневых точек противника.

Планы боев, которые разрабатывал штаб Катукова, никогда не были стандартными, шаблонными. Вступая в бой даже с численно превосходящим противником, Михаил Ефимович был уверен, что одолеет врага, так как верил в силу русского оружия и силу духа своих бойцов и командиров.

Не случаен успех бригады в последних двухнедельных боях. За это время противник потерял 106 танков, не считая другого вооружения, в то время как в бригаде вышло из строя 33 танка, 7 из них потеряно безвозвратно, остальные 26 — доставлены на СПАМ, восстановлены и введены в строй.

Выдохшиеся, основательно потрепанные в боях под Москвой германские армии переходили к обороне. Нельзя, однако, говорить, что они окончательно утратили наступательный дух, силы еще были: к началу декабря 1941 года группа армий «Центр» имела в своем составе 1700 тыс. человек, около 13 500 орудий и минометов, 1170 танков, 615 самолетов. Советские войска насчитывали около 1100 тыс. человек, 7652 орудия и миномета, 744 танка, 1000 самолетов[55].

Тем не менее Ставка Верховного Главнокомандования, несмотря даже на некоторое превосходство немцев в живой силе и технике, за исключением авиации, приняла решение о контрнаступлении. В конце ноября Военный совет Западного фронта представил в Генштаб план контрнаступления. Он был утвержден Ставкой ВГК. Основная идея его состояла в том, чтобы ударом на Клин, Солнечногорск и на Истринском направлении разбить основную группировку противника на правом фланге и ударом на Узловую и Богородицк во фланг и тыл армии Гудериана разбить противника на левом фланге Западного фронта.

Почти одновременно с войсками Гудериана вынуждены были прекратить наступление 4-я танковая армия Гепнера и 3-я танковая армия Рейнгардта. Рейнгардт был в одном-двух переходах от Москвы, всего в 35 километрах. Но дальше продвинуться не мог. Как писал Гудериан, у него не было сил, «необходимых для достижения великой цели, уже видневшейся перед ним».

Москва многим уже мерещилась. 19 ноября 1941 года сам командующий группой армий «Центр» фон Бок пожелал с передовых позиций вблизи Истры посмотреть в бинокль на Москву. Здесь, между Истрой и Крюковом, в результате двухнедельных боев гитлеровцы вбили острый клин в нашу сторону. Крюковский плацдарм давал им возможность сделать новый бросок к советской столице. Чтобы этого не случилось, советские войска должны были в самое короткое время срезать этот клин. Задачу по разгрому противника командование 16-й армии поручило специально созданной группе, в состав которой вошли 6-я гвардейская стрелковая дивизия, которой после гибели Панфилова командовал бывший комендант г. Москвы генерал-майор В. А. Ревякин, 44-я кавалерийская дивизия и 1-я гвардейская танковая бригада.

На генерала Ревякина возлагалась персональная ответственность за проведение боевой операции по ликвидации Крюковского плацдарма. Немцы здесь успели закрепиться основательно. Рядом с Крюковом находилась небольшая деревня Каменка. Их разделяли лишь карьеры кирпичных заводов. Каждый каменный дом, а их было тут немало, оккупанты превратили в дот, построили также дерево-земляные сооружения, подтянули несколько десятков средних танков.

План боя, предложенный Ревякиным, не устраивал многих командиров, в том числе и Катукова. Во-первых, командующий группой распорядился распределить танки (по 5–6 машин) по стрелковым полкам, тем самым распылив основные силы для нанесения удара и развития успеха. Во-вторых, наступление предполагалось начать без предварительной артиллерийской подготовки[56].

Утром 4 декабря началось наступление на Крюково. Как и следовало ожидать, противник открыл массированный огонь из всех видов оружия. Кругом рвались мины и снаряды. Ни танки, ни пехота и уж тем более кавалерия не могли подойти даже к окраине села. Пришлось отводить войска на исходные позиции.

Стало очевидно: лобовая атака успеха не принесет. Крюково не взять без серьезной артиллерийской подготовки, и тем не менее Ревякин решил повторить атаку, направив в бой на этот раз все танки бригады, не оставив даже танкового резерва, что опять же чревато было серьезными последствиями: парировать контрудары противника было нечем. Катуков тревожился из-за того, что атака была назначена ночью, а при плохой видимости танкисты вряд ли выполнят поставленную задачу. К тому же бросать танки без прикрытия артиллерии куда как опасно!

Замысел — душа боя. Как раз замысел командующего группой не отличался ни четкостью, ни оригинальностью. И как результат — новая неудача. Бригада потеряла несколько танков. Потеря танкового экипажа и машины была для комбрига Катукова тяжелым ударом. Он считал, что даже если удастся взять Крюково, то это будет пиррова победа. Слишком дорогой ценой за нее придется заплатить!

В ту же ночь в штабе 8-й стрелковой дивизии состоялось совещание командиров. Ревякин нервничал: две атаки, проведенные без видимых результатов, обескуражили его. Причины неудачных атак проявились буквально во всем: плохое знание системы обороны противника, его огневых точек, не было четкого взаимодействия между подразделениями, отсутствовал какой бы то ни было маневр. Все говорило о том, что надо менять тактику.

В ходе обмена мнениями командиры высказали свои соображения по захвату Крюкова. Очередь дошла и до Катукова. Он сказал, что с самого начала вся группа действовала неверно. Придание одного-двух танков стрелковой роте не могло принести желаемых результатов. Мы били противника, по сути дела, растопыренными пальцами, а не кулаком. Обе атаки показали, что взять Крюково в лоб трудно, значит, надо искать выход. Какой? Надо все-таки обходить село, зажать его в железные клещи. Разумеется, все это предстоит сделать при достаточной артиллерийской подготовке.

С мнением Катукова согласилось большинство командиров.

Третья по счету атака началась утром 7 декабря. Основные силы группы наносили удар по фронту, два отряда, усиленные танками, обходили Крюково и Каменку. Танковые группы Лавриненко и Бурды, по замыслу Катукова, должны были действовать на главном направлении. Они поддерживали 1077-й гвардейский стрелковый и 45-й кавалерийский полки. Мотострелковый батальон Михаил Ефимович поставил на левом фланге, строго-настрого приказал его командиру капитану Голубеву действовать только по его сигналу. Тринадцать минут артиллерия била по крюковским, затем по каменским укреплениям. С командного пункта видно было, как в воздух взлетали бревна блиндажей, рушились дома, превращенные когда-то в доты. Огонь велся довольно сильный и прицельный. Пошли в атаку передовые отряды. Гитлеровцы ответили огнем. Они дрались за каждый дом, за каждый блиндаж и окоп, понимая, что если их выкурят из теплого насиженного места, то зимовать придется в поле.

Первые же донесения на командный пункт говорили о том, что наступление развивается успешно. Молчали только Лавриненко и Бурда. Вскоре откликнулись и они. Танки уже действовали в районе кирпичного завода и на северных окраинах Крюкова. И все же бой по разгрому Крюковского оборонительного узла затянулся, продолжался до второй половины дня 8 декабря. Гитлеровцы подтянули резервы, не раз бросались в контратаку. Только все их усилия были напрасны. Когда обозначился перелом в ходе боя, Катуков направил в обход Крюкова отдельный танковый батальон средних английских танков «Матильда» (получены по ленд-лизу) под командованием капитана Герасименко, приданный бригаде перед самым наступлением. Резерв комбрига довершил дело.

Разгромленный противник отступил на запад. На Крюковском оборонительном рубеже он потерял 10 танков, 2 грузовые и 10 легковых машин, 2 тягача, 2 тяжелых орудия. Кроме того, наши войска захватили 12 легких и средних танков, 6 грузовых и 5 легковых машин, 4 тягача и другое военное имущество.

У бригады тоже были потери: подбито 9 танков, одна машина сгорела на поле боя, все остальные отбуксированы в деревню Снегири, отремонтированы и вступили в строй. Танковая бригада приобретала опыт наступательных боев. Пока что это были первые шаги на запад, а бойцы-катуковцы говорили, что это шаги к Берлину. Как только затихли бои, Катуков с Кульвинским обошли Крюково и Каменку, облазили блиндажи и подвалы, изучая систему немецкой обороны. Михаил Ефимович заносил все, что его привлекало, в рабочую тетрадь. Впоследствии его наблюдения легли в основу инструкций, наставлений, памяток для танкистов и мотострелков.

Закрепившись на новых рубежах, бригада Катукова готовилась к преследованию противника, отошедшего на западный берег Истры и Истринского водохранилища. Немцам нельзя было давать передышки, задача теперь была одна — гнать их с московской земли, освобождать другие села и города.

Для преследования отступивших немецких частей командующий 16-й армией Рокоссовский создал три подвижные группы под командованием генералов М. Е. Катукова, Ф. Г. Ремизова и А. И. Белобородова. Катукову временно были приданы 17-я танковая и 40-я стрелковая бригады, в дальнейшем — 35-я, 55-я, 64-я и 71-я стрелковые бригады.

Штаб 1-й гвардейской танковой бригады разместился в живописном месте санатория «Мцыри». Работать приходилось круглые сутки. Катуков вызывал командиров подразделений, выяснял положение в ротах и батальонах, их готовность. От инженерно-технического персонала требовал ускорить ремонт техники, от снабженцев — доставку горюче-смазочных материалов и боеприпасов.

7 декабря, в самый разгар боев, на должность командира танкового полка прибыл майор И. Г. Черяпкин вместо подполковника А. Я. Еремина, убывшего в распоряжение отдела кадров 16-й армии. Майор сразу же направился в полк знакомиться со своими подчиненными. Вечером он уже докладывал комбригу о готовности полка к боевым действиям.

12 декабря получен приказ Рокоссовского о наступлении. Ударной группе Катукова приказано было переправиться через Истру в районе Павловской Слободы и, взаимодействуя с 8-й гвардейской стрелковой дивизией, разгромить противника на западном берегу Истры, овладеть районом Румянцева, Бутырок, Рубцова.

Основные силы бригады сосредоточились у деревни Нахабино. Командиры батальонов и рот имели строгие указания держаться ближе к грунтовым и шоссейным дорогам, откуда наносить удары по немецким гарнизонам. Отступая, гитлеровцы не создавали оборонительных полос в открытом поле, предпочитая держаться за поселки, железнодорожные станции, шоссе, водные переправы. Это давало возможность нашим войскам беспрепятственно обходить населенные пункты и бить противника с тыла.

Сорок километров шла группа Катукова по тылам противника. Неожиданно для немцев она появилась у станции Ново-Иерусалимская, а западнее города Истры танки и мотострелковые подразделения вышли на Волоколамское шоссе.

Отступая, немцы взрывали дома, минировали дороги и мосты, отравляли колодцы, продукты, повсеместно оставляли «ловушки-сюрпризы» — крупные фугасы, на которых подрывались танки и грузовые машины. Только при наступлении на село Жилино 145-я танковая и 17-я стрелковая бригады потеряли 5 танков, подорвавшихся на минах. Катуков издал приказ: инженерно-техническую разведку проводить с боевой, без проверки не занимать жилых домов, зданий и учреждений общественного назначения[57].

В боях за Истринский рубеж противник оказывал особенно ожесточенное сопротивление. Немцы заминировали правый берег Истры, затем взорвали дамбу Истринского водохранилища. «Хлынувшая вода образовала мощный поток, который создал огромные трудности для наших войск, — писал командарм Рокоссовский. — Вот тут и сыграли большую роль подвижные группы. Своими ударами с севера и юга Ремизов и Катуков облегчили выполнение задачи стрелковым дивизиям, вынудили противника к отступлению. Исход сражения был решен в нашу пользу»[58].

В середине декабря на полях Подмосковья лежал глубокий снег. Морозы стояли градусов под тридцать. Все это создавало дополнительные трудности при наступлении. Обстановка же требовала ускорить нажим на немцев.

После анализа последних боев в штабе родилась мысль использовать лыжные отряды. Ее предложил Кульвинский, но сразу же одобрил и Катуков. Лыжников одевали в белые халаты, вооружали автоматами. Они несли двойную нагрузку — вели разведку и громили небольшие гарнизоны.

Лыжные отряды потом сыграли немаловажную роль при освобождении многих сел и деревень. Создавались они, как правило, человек по пятьдесят, на легких танках уходили далеко вперед, перехватывали шоссейные и железные дороги, вели разведку в сторону Денькова, Скирманова, Ново-Петровского, Вели, Никольского, Веретеников, Онуфриева[59].

Немцы отошли к Волоколамску. Здесь гитлеровское командование надеялось остановить советские войска, отсидеться зимой, а с наступлением теплых дней начать новое наступление на Москву. Почти два месяца в городе строились оборонительные сооружения — доты, пулеметные гнезда, рылись траншеи и окопы. 19 декабря был получен приказ Рокоссовского нанести удар по Волоколамску. Командарм сам осуществлял общее руководство оперативными группами. В целях наиболее тесного взаимодействия частей группа Ремизова была подчинена Катукову[60].

Группа Ремизова наступала с севера и северо-востока, группа Катукова — с юга и юго-востока. Гитлеровцы заминировали все дороги, ведущие к Волоколамску, поэтому пришлось пускать вперед саперные подразделения, которые обеспечивали безопасность для танков и пехоты.

В ночь на 20 декабря мотострелковый батальон подошел к окраинам Волоколамска. Комбат Голубев докладывал, что его роты завязали бой с противником, упорно продвигаются к центру города. Нужна поддержка танками. На помощь мотострелкам Катуков направил группу Бурды. Под защитой брони и пушечного огня продвижение мотострелков значительно ускорилось. Немцев выкуривали из подвалов и блиндажей, из окопов и траншей. Каждый дом, своеобразную маленькую крепость, брали штурмом, забрасывая гранатами.

К 13 часам 20 декабря немцы были выбиты из города. Они отступили в западном направлении, к реке Ламе.

Страшное зрелище представлял Волоколамск, старинный русский город, после боев. Разрушены жилые здания, бывшие советские учреждения, магазины. Трудно узнать, где тут что было. На площади стояла виселица. Перед бегством оккупанты казнили группу московских комсомольцев, перешедших линию фронта в ноябре 1941 года. Группа пыталась установить связь с партизанами, но напоролась на немецкую засаду.

Тяжело видеть разрушенный город. Но от сознания, что он освобожден от захватчиков, у каждого бойца и командира становилось легче на душе. Волоколамск брали части 16-й и 20-й армий. Многие из них потом были отмечены в приказах Ставки и Главнокомандования. Отличилась и танковая бригада генерал-майора М. Е. Катукова.

В день освобождения Волоколамска Катуков и комиссар Бойко обратились с письмом к личному составу бригады. Они писали: «Поздравляем славных гвардейцев-танкистов и пехотинцев, которые нанесли еще одно поражение фашистским захватчикам. Враг выброшен из города Волоколамска. Удвоим и утроим силу наших ударов по гитлеровцам. Смерть немецким оккупантам!»[61]

У частей и подразделений, участвовавших в освобождении Волоколамска, будут потом свои задачи, но цель одна — наступление. Одни пойдут рядом с 1-й гвардейской танковой бригадой, другие — чуть в стороне, выйдут из состава группы Катукова, однако все равно будут пробиваться на запад, освобождать от врага советскую территорию.

21 декабря по решению командования Западного фронта 1-я гвардейская танковая бригада 16-й армии переходит в подчинение 20-й. В группе Катукова остались, кроме гвардейской танковой бригады, 17-я танковая и 40-я стрелковая бригады[62].

В ходе наступления правого крыла Западного фронта 20-я армия подошла к наиболее укрепленному противником рубежу на реках Лама и Руза. Поэтому решено было усилить ее группой Катукова и другими частями, чтобы в ближайшее время начать штурм этого рубежа.

Весть о разгроме немецких армий под Москвой облетела всю страну, что там говорить — весь мир. Гитлеровская военная машина столкнулась с противостоящей ей силой и забуксовала. Рушились планы вермахта. Это поняли гитлеровские генералы, еще недавно мечтавшие о блицкриге. Один из них — фон Бутлар — вынужден был позднее признать, что «в результате упорного сопротивления русских уже в первые дни боев немецкие войска понесли такие потери в людях и технике, которые были значительно выше потерь, известных им по опыту кампаний в Польше и на западе. Стало совершенно очевидным, что способы ведения боевых действий и боевой дух противника… были совсем не похожими на те, с которыми немцы встретились в предыдущих „молниеносных войнах“»[63].

Ему вторил другой гитлеровский генерал, Блюментрит: «… руководителям Германии важно было понять, что дни блицкрига канули в прошлое. Нам противостояла армия, по своим боевым качествам намного превосходившая все другие армии, с которыми нам когда-либо приходилось встречаться на поле боя»[64].

В связи с провалом блицкрига Гитлер снял с высоких постов командующего сухопутными войсками генерал-фельдмаршала фон Браухича, командующему группой армий «Центр» генерал-фельдмаршалу фон Боку предложил «подать прошение об отпуске для восстановления здоровья», на его место назначил генерал-фельдмаршала фон Клюге. Позже уволен был в резерв и небезызвестный генерал Гудериан.

Перестановка в высшем командном эшелоне вермахта не спасла германскую армию от поражения.

Наступление под Москвой продолжалось. Группе Катукова предстояло штурмовать укрепления противника на Ламском рубеже. Разведка бригады доносила, что немцы особенно прочно держали район высоты 296,3, которую попросту называли Лудиной Горой. Она опоясана глубокими траншеями, на склонах — сотни пулеметных гнезд, кругом доты и дзоты, ровные площадки нашпигованы противотанковыми орудиями и минометами. Перед опорным пунктом глубокий овраг, где танки практически пройти не могут. Все это осложняло выполнение боевой задачи.

В свое время гитлеровское командование не случайно укрепляло этот оборонительный рубеж. Надежды все те же — отсидеться, перезимовать, а при благоприятных условиях начать наступление. Вот что говорилось в одном из приказов командира 23-й пехотной дивизии генерала Гельмесгельберга, перехваченном нашими разведчиками. Генерал обращался к командному составу:

Первые атаки на Лудину Гору не принесли успеха. Причина скрывалась не столько в прочной обороне противника, мощи его огневых средств, сколько в том, что наступающие войска слабо поддерживали артиллерия и авиация. Об этом красноречиво говорил опыт предыдущих наступательных боев. После взятия Волоколамска комбриг Катуков, комиссар Бойко и начальник штаба Кульвинский в докладе командованию армии подчеркивали, что для успешного наступления нужны подвижные артиллерийские средства на механической тяге, противотанковые орудия, гаубицы калибром от 76 до 122 мм, которые успевали бы за танками, в нужный момент использовались при штурме сильных узлов сопротивления противника. Важно, отмечали они, включать в состав подвижных групп и мотопехоту для поддержки танков и успешного с ними взаимодействия[66].

Оставался один выход — брать укрепленный район фронтальным и фланговыми ударами одновременно. Связавшись по телефону с командованием 20-й армии, Катуков объяснил начальнику штаба генерал-майору Л. М. Сандалову ситуацию у Лудиной Горы, убедил его в том, что надо искать обходные пути для прорыва. Тот согласился перебросить оперативную группу с левого фланга армии на правый, чтобы повести наступление совместно с 352-й стрелковой дивизией полковника Прокофьева.

25 декабря 1941 года оперативная группа Катукова ударила по селу Ивановскому, выбила немцев и вытеснила их за реку Ламу. Штаб группы, разместившись в здании бывшего ветеринарного техникума, стал быстро налаживать связь с соседними частями, в первую очередь с группой Ремизова. Комбриг решил дать короткий отдых танкистам и мотострелкам, чтобы затем атаковать соседнее село Михайловское. Оно почти рядом, километрах в двух с половиной. Но немцы, по донесениям разведки, начинили все поля вокруг минами, и пройти это в сущности пустяковое расстояние будет стоить немалых трудов. Пришлось саперам проделывать проходы для танков и пехоты.

Утром 26 декабря командир мотострелкового батальона капитан Голубев доложил о том, что саперы закончили расчистку проходов. По команде Катукова в воздух взвилась зеленая ракета — сигнал к атаке. Первыми в бой пошли мотострелки. Они бежали по полю, рассыпавшись как горох, падали в глубоком снегу, поднимались и снова бежали, стремясь как можно быстрее достигнуть окраины села. Гитлеровцы открыли шквальный огонь, положив в снег наступающие цепи.

Катуков бросил в бой танки. Прошли считаные минуты, и картина на поле боя резко изменилась. Хозяевами положения стали танки, они повели за собою мотострелков. Дружным, напористым ударом немцев выбили из села.

С захватом Михайловского был вбит клин во вражескую оборону, создавались условия для ее прорыва на более широком фронте. Теперь предстояло захватить еще одно село — Владычино. Комбриг решил использовать приданную оперативной группе 64-ю морскую бригаду под командованием полковника И. М. Чистякова.

Иван Михайлович Чистяков прибыл в Ивановское по первому же зову. Одет он был в обычную полевую форму, хотя и командовал морской бригадой. Командиры обсудили совместный план действий, при этом было оговорено, что атаку поддержат танки.

Морские пехотинцы неплохо справились с поставленной задачей. При поддержке 6 танков они в течение нескольких часов захватили Владычино и закрепились на его западных окраинах, обеспечив широкое поле деятельности основным силам группы штурма Лудиной Горы. Только события развернулись несколько иначе.

Спохватившись, гитлеровское командование поняло, что на карту ставится слишком многое в результате потерь ряда сел, и организовало контратаку на село Ивановское, где находился штаб 1-й гвардейской танковой бригады. Резким ударом немцы решили срезать клин, вбитый в Ламский оборонительный рубеж, и таким образом обезопасить себя, приостановить наступление советских войск.

Утром на село Ивановское обрушились удары немецкой авиации, сразу же за этим последовал артиллерийский и минометный налет. Еще ветер не разнес запах пороховой гари и тола от разорвавшихся бомб и снарядов, как в поле появилась вражеская пехота в сопровождении нескольких танков.

Под руками у Катукова оставался лишь комендантский взвод и ремонтники, впереди на позициях находились минометная рота и неполный дивизион реактивной артиллерии. Действовать надо было быстро и решительно.

Комбриг отдал распоряжение комиссару Бойко ставить всех в ружье, сам отправился на чердак дома, в котором находился штаб, чтобы руководить боем. С чердака хорошо просматривалось поле, даже невооруженным глазом видно было, как по нему шли танки и цепи фашистских автоматчиков. Складывалось скверное положение. С селом Михайловским, где расположился мотострелковый батальон капитана Голубева, не было связи. Видимо, гитлеровцы перехватили все дороги. Как назло не работала и радиостанция зенитной батареи, находящейся в подчинении комбата. Бывает же такое — в один момент штаб лишился связи со своими войсками! Катуков написал записку начальнику штаба Кульвинскому и передал ее связному. В ней говорилось:

Психическая атака немцев на село Ивановское была отбита. С чердака комбриг подавал команды экипажу танка Т-60, стоявшему в ремонте, но с исправной пушкой:

— Цель!.. Осколочный!..

Но главную роль в ликвидации немецкого прорыва сыграла реактивная артиллерия. Залп «катюш», словно косой, положил цепи наступающих фашистов. Пришел в себя после бомбардировки и батальон капитана Голубева. Мотострелки отбивались всей мощью огня — зенитными и противотанковыми пушками, отстреливались из пулеметов и винтовок.

Вскоре был разгромлен и тимковский гарнизон немцев. Захватив село Тимково, группа Катукова вплотную подошла к Лудиной Горе. Бой был тяжелый. Рота старшего лейтенанта Александра Бурды вела за собой пехотинцев 40-й бригады. Глубокий снег сдерживал продвижение, не позволяя маневрировать танками по фронту. Под шквальным огнем пехотинцы несколько раз ложились в снег, поднимались и снова бросались в атаку. Оперативная сводка тех дней сообщала: «Группа Катукова с 1162-м и 1160-м стрелковыми полками к 1.50 31.12 передовым подразделением с танками ворвалась в Тимково и ведет напряженный бой в центре населенного пункта. Нашими танками взорван тимковский склад боеприпасов. Бой идет с нарастающей силой. Противник оказывает сильное сопротивление с каждого дома населенного пункта»[68].

Дорогую цену пришлось заплатить за отвоеванные у врага населенные пункты. Понесли большие потери пехотинцы, выбыли из строя экипажи танков лейтенанта Семенова и сержанта Молчанова. Оба командира погибли. Петр Молчанов только что вернулся из госпиталя и попросил разрешения участвовать в этом бою. Чуть более двух месяцев воевал отважный танкист, придя в бригаду еще под Сталинградом в период ее формирования. За это время он подбил более десятка немецких танков и артиллерийских орудий, подавил немало пулеметных гнезд.

Молчанова предали земле в селе Ивановском под троекратный салют из стрелкового оружия. На его могилу положили танковую гусеницу, как напоминание живущим, что здесь похоронен танкист.

Еще раньше под деревней Горюны, у Волоколамского шоссе, бригада похоронила отважного танкиста старшего лейтенанта Дмитрия Лавриненко. Двадцать восемь боев было на его счету, 52 уничтоженных фашистских танка. Такого счета за всю войну ни у кого другого не было. Свой последний танк он подбил за час до смерти.

Одна из фронтовых газет тогда писала: «… снова и снова отличался в бою Дмитрий Лавриненко. Теперь он возглавлял группу танков, действовавших в передовом отряде бригады. Ему присвоили звание старшего лейтенанта, и он был неоднократно награжден. Еще бы, Лавриненко уничтожил десятки гитлеровских танков! И вдруг телеграмма: „В бою на Волоколамском направлении убит гвардии старший лейтенант Дмитрий Лавриненко“. В этом последнем бою, в бою за селение Искровское, Лавриненко уничтожил пятьдесят второй по счету гитлеровский танк…»[69]

Несколько позже война унесла еще одного героя-первогвардейца, о котором тоже нельзя не вспомнить, — Ивана Любушкина. Его имя как-то выпало из многих книг о ветеранах 1-й гвардейской танковой бригады в послевоенное время. Это связано, видимо, с тем, что танкист после ранения оказался в другой части. Было и такое. Лишь в небольшой брошюре, выпущенной советом ветеранов к 50-летию бригады, есть коротенькая запись: «Герой Советского Союза, гвардии ст. сержант Иван Любушкин, гордость 1-й гв. т. бригады. Ему одному из первых в бригаде присвоено звание Героя. Он пал в бою под Ливидами, доблестно провоевав два полных года. Катуков»[70].

Война войной, а Новый год и на фронте праздник. Взяв Тимково, танкисты, все, кто был свободен от службы, собрались в здании ветеринарного техникума в селе Ивановском. Пришли экипажи, оставшиеся без машин, легкораненые. Вечер выдался поистине праздничный. В бригаду приехали гости из Москвы — поэт Сергей Алымов и исполнительница народных песен Клавдия Иванова. Звучали стихи, песни. Выступали и свои самодеятельные артисты. Все присутствующие с большим вдохновением исполняли песню 1-й гвардейской бригады, написанную лейтенантом Фокиным, радистом Гурьевым и комиссаром танкового полка Комловым:

В начале января 1942 года 20-я армия возобновила прерванное наступление на двадцатикилометровом фронте.

Общее направление наступления — Шаховская. Снова вводились в бой танковые, стрелковые и кавалерийские силы.

1-я гвардейская танковая бригада продолжала наступление по ликвидации укреплений на Лудиной Горе. Комбриг Катуков требовал от разведки точной информации о противнике. Ведь на 5 января назначен штурм Лудиной Горы. На этот раз бригаде была придана артиллерийская группа во главе с майором Л. И. Кожуховым. Ей предстояло подавить огневые точки противника, чтобы обеспечить успешное продвижение танков и пехоты.

Перед атакой в Ивановское были вызваны командиры подразделений. Ставя задачу каждому из них, Катуков не скрывал трудностей, с которыми придется столкнуться: местность вокруг этой злополучной «Горы» находится под сильным перекрестным огнем, простреливается каждый квадрат. Действовать придется смело, решительно и напористо! В 4 часа 40 минут 5 января, как и было запланировано, заговорила артиллерия. Двадцать минут она била по Лудиной Горе, затем на гитлеровцев обрушился удар реактивных минометов.

Над Лудиной Горой стоял сплошной грохот снарядов и мин. Когда все стихло, в атаку устремились части 331-й стрелковой дивизии и все танки бригады, за исключением небольшого резерва, который Катуков всегда старался держать при себе. На крайний случай, как любил он выражаться.

Немецкое командование трезво оценило обстановку: удержать укрепленный район не удастся, можно оказаться в железном мешке. И последовал приказ на отвод войск. Осматривать укрепления на Лудиной Горе не было времени. И так было видно, что гарнизон поспешно покидал обжитые места, бросив артиллерию, минометы и грузовики.

Падение мощного оборонительного рубежа на Лудиной Горе давало возможность усилить давление на отступающего противника. Дозаправив машины топливом, пополнив боеприпас, группа Катукова продолжала наступать. Успешно действовал и Ремизов. Его группа, взаимодействуя с конниками 3-й, 4-й и 20-й кавалерийских дивизий, захватила село Исаково, затем Кобылино, подходила к Шаховской.

17 января 1942 года общими усилиями ударных групп Шаховская была взята, противник отступил, но на рубеже Замошье — Щемелинки пытался организовать сопротивление нашим войскам, используя противотанковые орудия и минометы, авиацию и танки. В борьбе против танков Катукова немцы создавали свои противотанковые группы, которые минировали дороги, просеки и поляны в лесных массивах, устанавливали в засадах противотанковые орудия. Только и это не помогало.

Катуков создавал свои контргруппы по разминированию дорог и прочесыванию лесных массивов. Устраивались свои засады из «кочующих» противотанковых орудий. Изобретательные катуковцы перевозили их в условиях бездорожья на обычных крестьянских санях. Вперед уходили также лыжные батальоны, которые громили коммуникации врага, не давая ему закрепиться в населенных пунктах[71].

Почти месяц войска Западного фронта вели наступательные бои, окружали и громили противника. К 20 января группа Катукова вышла на рубеж Аржаники, Ветрово, Петушки. Комбриг издал приказ, в котором, в частности, писал: «Наша задача не выталкивать противника, а заходом на фланги и в тыл окружать и уничтожать его живую силу и захватывать технику»[72].

Овладеть рубежом обороны немцев с ходу не удалось, а командование 20-й армии требовало ускорить наступление. Начальник штаба Сандалов то и дело спрашивал Катукова: взяты ли Аржаники? Что мог ответить комбриг? Он выбивался из сил, чтобы выполнить приказ. Его группа медленно прогрызала, в полном смысле этого слова, оборону противника, закрепившегося на рубеже сел Пустой Вторник, Аржаники, Крутицы. Только на следующий день удалось выбить немцев с первой линии траншей, захватить блиндажи, закрепиться на опушке леса у Аржаников[73].

И этот небольшой успех достался не так просто. Потеряно 6 танков, погиб командир танкового батальона Константин Самохин, участвовавший в десятках танковых атак. Потери бригада понесла в основном от действий довольно сильных противотанковых групп противника и от налетов вражеской авиации.

Обстановка на фронте осложнялась, немцы умело оборонялись и часто контратаковали. Но инициатива ведения боевых действий все-таки переходила в руки советского командования. Ставка, отдавая директиву войскам о наступлении, планировала с начала весны 1942 года провести ряд частных наступательных операций в Крыму, под Харьковом, на Льговско-Курском направлении, под Ленинградом и Демянском. Намечался также удар под Вязьмой и Ржевом. Верховный требовал гнать врага на запад без остановки.

Конечно, Гитлер и командование вермахта не могли спокойно взирать на то, как разваливается фронт на востоке, и приняли соответствующие меры. Ведь надвигалась грозная опасность. В спешном порядке из Германии и Франции перебрасываются резервы, свежие силы, с которыми, кстати, Катуков начал сталкиваться в январе — феврале 1942 года.

К этому времени угроза Москве была ликвидирована, освобождено около 11 тысяч населенных пунктов, в том числе и города Калинин и Калуга. Но значительная часть территории страны пока еще находилась под гитлеровским сапогом. Ее предстояло очистить от оккупантов. Генерал Катуков прекрасно понимал свою задачу, писал в одном из приказов: «Страна, трудящиеся массы оккупированных районов и областей ждут от нас быстрейшего освобождения советской земли от фашистской нечисти»[74].

В январе и феврале 1942 года бои не прекращались ни днем ни ночью. Часто у какой-нибудь деревушки разворачивались драматические события. Скажем, у тех же Аржаников. Катуков несколько раз упоминает в своих мемуарах этот населенный пункт. В докладе командованию 20-й армии писал: «Бригада выполнила боевой приказ № 07 от 10.02.42 г. по прорыву обороны линии противника в районе Аржаники, ведя лесные бои… дважды врывалась в Аржаники, вела уличные бои, но, встретив сильное сопротивление ПТО, минометов и пулеметов, отходила на исходные позиции.

К 25 февраля, овладев линией блиндажей противника на западной опушке леса, бригада вместе с 40-й стрелковой и 64-й мотострелковой бригадами закрепилась в лесу, отражая атаки противника»[75].

Бои наступательные… Бои оборонительные… И потери. Причем потери не всегда оправданные. Катуков, человек с чувством высочайшей ответственности за порученное дело, понимал, что любой бой — это потери. Такова война. Посылать людей на смерть — дело нелегкое. Но как их уберечь, уберечь технику? Напутствуя командиров, ведущих свои подразделения в бой, постоянно напоминал: «В первую очередь берегите танкистов». Или: «Берегите танки, их у нас так мало осталось».

Но если вспомнить, в каких условиях наши войска начинали наступление, можно понять командиров любого ранга. Постоянно не хватало то одного, то другого. Все это сказывалось на эффективности боевых действий. Например, последнее время с ремонтных баз приходили танки без радиостанций. Нужны были тяжелые трактора типа «Ворошиловец», чтобы вытаскивать с поля боя подбитые машины. Трактор С-2 не в состоянии тянуть тяжелый КВ и даже Т-34. Вот и приходилось прибегать к помощи тех же КВ, используя машины не по назначению. А как нужны были звукоулавливатели артиллеристам, чтобы можно было засекать вражеские батареи, открывавшие стрельбу. Их тоже не было.

И все-таки оперативная группа наступала. Во взаимодействии с другими родами войск она наносила тяжелые удары гитлеровцам. Правда, авиация противника еще господствовала в воздухе и доставляла немало хлопот. Но и тут Катуков находил выход, приказывал вести огонь по пикирующим самолетам из всех видов оружия. Первыми, как правило, вступали в бой зенитчики. Мотострелки и конники, рассредоточившись, стреляли из винтовок и пулеметов. От меткого огня падали на землю, объятые пламенем, фашистские стервятники. На счету зенитного дивизиона, приданного 1-й гвардейской танковой бригаде, было уже 25 сбитых немецких самолетов: 1-я батарея (командир старший лейтенант Куладский) уничтожила 7 самолетов, 2-я батарея (командир старший лейтенант Шведок) — 10 самолетов, 3-я батарея (командир старший лейтенант Милевский) — 6 самолетов[76].

Потери самолетов стали замечать и сами немцы. Командир 23-го немецкого армейского корпуса в феврале 1942 года признавался: «Потери самолетов в результате обстрела с земли исключительно велики. В одном соединении, введенном в бой для непосредственной поддержки наземных войск, количество действующих самолетов уменьшилось в результате обстрела с земли на 50 процентов. Причину этого следует искать в хорошо организованной противовоздушной обороне русских»[77].

За пять месяцев непрерывных боев едва ли наберется с десяток дней, когда 1-я гвардейская танковая бригада находилась в резерве. Но если такие дни выпадали, то они использовались не только для отдыха, но и для массовой политической работы. Сам комбриг придавал ей большое значение.

Выйдя на земли Смоленщины, бригада расположилась в селе Спас-Вилки. Комиссары и политработники провели в подразделениях собрания и беседы. Многое интересовало людей, но в первую очередь положение на фронте и в тылу. И батальонный комиссар Антон Тимофеевич Ружин, человек с огромным жизненным опытом, едва успевал отвечать на вопросы. С молодежью, комсомольцами и беспартийными работали политруки П. П. Мищенко и И. И. Ищенко.

В эти дни представилась возможность вручить бойцам и командирам правительственные награды. 120 воинов получили ордена и медали. Вручал их сам комбриг. Поздравляя награжденных, говорил, что это — не последние их награды. До Берлина еще далеко!

Не всегда во фронтовых условиях удавалось запечатлеть такие торжественные минуты. И все же московские корреспонденты приезжали к танкистам, собирали материал для своих очерков, делали снимки. Многие фронтовые материалы опубликованы в центральных газетах — «Правда», «Известия» и «Красная Звезда».

Короткие перерывы между боями позволили генералу Катукову вернуться к предложению Рокоссовского о необходимости обобщения опыта фронтовика. Об этом напомнил и начальник Главного автобронетанкового управления Я. Н. Федоренко, 20 января 1942 года он требовал прислать отчет с фронта о действиях танковых бригад[78].

После боя можно было видеть такую картину: в прифронтовом лесу в штабной землянке комбриг брался за бумагу. Столом ему служили ящики из-под снарядов, стулом — тот же ящик. Напротив стояла фронтовая лампа — снарядная гильза, наполненная керосином, с заправленным в нее куском шинельного сукна вместо фитиля. Лампа чадит, дым ест глаза, но Михаил Ефимович не обращает на это внимания. Он торопится закончить работу.

Сначала из-под пера генерала Катукова вышла брошюра «Танковые бои», которой заинтересовались в военных училищах и академиях. В ней он рассказал о тактике немцев в обороне и наступлении, об оборонительных танковых боях, о проведении разведки боем, очень кратко, но точно раскрывал секреты ведения боя из засады.

Вторая брошюра называлась «Боевые действия танков». В ней теперь шла речь о том периоде, когда 1-я гвардейская танковая бригада в составе оперативной группы действовала в наступлении, в разгроме немецких войск под Москвой зимой 1941/42 года. Со знанием дела Михаил Ефимович описывает систему немецкой обороны, которую совсем недавно приходилось взламывать танковым и мотострелковым подразделениям, обращает особое внимание на отдельные боевые операции, не только относящиеся к разряду удачных, но и ставшие образцом военного искусства.

Вот как, например, он описывает боевые действия при прорыве обороны противника на реке Ламе и штурме узлов сопротивления у сел Виркино и Ананьино:

Говоря о брошюрах, написанных Катуковым в это трудное время, нельзя не назвать еще один не менее интересный документ — «Памятку гвардейца». Писал ее работник политотдела Аркадий Ростков, но комбриг редактировал каждое ее положение. Гвардеец, считал Михаил Ефимович, — звание особое, почетное, оно завоевано в тяжелейших боях с врагом. Боевая слава, которую несут гвардейцы по полям сражений, наполняет гордостью сердца советских людей. Каким должен быть гвардеец? «Памятка» дает ответ на этот совсем не прозаический вопрос:

Делиться фронтовым опытом для Катукова было насущной потребностью. Но это отвлекало генерала от главного — боевых действий, которые то затихали на короткое время, то снова вспыхивали яростно и ожесточенно. 26 февраля 1942 года комбриг получил приказ, который, прямо скажем, несколько озадачил его. В приказе говорилось: «К утру 28 февраля 1942 года ночным маршем сосредоточиться в лесу севернее Астафьева, где поступить в распоряжение командарма-5»[82].

Предписывалось танки, грузовые машины и обозы провести двумя маршрутами: первый — Новые Рамешки, Дубронивка, Середа, Ягодино, Астафьево, второй — Малинки, Шаховская, Середа, Ягодино. Комбригу к 10.00 27 февраля прибыть в Холмово, в штаб армии.

Столь поспешная передача бригады в подчинение 5-й армии была непонятна. Армией в это время командовал генерал-лейтенант Л. А. Говоров. До этого Катуков ни разу не встречался с ним, хотя во фронтовых сводках это имя упоминалось довольно часто. Командарм оказался простым в обращении человеком, может быть, немного суховатым. Он познакомил Михаила Ефимовича со своим начальником штаба генерал-майором Б. А. Пигаревичем и членом Военного совета бригадным комиссаром Л. Ф. Ивановым.

Командарм с похвалой отозвался о действиях оперативной группы под командованием Катукова, выразил надежду, что она будет так же успешно сражаться в составе 5-й армии. Далее разговор пошел о задачах, которые Ставка ставит перед армией. Успешное наступление Красной Армии под Москвой ослабило внимание Ставки и Главнокомандования к вермахту, его потенциальным возможностям. Многие считали, что немецкая армия если и не разбита, то потрепана основательно. Но это не так. Она способна была не только обороняться, но и наступать. Это наглядно продемонстрировала Вяземская воздушно-десантная операция, которая из-за нашей неорганизованности закончилась ничем.

Г. К. Жуков, ставший 1 февраля 1942 года главнокомандующим войсками Западного направления, вспоминал: «Переутомленным и ослабленным войскам становилось все труднее преодолевать сопротивление врага. Наши неоднократные доклады и предложения о необходимости остановиться и закрепиться на достигнутых рубежах отклонялись Ставкой. Наоборот, директивой от 20 марта 1942 года Верховный вновь потребовал энергично продолжать выполнение ранее поставленной задачи»[83].

В такой обстановке бригада Катукова была переброшена на новое направление. К началу наступления она имела 3 танка типа КВ, 7 «тридцатьчетверок», 23 танка Т-60. Кроме того, 8 машин разных типов находились в ремонте. По-прежнему в составе бригады оставались зенитный дивизион 4-батарейного состава (12 орудий калибром 37 мм, 3 орудия 25 мм и мотострелковый батальон в 328 активных штыков)[84].

4 марта 1942 года командарм Говоров передал Катукову 17-ю и 55-ю стрелковые бригады и приказал прорвать линию обороны в районе Клячино — Груздево, выйти на рубеж Красный Поселок — Федюково, развить наступление на Прилепово[85].

В 8.30 началась артиллерийская подготовка. Когда артиллерия замолчала, в бой пошли части 352-й и 331-й стрелковых дивизий. Их поддерживали 6 танков бригады. Немцы оказали упорное сопротивление, вели огонь из 150-мм орудий, затем вызвали авиацию с ближайшего аэродрома, расположенного в селе Дугино. Только к 13 часам Груздево было занято стрелковыми подразделениями, которые сразу же начали здесь закрепляться. И вряд ли кто мог предположить, что, отступив, ровно через сутки немцы перейдут в контрнаступление в районе Груздево, Васильки и Сорокино.

5 марта советские войска заняли Юхнов. Казалось бы, события развиваются благополучно, и следовало ожидать освобождения других оккупированных сел и городов. Однако гитлеровское командование, в спешном порядке перегруппировав свои силы, в тот же день нанесло мощный контрудар на Груздево. 352-я стрелковая дивизия не выдержала натиска и стала отступать. Танки Катукова остались без прикрытия. Бригада потеряла несколько машин[86].

Фронт лихорадило. Командарм Говоров использовал 1-ю гвардейскую танковую бригаду на разных участках, там, где было особенно трудно. Она вела бои в районе сел Курмень, Дурово, Сорокино, Васильки. 7 марта возобновились бои за Груздево. Село горело, но взять его никак не удавалось. За короткое время немцы успели в нем закрепиться, днем и ночью строили фортификационные сооружения, а при малейшем приближении советских войск открывали огонь из 105-мм пушек, снаряды которых были начинены термитом. От таких снарядов горело все вокруг[87].

Армии Говорова противостояли крупные силы гитлеровцев. При поддержке танков и авиации они постоянно контратаковали наши войска. Особенно упорно рвалась вперед 78-я пехотная дивизия. Используя мощные противотанковые орудия, немцы последнее время стали применять новую тактику истребления советских танков. При атаках сосредоточивали всю силу огня на отдельной машине, пока не выводили ее из строя. Нужны были контрмеры. И Катуков противопоставил свою тактику. Теперь роты ходили в бой уступом. Это давало возможность идущим сзади танкам видеть картину боя и сосредоточивать огонь по обнаруженным противотанковым орудиям противника. Идея оправдала себя, и штаб армии отдал указание всем танковым частям использовать эту тактику[88].

12 марта 1942 года после тяжелых и кровопролитных боев 1-я гвардейская танковая бригада овладела Груздевом. Для отдыха и ремонта техники времени не было. Катуков лишь успел провести короткое оперативное совещание с работниками штаба и руководителями различных технических и снабженческих служб, чтобы поставить им новую задачу.

Бригада снова ушла в бой. Она поддерживала наступление 32-й, 19-й и 50-й стрелковых дивизий. Весь месяц, начиная с 7 марта, танкисты и мотострелки сражались с врагом. За это время они уничтожили 4 танка противника, 8 противотанковых орудий, захватили 20 пулеметов, 11 минометов, рацию, кухню, много винтовок и другого военного имущества. Уничтожили до 50 блиндажей и более 800 гитлеровских солдат и офицеров.

Многие села Смоленщины были освобождены 1-й гвардейской танковой бригадой. Тяжело смотреть на зверства гитлеровцев, на расстрелы и грабежи. Оккупанты выселяли жителей со своих насиженных мест. Семьи зачастую жили в сырых землянках и подвалах, питались чем придется. Но с приходом наших солдат готовы были поделиться последней коркой хлеба, кринкой молока, если, конечно, у них это имелось. На это способны были только советские люди, о которых фронтовой корреспондент Константин Симонов писал:

31 марта 1942 года 1-я гвардейская танковая бригада была выведена в резерв Ставки Верховного Главнокомандования. На этом, пожалуй, и заканчивается один из труднейших этапов героической гвардейской части, прошедшей славный боевой путь от Орла до древней Смоленской земли.

В тяжелых испытаниях сложились замечательные традиции танковой гвардии, бригада всегда действовала дружно, слаженно, все это давало возможность танкистам-катуковцам выходить из самых сложных положений и побеждать.

О командире бригады генерал-майоре Катукове, его боевой деятельности за 1941 год в личном деле записано: «…приобрел опыт маневренной обороны на широком участке фронта, использования танков как подвижных огневых точек при отражении превосходящих танковых сил противника».

В апреле 1942 года генерала Катукова вызвали в Главное автобронетанковое управление. С ним выехал и комиссар Бойко.

В столице близость фронта ощущалась на каждом шагу, на улицах по-прежнему оставались заграждения — стальные ежи, у домов — высокие штабеля мешков, набитых песком и землей, в небе, куда ни посмотришь, плавали аэростаты воздушного заграждения. Кондратенко провел машину через Красную площадь и остановился у здания Народного комиссариата обороны СССР.

Яков Николаевич Федоренко встретил гостей приветливо, предложил чай, бутерброды. То, о чем он сообщил в начале беседы, и радовало, и удивляло: в Красной Армии начали создаваться танковые корпуса. Еще недавно речь шла об их ликвидации, и вот снова возвращение к практике крупных танковых соединений. Времена изменились, и Федоренко не скрывал, что оборонная промышленность теперь в состоянии дать фронту достаточное количество машин.

В Москве начал создаваться 1-й танковый корпус, и управление рекомендовало на должность его командира генерала Катукова.

Михаил Ефимович пока что с трудом представлял себе, как будет выглядеть это соединение. Наверняка в корпус должно входить несколько бригад. Федоренко определил все точно: три танковые бригады, 170 машин, мотострелковая бригада, дивизион реактивных минометов, разведывательный батальон и другие подразделения.

В эти дни решался также вопрос об укомплектовании танкового корпуса командными кадрами. На должность начальника штаба Федоренко порекомендовал опытного офицера — полковника А. Г. Кравченко. Михаил Ефимович не стал возражать, но в оперативный отдел сразу же предложил майора Никитина, в политотдел — подполковника Деревянкина, а уж без помпотеха Дынера не мыслил своей работы вообще.

Федоренко согласился с предложениями Катукова. Удалось отстоять и 1-ю танковую бригаду, которая должна стать костяком нового танкового соединения. Кроме того, в состав корпуса вошли: 49-я и 69-я танковые бригады, 307-й гвардейский минометный батальон[89].

Много вопросов предстояло решить в Москве, но завершить работу по формированию танкового корпуса Катуков должен был в Липецке, куда начиная с 6 апреля 1942 года уже перебазировались танковые и мотострелковые подразделения. Михаил Ефимович нашел время, чтобы побывать в 1-й гвардейской танковой бригаде, прибывшей в Москву и разместившейся в казармах на Хорошевском шоссе. Бойцы с трудом узнавали своего командира. В боевых условиях его привыкли видеть в простой солдатской шинели, уставшего, озабоченного, а тут как будто его подменили. Новенькая одежда, уставные знаки различия — все, как положено генералу.

Катукова сопровождал полковник Н. Д. Чухин, принявший бригаду. Михаил Ефимович обрадовался, когда в управлении ему представили полковника и сказали, что Николай Дмитриевич назначается на должность комбрига. В июне 1941 года Чухин был начальником штаба 20-й танковой дивизии. Вместе отступали от западной границы, хлебнули лиха под Клеванью и Дубно.

На общем построении бригады был зачитан приказ о том, что Катуков убывает на более высокую должность — командиром корпуса. На лицах бойцов — и радость, и огорчение. Радость из-за того, что их командир заслужил повышение по службе, огорчение — из-за расставания.

Генерал сказал перед строем, что он не расстается с бригадой, она будет воевать в составе танкового корпуса. Он поблагодарил всех за службу. На лицах своих боевых друзей увидел счастливые улыбки.

В тот же день Катуков и комиссар Бойко побывали в Спасских казармах и Серебряном Бору, где формировались другие части и подразделения. Они знакомились с командирами и политработниками. Не все еще подразделения готовы были начать движение из Москвы, хотя командиры уже имели на руках приказ штаба корпуса о маршруте движения. Он проходил через Подольск, Серпухов, Тулу, Ефремов, Елец до конечного пункта — Липецка. Надо было поторапливаться.

Перед отъездом в Липецк Катуков зашел в автобронетанковое управление, чтобы доложить Федоренко о начале передислокации корпуса. Танки уже грузились на железнодорожные платформы, а колесный транспорт пошел на юг своим ходом.

Яков Николаевич выслушал доклад, остался доволен: формирование танкового корпуса, по его мнению, проходило нормально, время, отпущенное для этого, выдерживалось. Он поблагодарил командира и тут же предложил побывать у наркома танковой промышленности В. А. Малышева: у того были вопросы к боевому фронтовику.

С заместителем Председателя Совнаркома и наркомом танковой промышленности разговор состоялся недолгий, но обстоятельный. Вячеслав Александрович интересовался мнением фронтовиков о танках, выпускаемых нашей промышленностью, в первую очередь о «тридцатьчетверках» и КВ. Как они показали себя в боях? Удобно ли их ремонтировать в полевых условиях? На какие конструктивные недостатки жалуются танкисты?

Каждый танкист мог сказать немало добрых слов о наших машинах, об их достоинствах. Но они, к сожалению, имели и недостатки. Командирам-фронтовикам это было известно доподлинно.

Посылая в бои группы танков с десантом на борту, Катуков всегда волновался за бойцов, сидящих на броне: на машинах не было ни леерных ограждений, ни поручней. И неудобно, и небезопасно. Вот и пришлось высказывать наркому пожелание о том, чтобы танкостроители приваривали вокруг башни поручни. Были также сделаны замечания по поводу проходимости танков и особенно по усовершенствованию средств связи.

Малышев поспешно записывал в блокнот все то, что сообщал ему танкист. Слова наркома не расходились с делом. Уже через несколько месяцев на Дон, где воевал 1-й танковый корпус, стали приходить машины с поручнями для десантников. Учтены были пожелания Катукова по замене обручевидных антенн на штыревые.

Когда все дела по формированию танкового корпуса были закончены, Катуков покинул столицу и присоединился в районе Серпухова к общей колонне. Машины шли со скоростью 30–40 километров, соблюдая строгие правила маскировки, в ночное время не включая фар. Короткие остановки были сделаны в Серпухове, Туле и Ефремове. Дольше, чем обычно, стояли в Ельце. Тут Катуков решил дать время водителям осмотреть и подремонтировать машины, дозаправиться топливом, к тому же надо было покормить людей горячей пищей.

Елец, небольшой районный центр, был прифронтовым городом, в котором скопилось много воинских частей. Здесь тогда находилась и 5-я танковая армия, которой командовал генерал А. И. Лизюков.

Отдохнув, корпус двинулся дальше. Весенние талые воды затрудняли переход: дороги развезло, а реки Туровец, Оку и Неруч пришлось форсировать по всем правилам военного искусства. Лишь благодаря работе майора Авдеева, командира понтонного батальона, вовремя наводившего мосты, задержек практически нигде не было.

Наконец корпус прибыл в Липецк, конечную цель маршрута. В первые дни — хлопот невпроворот. Стали приходить эшелоны с танками и артиллерией. Их встречали работники штаба корпуса, отдавали распоряжения командирам бригад на размещение техники и людей в пригороде Липецка. До второй половины апреля корпус находился в распоряжении Ставки Верховного Главнокомандования и занимался боевой и политической подготовкой, сколачиванием боевых единиц — от экипажа до бригады.

Катуков все ближе сходился со своим начальником штаба А. Г. Кравченко. Андрей Григорьевич оказался человеком на редкость трудолюбивым, аккуратным, знающим свое дело. В 1928 году он окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, на советско-финляндском фронте был начальником штаба танковой дивизии, с марта 1941 года — начальником штаба ряда механизированных корпусов, командиром отдельной танковой бригады. Вместе с ним Катуков разрабатывал планы боевой подготовки войск, возможные варианты их действий в масштабе корпуса.

Едва подсохли дороги, как Ставка передает танковый корпус в распоряжение Брянского фронта, которым командовал тогда генерал-лейтенант Ф. И. Голиков. Перед фронтом стояла задача в ближайшее время разгромить крупную группировку немецких войск в районе Орла. По донесениям разведки, противник в течение последних двух месяцев усиленно укреплял оборонительный рубеж по линии Мценск, Залегощ, Кутузово, Коровино[90].

К наступлению готовилась 48-я армия, в составе которой должен был теперь сражаться 1-й танковый корпус. Его части разместились в районе города Ливны, в селах Муратово, Мезенцево, Хвощевка. Танковые экипажи приводили в порядок материальную часть, командиры батальонов и бригад встречались с командирами стрелковых дивизий и решали вопросы взаимодействия в предстоящих боях[91].

Катуков на броневике колесил от одной части к другой, его видели то у минометчиков, то у артиллеристов, но чаще — у танкистов.

Поездки командира корпуса имели главную цель — проверить боевую готовность частей. Надо отдать должное бойцам и командирам: все работали, как говорят, в поте лица. К этому времени почти все танковые бригады были укомплектованы машинами, в основном танками Т-34 и КВ.

К середине мая 1942 года обстановка на фронте осложнилась до предела. Гитлеровские войска вновь перешли в наступление и временно захватили стратегическую инициативу.

Советские войска, отведенные на восток после неудач под Харьковом, закрепились на новых рубежах. На какое-то время им удалось задержать противника в районе Обояни, западнее Купянска и Славянска. В этих горячих точках оказался теперь 1-й танковый корпус генерала Катукова. После марша с 18 на 19 июня 1942 года он занял позиции недалеко от города Ливны. Штаб корпуса разместился в селе Воротынек.

События на фронте развивались так, что корпус получил возможность подготовиться к боевым действиям. Полторы недели — такое бывает редко — Катуков имел в запасе, чтобы провести осмотр и ремонт техники после марша.

Днем и ночью работала корпусная разведка, которую организовывал начальник отдела майор А. Н. Гагаринский. Каждый вечер он докладывал Катукову обо всем, что удалось узнать за сутки о противнике. Уже было известно, что корпусу противостоят крупные силы немцев: 45-я и 95-я пехотные дивизии, 9-я танковая и одна мотодивизия, номер которой еще не установлен.

Кстати, и немецкая разведка проявляла к корпусу Катукова особый интерес, не раз пыталась засылать своих агентов в расположение наших частей. Их удавалось обезвреживать. Пленные потом давали ценные сведения, не только о противостоящих корпусу немецких дивизиях, но и о сосредоточении войск в самом Орле.

Частые полеты разведывательной авиации противника, бомбардировка железнодорожных станций, где разгружались эшелоны с техникой, говорили о том, что враг всеми силами пытается помешать развертыванию наших танковых соединений. Это также говорило и о том, что бои начнутся со дня на день.

26 июня гитлеровские войска из армейской группы «Вейхс» перешли в наступление и ударили в стык 13-й и 40-й армий, прорвали оборону южнее города Ливны. В этот прорыв устремились танки, стараясь рассечь пополам войска Брянского фронта, отрезать им пути отхода на восток.

Вечером Катуков получил приказ командующего фронтом Ф. И. Голикова, в котором говорилось о том, что 1-й танковый корпус, взаимодействуя с 16-м танковым корпусом, контратакует прорвавшегося противника с севера, из района Ливны, и уничтожает его в междуречье Кшени и Тима[92].

Утром 30 июня, после ночного перехода, корпус занял исходное положение. Получив информацию о том, что противник стягивает пехоту и танки в район Кривцова Плота и Марьина, Катуков решил упредить немцев: приказал командиру 1-й мотострелковой бригады полковнику О. И. Мельникову первым нанести артиллерийский удар. Было выделено по пять снарядов на орудие, «вперемежку шрапнель с осколочными».

Два дня корпус вел наступательные бои, отбросив противника на 4–5 километров, выбив его из сел Жерновок, Овечьего Верха и Никольского. Успех можно было бы развить и дальше, но все усилия на нет сводила немецкая авиация. Фашистские самолеты стаями набрасывались на наши танки.

На участке фронта, где действовал 1-й танковый корпус, нашей авиации было совсем мало. Иногда прикрытие войскам обеспечивали летчики 3-го истребительного корпуса генерал-майора Е. Я. Савицкого. Но что могли сделать два-три, в лучшем случае пятерка истребителей против десятков «мессершмиттов», «хейнкелей» и «юнкерсов»? Разве что подразнить…

В связи с этим Катуков обращается к командующему 13-й армией генерал-майору Н. П. Пухову:

Корпус сражался на редкость самоотверженно, несмотря на превосходство сил противника, особенно в авиации. Об этом можно судить по донесениям штаба корпуса.

1 июля 1942 года — командованию 13-й армии:

2 июля 1942 года — начальнику штаба Брянского фронта:

В 6 часов утра 2 июля корпус вступил в бой с 385-й пехотной дивизией противника, имея задачей окружить и уничтожить ее. Ожесточенные схватки вспыхивали за каждую высоту, за каждый населенный пункт, будь то хутор или небольшая деревушка. Танкисты действовали испытанными приемами, били немцев из засад, перемалывая его живую силу и технику. В селе Мишино был, например, разгромлен пехотный полк, уничтожено два артиллерийских дивизиона[96].

Но, пожалуй, наибольший успех выпал на долю 49-й танковой бригады. Катуков приказал комбригу полковнику Д. Х. Черниенко выбить немцев из населенных пунктов Огрызково и Новая Жизнь, занятых 3 июля. При поддержке частей 15-й стрелковой дивизии полковника А. Н. Слышкина Черниенко фланговыми ударами отрезал от реки Кшень 246-й полк противника и разгромил его. Лишь небольшим разрозненным группам вражеских солдат удалось вплавь переправиться на другой берег.

Немцы настойчиво пробивались на север и северо-восток, не считаясь ни с какими потерями. В боях с 2 по 10 июля в результате сдерживающих ударов 1-го танкового корпуса они потеряли до 10 тысяч солдат и офицеров, 51 танк, 5 бронемашин, 118 пушек, 61 противотанковое орудие, 56 минометов, 52 станковых и 42 ручных пулемета, 5 тягачей, 2 самолета и 1 аэростат[97].

Нес потери и 1-й танковый корпус. В междуречье Кшени и Тима остались ржаветь десятки танков и орудий, которые уже не подлежали восстановлению. Много полегло там и наших бойцов и командиров. Вот как описывает события только одного дня оставшийся в живых командир батареи старший лейтенант Петр Демидов, ныне полковник в отставке:

Ставка Верховного Главнокомандования была обеспокоена положением наших войск на Воронежском направлении, между реками Тим и Кшень. Из-за слабого прикрытия артиллерией и авиацией противник мог ударить по тылам 40-й и 15-й армий, что значительно бы ухудшило положение войск Брянского фронта. Чувствовал эту угрозу и Катуков: 1-й танковый корпус находился на стыке двух армий и принимал на себя удары, нередко неимоверной силы, гитлеровской авиации и танков. Чтобы выстоять в этом аду, часто приходилось обращаться то к соседу слева — генерал-майору И. Н. Русиянову, командиру 1-й гвардейской стрелковой дивизии, то к соседу справа — командиру 15-й стрелковой дивизии полковнику А. Н. Слышкину. Обоих командиров Михаил Ефимович знал по довоенному периоду. В трудный час пехотинцы поддерживали танкистов своим огнем.

Задержать немцев удалось, но разгромить — не хватало сил. Командование фронта вводило в бой танковые корпуса разрозненно, поодиночке, что не давало должного эффекта. Наверно, осознав свою оплошность, штаб фронта решил объединить для совместных действий 1-й и 16-й танковые корпуса и придать им 15-ю стрелковую дивизию. Так 5 июля 1942 года была создана сводная танковая группа под командованием Катукова.

Для обсуждения совместных действий в штаб Катукова прибыл М. И. Павелкин, командир 16-го танкового корпуса, со своим комиссаром Соколовым. Михаил Ефимович принял гостей, угостил чаем, а через полчаса уже шел предметный разговор, касающийся фронтовой обстановки и задач, стоящих перед группой.

Прорвав нашу оборону, немцы начали развивать успех в восточном направлении. Пять танковых, несколько моторизованных и пехотных дивизий вышли к Дону южнее Ельца. Под угрозой оказался Воронеж, крупный промышленный и железнодорожный центр. Некоторым немецким частям удалось даже переправиться через Дон. Навстречу им устремились советские танковые соединения: с севера — генерал-майора Л. И. Лизюкова, с юга — 17-й танковый корпус генерала Фекленко, с востока — генерал-лейтенанта Я. Н. Федоренко.

В связи с осложнением остановки на Брянском фронте Яков Николаевич Федоренко оставил Москву и прибыл в Касторную. Ставка поручила ему возглавить оперативную группу в составе 4-го, 24-го и 17-го танковых корпусов, которые предназначались для разгрома противника, прорвавшегося в район Горшечное. 4-й и 24-й танковые корпуса должны были нанести удар из района Старого Оскола на север, а 17-й танковый корпус — из района Касторной на юг[99].

Ставка и Военный совет Брянского фронта поставили задачу перед группой Катукова: «Упорной активной обороной и нанесением частных ударов не допускать расширения фронта прорыва противника и развития его успеха в северном и северо-восточном направлении. Всеми средствами уничтожать его живую силу и технику и с началом наступления главных ударных сил, активными действиями во фланг и тыл противнику, отрезать пути отхода ему, не допускать подвоза новых резервов, уничтожая их на рубеже р. Кшень»[100].

Воинам и командирам разъяснили ситуацию, сложившуюся на фронте. Обращаясь к ним, командование группы писало в приказе:

8 июля группа Катукова начала наступление с рубежа Хитрово — Сенирино. В 18 часов 50 минут была проведена артиллерийская подготовка, открыт огонь по обнаруженным батареям противника, а через десять минут в бой пошли танки.

В ходе разработки плана наступления 16-му танковому корпусу был выделен 4-километровый участок фронта и поставлена задача: во взаимодействии с 8-м кавалерийским корпусом наступать с рубежа Красное — Сенирино, овладеть населенными пунктами Большая Ивановка и Сапрон. Хотя корпусу противостояли незначительные силы противника, задачу он не выполнил, встретив сильный заградительный огонь, его танковые и пехотные части повернули обратно, но положение на рубеже спасли танкисты 1-й гвардейской танковой бригады. Только утром 11 июля Павелкину удалось занять прежние позиции[102].

Как потом выяснилось, не лучшим образом наступали и некоторые части 1-го танкового корпуса. Что это — неудача или еще сказывается отсутствие боевого опыта? Катуков старался во всем разобраться.

Из всех частей корпуса, пожалуй, более обстрелянной была 1-я гвардейская танковая бригада, другие — такого опыта не имели, им и их командирам еще предстоит многому научиться. В штабе подробнейшим образом разбирали и анализировали прошедшие бои. И вот появляется приказ Катукова, в котором говорилось:

Выводы, сделанные в ходе разбора боевых действий группы, пошли всем на пользу. Командиры особое внимание стали уделять теперь вопросам организации боя, техническому состоянию машин, взаимосвязи друг с другом, артиллерийской поддержке своих подразделений — словом, старались учесть все замечания Катукова.

Бои под Воронежем продолжались, не затихая. В самый ответственный момент заболел командир 1-й гвардейской танковой бригады. Его заменил молодой тридцатитрехлетний подполковник В. М. Горелов. Владимир Михайлович до войны с отличием окончил Военную академию механизации и моторизации, в боях показал себя умелым командиром.

1-й танковый корпус держал оборону на значительном участке фронта, героически сражался с врагом, не уступал ему ни одного метра своих позиций. Катуков был уверен в том, что 1-й танковый станет действительно первым в танковых войсках. В сущности таковым он являлся, был достоин гвардейского звания. Не случайно в донесении Военному совету Брянского фронта Михаил Ефимович писал 11 июля 1942 года:

Сделать гвардейским 1-й танковый корпус Катукову не удалось: был отозван на другой фронт. Но летом 1942 года его танкисты представляли грозную силу для врага. Немцы даже стали менять тактику при встрече с катуковцами, прятали свои танки за противотанковые батареи или пехоту.

При разборе боевых операций со штабными работниками Катуков не стеснялся отдавать должное немецким командирам, если видел их грамотные и умелые действия на поле боя — маневр, отвод подразделений при сильном артиллерийском обстреле. В одном из боевых распоряжений Михаил Ефимович писал: «Полезно и нам применять такой маневр, предварительно приучив свою пехоту к тому, что отвод танков не отступление, а маневр для сохранения материальной части»[105].

Но отступление отступлению рознь, неважно, какими мотивами оно было продиктовано, но всегда сопряжено с крупными неприятностями для любого нашего командира и военачальника: вступал в силу приказ НКО Сталина № 227 от 26 июля 1942 года, известный в армии и народе под названием «Ни шагу назад!». Он перекликался с приказом № 270, изданным 16 августа 1941 года. В чем их суть? Оба приказа издавались в тяжелое для страны время, преследовали цель укрепить боевой дух и дисциплину в войсках, указывали на необходимость решительного пресечения проявлений трусости, паникерства, нарушения воинской дисциплины. Несомненно, они сыграли определенную роль в укреплении морального духа и порядка в армии.

И все же на фронте случалось всякое, приходилось и отступать. Но отступление, как писал Катуков, еще не поражение. Если он видел, что надо отвести войска, отводил их. Сохранив материальную часть, перегруппировав силы, генерал неожиданно наносил мощный удар противнику, который потом долго залечивал свои раны. Например, во время развития атаки 6 июля 1942 года на рубеже Дробышево — Юдино — Красный — Усть-Юрское несколько раз приходилось отводить части 1-го и 16-го корпусов, однако немцев удалось разбить, вклиниться в их передовые линии и удерживать занятую территорию в течение нескольких дней[106].

Успех группы надо было непременно закрепить, и Катуков со своим штабом приступил к разработке планов нового наступления. Только наступать пришлось уже на другом участке. На фронте неожиданности случаются часто. Пришел приказ Военного совета Брянского фронта передать позиции в районе Ломигоры, Большая Вершина, Большая Ивановка 16-му танковому корпусу и 15-й стрелковой дивизии, а части 1-го танкового корпуса переместить по тылам 15-й армии на восток. Это связано было с тем, что противнику удалось прорвать нашу оборону на стыке Брянского и Юго-Западного фронтов на глубину до 80 километров и вплотную подойти к Дону и Воронежу.

На фронт приехал представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал-полковник А. М. Василевский. Ему поручено было организовать контрудар 5-й танковой армии Лизюкова совместно с приданными ей 7-м, 1-м и 16-м танковыми корпусами по группировке «Вейхс». Войскам ставилась задача: перерезать коммуникации противника, сорвать переправу через Дон, разгромить его части.

19 июля 1942 года, завершив марш, 1-й танковый корпус сосредоточился в районе Каменки, Килово, Большая Верейка, Муравьевка, Суриково, Озерки. Первым делом предстояло провести техосмотр материальной части, ремонт, организовать разведку позиций противника.

Военный совет фронта поставил перед Катуковым конкретную задачу: действуя на участке 340-й и 193-й стрелковых дивизий, по выходе их на тактическую глубину обороны противника (южный берег реки Сухая Верейка) войти в прорыв на участке Хрущево — Лебяжье, уничтожить артиллерию, резервы и штабы противника, овладеть районом Руда, Сомово, Гремячье и развить наступление на юг, обходя села Землянки и Кондрашовку[107].

Все шло по намеченному плану, стрелковые дивизии готовили на Сухой Верейке десять переправ, по которым должны были пройти танки и другая техника. И вдруг у командира корпуса открылась старая болезнь. Врачи настаивали на госпитализации. Михаил Ефимович в госпиталь ехать отказался, руководил боями со своего командного пункта[108].

Начальник штаба Кравченко, обеспокоенный болезнью командира корпуса, хотел уведомить об этом командира оперативной группы войск генерал-лейтенанта Н. Е. Чибисова, которому в это время подчинялся 1-й танковый корпус. Катуков воспротивился: немцы лезут на всем участке, потерплю, не впервой.

Решая поставленную задачу, Катуков вводит в прорыв свои бригады в таком порядке: 49-я танковая наступает в первом эшелоне на участке 340-й стрелковой дивизии, форсирует под прикрытием пехоты реку Сухую Верейку в районе Хрущево, овладевает селами Руда и Гремячье; 1-я танковая бригада на участке 193-й дивизии форсирует реку в районе Лебяжье и овладевает Сомовом и Большой Трещовкой; 1-я мотострелковая наступает из Перекоповки во втором эшелоне за 49-й танковой бригадой, прикрывает правый фланг корпуса от возможных контрударов противника с запада, обеспечивает успех 1-й гвардейской и 49-й танковой бригад; 89-я танковая (без батальона КВ) оставалась в резерве командира корпуса, но стояла в готовности в Каменке и могла быть брошена в любом Направлении, в зависимости от развития ситуации на фронте[109].

Наступление началось 21 июля. На КП командира корпуса временное затишье. Катуков ждет донесений с передовой линии. Рядом с ним дежурит врач. Первые донесения не радуют. К моменту ввода корпуса в прорыв стрелковые дивизии не сумели преодолеть оборону противника. 540-я дивизия лишь овладела скатами на высоте 213,8, село Хрущево так и осталось в руках немцев. Части 193-й стрелковой дивизии ворвались на северную окраину села Лебяжье, южную — противник прочно удерживал за собой, удерживал и южный берег Сухой Верейки.

Катуков принимает новое решение: приказывает одной роте 1-й гвардейской танковой бригады атаковать высоту 181,8 из района Ломово, остальным силам наступать на Лебяжье. Ответственность за операцию возлагается на комбрига Горелова.

Комбриг Горелов задачу выполнил, взял Лебяжье, но остановился на берегу Сухой Верейки: на минах подорвалось несколько танков. Оказалось, что немцы оставили на местах, удобных для переправы, сплошное минное поле.

В течение ночи саперы занимались разминированием берегов реки, сняли более ста мин. И все же потери для бригады были ощутимые. Она потеряла 12 танков, 6 из них подорвались на минах, 6 — подбиты противотанковой артиллерией[110].

Только на следующий день танки переправились на другой берег реки и совместно с мотострелками завязали бои с противником у села Лебяжье. Медленно продвигалась вперед 49-я танковая бригада. Слабо поддержанная частями 340-й стрелковой дивизии, она переправилась через Сухую Верейку в половине одиннадцатого 22 июля, сразу же повела наступление в южном направлении. Противник оборонялся, стягивая с других участков фронта резервы, в воздухе постоянно висело до 30–40 самолетов.

Корпус все равно продолжал наступать. Катуков торопился завершить операцию: авиационная разведка сообщала, что противник перебрасывает в район Касторной крупные танковые и пехотные силы, до 17 эшелонов прошло в северо-восточном направлении.

На КП позвонил начальник штаба Кравченко и доложил, что немцы повсеместно оказывают ожесточенное сопротивление, на отдельных участках переходят в контратаки, предложил ввести в бой резервную 89-ю танковую бригаду. Катуков согласился с ним, но одну роту приказал все же придержать, опасаясь, что из Ломова немцы могут нанести неожиданный удар.

Андрею Григорьевичу Кравченко в эти дни было присвоено звание генерал-майора. Сообщая эту новость своему начальнику штаба, Катуков весьма сожалел, что не может его поздравить как положено, но выразил надежду, что как только немцы будут отброшены за Сухую Верейку, он выпьет с ним фронтовые сто грамм.

Несколько дней подряд на степных просторах Придонья шли тяжелейшие бои, по масштабам своим не сравнимые ни с мценскими, ни подмосковными. Катуков инстинктивно чувствовал, как противник вырывает у него инициативу, сдерживает его, вводит в действие свежие части. Прорвав оборону стрелковых дивизий, немцы к исходу дня 25 июля вышли на рубеж Суриковы Выселки — Ломово, одновременно повели наступление на Сомово, Большую Трещовку, Лебяжье, Хрущево. Стрелковые части уже дрались в полуокружении.

Для парирования удара противника Катуков бросает в бой все имевшиеся у него скудные резервы. Когда и это не помогает, он принимает решение под покровом ночи 26 июля вывести из села Лебяжьего 1-ю гвардейскую и 1-ю мотострелковые бригады, оставив там небольшое прикрытие. О принятом решении сообщает командующему 38-й армией Н. Е. Чибисову.

Положение было настолько серьезным, что Михаил Ефимович, забыв о своей болезни, практически не покидал КП. Немного успокоился, получив донесение о выводе из-под удара танковых и мотострелковых частей. Обнаружив уход наших войск, противник усилил нажим на 49-ю и 89-ю танковые бригады, которые, прикрывшись арьергардами, прорывались на Большую Верейку.

В тот же день все части 1-го танкового корпуса по приказу штаба фронта были выведены из района Лебяжье и заняли оборону на рубеже Крещенка — окраины Фомино-Негачевка[111].

Неудачу Катуков переживал особенно остро. Были невосполнимые потери людей и техники. Потери могли быть во сто крат больше, не прими он решение об отводе войск до того, как оно последует свыше. О причинах неудачного наступления говорилось потом много — в приказах по корпусу, армии и фронту. Были сделаны и соответствующие выводы, суть которых сводилась к следующему: наступление не было как следует подготовлено, танки оказались без артиллерийской и авиационной поддержки, пехотные части не обеспечили прорыв обороны противника.

Опять просчеты? Иначе как можно объяснить, что прорвавшимся частям 1-го и 2-го танковых корпусов не была оказана поддержка другими соединениями, скажем, действующим рядом 7-м танковым корпусом генерал-майора П. А. Ротмистрова и 2-м танковым корпусом генерал-майора И. Г. Лазарева. Их роль при прорыве противника сводилась лишь к его сдерживанию.

В докладе о ходе боев 1-го танкового корпуса 21–27 июля Катуков писал: «В результате невыполнения задач прорыва обороны стрелковыми дивизиями, самостоятельного прорыва танковыми бригадами переднего края темп наступления был замедлен, противник, закрепившись на новых рубежах, подтянул резервы, нащупал слабое место в обороне 284-й и 140-й стрелковых дивизий, нанес решающий удар во фланг ударной группировке, создал угрозу окружения вклинившимся частям. Парирование контрудара было организовано поздно, а резервы ударной группы были втянуты в бой»[112].

Противник и на этот раз одержал верх, но война на этом не заканчивалась. 1-й танковый корпус готовился к новым боям: приводились в порядок стрелковые и танковые части. Дынер со своими ремонтными службами поистине творил чудеса, восстанавливая разбитую технику. 20 июля начальник штаба Кравченко убывал к новому месту службы. Кому передать должность? Из штабных работников наиболее подходящей кандидатурой был майор М. Т. Никитин, начальник оперативного отдела. Незаменимый Никиток! Именно ему, офицеру грамотному, превосходно разбирающемуся в штабной и оперативной работе, человеку во всех отношениях порядочному, командир корпуса приказал принять дела, а оперативный отдел временно возглавил майор П. М. Шевяков.

25 июля Матвею Тимофеевичу Никитину было присвоено звание подполковник. Этот человек стал во главе штаба корпуса. О своем выборе Михаил Ефимович никогда не пожалел.

И снова наступление. 8 августа был получен приказ командующего 38-й армией генерал-лейтенанта Н. В. Чибисова, в котором говорилось:

На этот раз командование Брянского фронта замыслило широкомасштабную операцию, привлекло к участию в ней большое количество войск. Кроме оперативной группы Катукова в боях участвовали еще две такие же группы — генералов И. Г. Лазарева к А. Г. Кравченко.

Перед наступающими войсками стояла нелегкая задача. Было известно, что противник с целью обеспечения своих операций на юге использовал заранее подготовленные позиции Воронежского обвода на рубеже Козинка, Лобановка, Ивановка, Спасское, Малая Верейка, Большая Верейка, Землянск, Большая Трещовка и Гремячье — сел у реки Дон.

В первом эшелоне немцы вводили в бой четыре пехотные дивизии, во втором — две танковые — 9-ю и предположительно 11-ю. Войскам приказано было держаться до последнего солдата[114].

Перед началом общего наступления Катуков решил провести силовую разведку переднего края противника, выяснить его огневые точки. После ранения А. Н. Гагаринского корпусную разведку возглавил майор П. Г. Лихошвай, смелый и энергичный человек, не раз уже добывавший ценные сведения о противнике. Когда Катуков и Никитин объяснили задачу, Петр Григорьевич вызвался сам возглавить разведывательную группу. Операция прошла успешно. Вот как об этом свидетельствует архивный документ:

Пленных, ефрейтора и троих солдат, доставленных в расположение корпуса, Катуков допрашивал сам. Их вводили по одному, задавали вопросы. Переводчица Ольга Дмитриевна Модина едва успевала переводить показания разговорившихся фашистов, подтвердивших номера дивизий — пехотных и танковых, известных уже нашей разведке. Немцы подтвердили также сведения о том, что в первом эшелоне у них достаточно сильные огневые средства — артиллерия и танки. Прикрытие будет осуществлять авиация, базирующаяся на аэродромах вблизи Воронежа.

Сопоставляя разведывательные данные с показаниями пленных, можно было заключить: оперативной группе предстояло прорывать хорошо подготовленную противником линию обороны.

12 августа в 5 часов утра после тридцатиминутной артиллерийской подготовки пошли в атаку стрелковые и мотострелковые части, за ними — танковые. К 16 часам 167-я стрелковая дивизия, сломив сопротивление врага, вышла к северной окраине Большой Верейки, к Чурикову и Верейским Выселкам, где прочно закрепилась. Успешно продвигалась и 1-я мотострелковая бригада, преодолев минные поля у западной окраины села Скляево-1. У Скляева-3 уже находилась 104-я стрелковая бригада.

На командном пункте Катуков ждал донесений от командиров бригад. Первым по радио стал докладывать командир 1-й гвардейской танковой бригады Горелов. Ему удалось форсировать реку Большую Верейку и закрепиться на ней. Хуже обстояли дела у комбрига 89-й танковой Жукова. Хотя он и достиг Большой Верейки, но дальше продвинуться не мог из-за сильного артиллерийского огня и минных полей. Уже потерял 11 машин. Бой останавливать было бессмысленно, он продолжался и на следующий день. В конце концов танкистам Жукова удалось форсировать реку и ворваться в село Чуриково.

В течение нескольких дней на реках Большая и Малая Верейка шли тяжелые бои с переменным успехом. 17 августа противник предпринял восемь атак на Скляево-1, бросал танки, артиллерию и авиацию. К сожалению, наша авиация появлялась только в первые дни наступления. Потери в людях и технике корпус понес ощутимые.

Самое разумное, что можно было сделать, — прекратить наступление, закрепиться на занятой территории, прочно удерживать позиции, потому что для развития наступления в глубине обороны противника сил уже не хватало. Из 150 танков, которыми располагал корпус, 80 были подбиты вражеской артиллерией или подорвались на минах, 30 машин разных систем — это безвозвратные потери[116].

Наконец и командование фронта поняло, что наступление надо прекращать, и отдало об этом приказ.

1-й танковый корпус, не выходивший из боя почти три месяца, выведен был теперь в резерв Ставки Верховного Главнокомандования. Его части расположились южнее Тулы, в 9 километрах от Ясной Поляны, знаменитой усадьбы писателя Л. Н. Толстого, и начали восстанавливать свою боеспособность.

Штаб корпуса разместился в селе Горюшино. Здесь подводились итоги июльско-августовских боев. Сказать, что они были неутешительными, значит ничего не сказать. Выводы, сделанные штабом корпуса, были таковы: противник имел заранее хорошо подготовленный рубеж с большим количеством дотов, дзотов и блиндажей, насыщен артиллерией и минометами; немцы постоянно использовали авиацию.

По существу, части группы прорывали укрепленную полосу противника без достаточной артиллерийской подготовки и необходимого количества пехоты (на 12 километров фронта прорыва группа имела 150 орудий всех калибров и до 8000 активных штыков). Особенно ощущался недостаток пехоты в мотострелковых батальонах, которые не в состоянии были закрепить захваченные в ходе атаки районы. Недостаточное обеспечение миноискателями, в результате потери танков от мин. Авиация наша проявляла активность только в первый день, немецкая же авиация господствовала в течение всей операции.

Части оперативной группы после первых успехов по прорыву укреплений врага понесли большие потери, развивать дальнейший успех не могли. Противник отбил наши атаки, получил возможность маневрировать свежими силами, переброшенными из Воронежа[117].

Конечно, досталось и немцам. В результате ударов группы Катукова они потеряли: танков — 122, орудий разных калибров — 326, противотанковых орудий — 152, минометов — 12, автомашин — 173, повозок с грузами — 119, самолетов — 12, пулеметов — 264, зенитных орудий — 6, складов боепитания — 6, радиостанций — 14, броневиков — 6, тягачей — 6[118].

В журнале боевых действий 1-го танкового корпуса отмечалось: «В результате героических действий, смелости и отваги всего личного состава задача, поставленная перед корпусом, была выполнена с честью. Где бы противник ни пытался развить успех, везде встречал сокрушительный отпор танкистов и на север продвинуться не смог»[119].

Пока корпус находился в резерве, Катуков еще и еще раз возвращался к только что закончившимся боям, задаваясь вопросом: почему так неэффективно использовались танковые силы на Брянском фронте? У командующего фронтом находились в распоряжении 5-я танковая армия, несколько танковых корпусов, но ни разу они не вводились в бой для одновременного, массированного удара по врагу.

Пожалуй, ответ на этот вопрос дал позже А. М. Василевский. Он писал: «Тех сил и средств, которым он (Брянский фронт. — В. П.) располагал, было достаточно не только для того, чтобы отразить начавшееся наступление врага на Курско-Воронежском направлении, но и вообще разбить действовавшие здесь войска „Вейхса“. И если, к сожалению, этого не произошло, то только потому, что командование фронта не сумело своевременно организовать массированный удар по флангам основной группировки противника, а Ставка и Генеральный штаб, по-видимому, ему в этом плохо помогали»[120].

Недостатки в использовании танковых сил были вскрыты в специальном приказе Народного комиссара обороны за № 325 от 16 октября 1942 года.

«Этот приказ, — писал позднее Катуков, — сыграл большую роль в дальнейшей судьбе танковых войск. Он, по существу, стал важнейшей теоретической основой их боевого применения»[121].

Вскоре командир корпуса был вызван в Москву на прием к Верховному Главнокомандующему.

Сталин принял Катукова 17 сентября 1942 года на ближней даче, недалеко от Кунцева, куда его привез А. Н. Поскребышев, незаменимый долгие годы помощник генсека, забрав из приемной Председателя Совета Народных Комиссаров. С Верховным Главнокомандующим Михаил Ефимович ни разу не встречался, лишь разговаривал по телефону, когда его танковая бригада воевала под Мценском.

В небольшой комнате, в которой оставил его Поскребышев, открылась боковая дверь, и вошел Сталин.

— Здравствуй, товарищ Катуков! — произнес он глуховатым голосом с заметным кавказским акцентом.

«У меня все мои заготовленные слова рапорта пропали из головы, и я только мог сказать: „Здравствуйте, товарищ Сталин!“» — вспоминал Катуков об этой встрече в 1947 году.

Верховный предложил сесть, разрешил дурить. Потянулся к трубке сам.

Разговор, к счастью, наладился сразу. Сталин поинтересовался, как воюет корпус, как показывают себя наши танки в бою. Когда-то такого рода вопросы задавал ему нарком танковой промышленности В. А. Малышев. Отвечал Катуков тогда прямо, ничего не утаивая. И перед Сталиным решил не кривить душой. От Верховного много зависело. Может, прислушается к мнению фронтовика и окажет влияние на выпуск нашей промышленностью более нужных и надежных боевых машин.

Михаил Ефимович хорошо отозвался о танках Т-34, они превосходны, в бою показали себя с наилучшей стороны. Иное дело — тяжелые машины КВ или легкие Т-60 и Т-70. Первые фронтовики недолюбливают из-за того, что они неповоротливы, с трудом преодолевают препятствия, и пушка у них слабовата, вторые — из-за слабой брони и никудышной пушки. Двадцати- или сорокапятимиллиметровыми снарядами прошибить броню немецких танков нельзя. Практика боев в Подмосковье показала, что легкие танки трудно, почти невозможно использовать в распутицу или по глубокому снегу. Их приходится таскать на буксире.

Сталин слушал доводы Катукова, морщился, ему явно хотелось другой аттестации машин, выпускаемых нашей танковой промышленностью. Возражал, доказывал, что тяжелые и легкие танки не так уж плохи, фронтовики просто не успели оценить их или плохо использовали на поле боя. Михаил Ефимович стоял на своем, хотя и знал, что Верховный не любит, чтобы ему противоречили.

Танкист не только критически отзывался о тяжелых танках КВ, но и предлагал: если вооружить их более мощной пушкой, тогда, пожалуй, машина будет использована с большей эффективностью. Говорил Катуков и о радиосвязи. Не только командирские, но и линейные машины должны быть оснащены радиостанциями. На поле боя часто возникает необходимость осуществить быстрый маневр взводом, ротой, батальоном. Пока сработает зрительная сигнализация, уходит время, противник успевает принять контрмеры. О многом, что хотелось бы изменить в танковых войсках, поведал командир корпуса. Для него все это было важно, существенно. От этого часто зависела судьба людей, техники. Когда Сталин спросил, как на фронте награждают отличившихся бойцов и командиров, Катуков высказал свое несогласие с существующей практикой. Ведь как все происходит: пока списки отличившихся в боях пройдут все армейские инстанции, попадут в Москву, пока появится Указ Президиума Верховного Совета СССР и все вернется на круги своя, проходит месяц, а то и два. Бои между тем продолжаются. За это время одни по ранению попадают в тыловые госпитали, другие погибают, третьи при различных обстоятельствах переводятся в другие части — на фронте ведь всякое бывает. Приходят награды и не находят своих владельцев. Катуков высказал пожелание, чтобы право награждать предоставлено было фронтам, армиям, соединениям.

На заключительном этапе беседы Сталин вновь вернулся к танковым войскам. Михаил Ефимович подумал, что Верховного, видимо, что-то не удовлетворило в его ответах: от хотел больше знать о нашей бронетанковой технике, может, и о причинах неудач в боях на Дону.

Сталин, однако, переменив тему разговора, неожиданно повел речь о новом назначении Катукова, на этот раз — командиром механизированного корпуса, подчеркнул при этом, что новое соединение будет посильнее танкового корпуса. И тут же показал на карте, где мехкорпусу предстоит воевать. Это были районы Калининской области.

Предложение действительно неожиданное, и все же приятно было почувствовать доверие, которое оказывает сам Верховный Главнокомандующий обычному фронтовому командиру. В то же время Михаил Ефимович понимал груз ответственности, который ложился на его плечи. Он будет нелегким. Утешал себя тем, что в жизни ничего легкого не бывает, а уж тем более на войне.

Поблагодарив Сталина за доверие, Катуков все же попросил его включить в новое соединение части, с которыми он воевал под Москвой и на Дону. Это касалось в первую очередь 1-й гвардейской, 49-й танковой и 1-й мотострелковой бригад. Верховный не противился, сразу же позвонил начальнику Генерального штаба и все уладил. Было также получено согласие на отзыв из 1-го танкового корпуса П. Г. Дынера и М. Т. Никитина.

На прощание Сталин пожелал успехов новому мехкорпусу, его командирам в предстоящих боях на Калининском фронте.

Вернувшись из Кунцева в Москву, Михаил Ефимович отправился в Главное автобронетанковое управление к Федоренко, чтобы узнать более подробно о том, кому и когда сдавать корпус, когда выезжать к месту новой службы. Когда все детали формирования мехкорпуса были оговорены, составлен список бригад, которые должны войти в это соединение, Катуков вдруг воспротивился тому, чтобы в него включалась бригада танков КВ. Свое нежелание иметь КВ он объяснял очень просто: в болотах Калининской области использовать тяжелые танки нецелесообразно и неразумно, можно угробить много дорогостоящей техники, а толку будет мало. Доводы были более чем убедительны.

Новый формирующийся корпус получил порядковый номер — три. Кроме уже указанных соединений в него вошли 3-я и 10-я механизированные бригады, другие части и подразделения. Всего в корпусе насчитывалось 175 танков. Мощная ударная сила!

Предстояло еще подобрать командный и политический состав корпуса, сделать кое-какие перестановки. Этим занималось Главное автобронетанковое управление. 18 сентября 1942 года был отдан приказ Народного комиссара обороны Союза ССР по личному составу Красной Армии: «Командир 1-го танкового корпуса гвардии генерал-майор Катуков Михаил Ефимович освобождается от занимаемой должности и назначается командиром 3-го механизированного корпуса, с установлением ему гвардейского оклада жалованья; подполковник Никитин Матвей Тимофеевич — начальником штаба 3-го механизированного корпуса;

подполковник Горелов Владимир Михайлович (бывший заместитель командира 1-й гвардейской танковой бригады) назначается командиром 1-й гвардейской танковой бригады;

инженер-подполковник Дынер Павел Григорьевич — помощником командира 3-го механизированного корпуса по технической части»[122].

Среди тех, кому довелось работать и воевать рядом с Катуковым на Калининском фронте, был бригадный комиссар Н. К. Попель, назначенный на должность военного комиссара корпуса. Николай Кириллович был на год моложе Катукова, но они быстро подружились и не расставались уже до конца войны. Их фронтовая дружба продолжалась и в мирные дни. Война застала Попеля в Дрогобыче, где стоял 8-й механизированный корпус. С тяжелыми боями комиссар выводил из окружения свои части, затем был членом Военного совета 38-й, 21-й и 28-й армий.

Политотдел корпуса возглавил батальонный комиссар Никита Трофимович Лясковский, оперативный отдел — подполковник Борис Яковлевич Рыбаков, разведывательный отдел — подполковник Давид Абрамович Драгунский, впоследствии дважды Герой Советского Союза, генерал-полковник. О некоторых командирах и комиссарах Катуков успел кое-что узнать в Москве, более подробно знакомился с ними на калининской земле, когда в сентябре 1942 года сдал 1-й танковый корпус генерал-лейтенанту В. В. Буткову.

30 сентября Михаил Катуков получил приказ Главного автобронетанкового управления погрузить части 3-го мехкорпуса и отправить их к новому месту дислокации. Станцию назначения указал позже Генеральный штаб[123].

Машина командира корпуса мчалась в Калинин. Рядом с Катуковым сидели Никитин и Дынер. За рулем — неразлучный Кондратенко, отличившийся в боях на Дону. На его груди сверкал орден Красной Звезды, вместо сержантских нашивок с тремя ромбами появился командирский квадратик. Приказ о присвоении звания младшего лейтенанта подписал 17 сентября 1942 года командующий Брянским фронтом К. К. Рокоссовский. У Кондратенко теперь ответственная должность, он не только личный шофер командующего корпусом, но и его адъютант.

Катуков и Никитин побывали на приеме у секретаря обкома партии И. Л. Бойцова, выяснили фронтовую обстановку, попросили выделить проводников, которые помогли бы найти подходящее место для размещения штаба корпуса. Проводники нашлись. Они привели машины в район Желтикова Поля. Вокруг сплошной стеной стоял лес, шумели сосны и ели, недалеко — Волга. Михаил Ефимович прошелся по поляне, полюбовался деревьями, стоявшими в осеннем наряде. Место понравилось. Здесь и решено было обосноваться.

Через несколько дней лесную поляну уже трудно было узнать: хозяйственники хорошо потрудились, построили невысокие срубы, землянки, связисты протянули провода, штаб 3-го мехкорпуса начинал новую боевую жизнь.

Комкор вызывал к себе командиров бригад, знакомился. Это были люди с боевым опытом, понюхавшие пороху. Запомнилась встреча с командиром 3-й мехбригады подполковником А. Х. Бабаджаняном. Амазасп Хачатурович — пехотинец, еще недавно командовал пехотным полком, но в Народном комиссариате обороны СССР то ли по иронии судьбы, то ли по необходимости распорядились направить его в танковые войска. Стерпится — слюбится!

Михаил Ефимович вспоминал: «Однажды поздно вечером в дверь постучали, и в комнату вошел подполковник с темными живыми глазами и смуглым лицом. Комбинезон болтался на его худом, почти юношеском теле, как на вешалке.

— Подполковник Бабаджанян. Прибыл на должность командира мехбригады, — представился он.

Пристально посмотрел я на нового комбрига — во внешности ничего выдающегося, но недаром говорят, что внешность обманчива. Новый комбриг, ставший после войны Главным маршалом бронетанковых войск, показал себя не только сообразительным, прекрасно знающим военное дело командиром, но и человеком исключительной храбрости. В трудные минуты он мог сесть в танк и возглавить атаку, а если нужно, вооружиться противотанковыми гранатами и швырнуть их в прорвавшуюся в тыл гитлеровскую машину»[124].

А вот как эту встречу описывает А. Х. Бабаджанян:

3-й мехкорпус был придан 22-й армии, которой командовал генерал-лейтенант В. А. Юшкевич, начальником штаба был генерал-майор М. А. Шалин. С ними Катуков познакомился 3 октября, когда его вызвали в штаб армии вместе с командным составом и начальниками инженерных служб для получения приказа о проведении рекогносцировки[126].

Командарм В. А. Юшкевич ввел Катукова в курс дел на Калининском фронте, рассказал о расстановке противоборствующих сил — наших армий и армий противника. Непосредственно против 22-й армии держали оборону 86-я германская пехотная дивизия, танко-гренадерская дивизия «Великая Германия», в резерве находилась 12-я танковая дивизия.

В конце 1942 года страна переживала самые тяжелые дни войны. Враг рвался к Волге. Под Сталинградом шли кровопролитные бои. Ставка поставила перед Калининским фронтом задачу сковать как можно больше сил противника, чтобы он не смог перебросить на юг ни одной дивизии, ни одного полка.

Планы подготовки корпуса решались с начальником штаба армии М. А. Шалиным. Михаил Алексеевич показался Катукову сухим, малоразговорчивым человеком, но знающим свое дело. Ставя задачу корпусу на перемещение в район сосредоточения, он ни разу не заглянул в бумаги, лежавшие на столе, а ведь оперировал массой цифр, названиями десятков населенных пунктов, инструкциями и штабными предписаниями. Все это держал в памяти.

Когда Никитин стал записывать в блокнот некоторые предписания штаба армии, Шалин его остановил, сказав, чтобы мы не утруждали себя: в приказе будет все обозначено в деталях. Напомнил, правда, чтобы в районе сосредоточения частей соблюдалась строжайшая маскировка, указал, где и когда корпус получит боеприпасы, продовольствие и горюче-смазочные материалы.

3-й мехкорпус готовился к боевым действиям. 19 октября 1942 года командарм Юшкевич короткой запиской уведомил Катукова о необходимости в течение двух дней вывезти с армейских баз горючее, боеприпасы и продовольствие. Эта работа легла на заместителей командира корпуса — начальника артиллерии подполковника И. Ф. Фролова и начальника тыла подполковника В. А. Макарова. Два дня колонны машин, автоцистерн и тракторов сновали между Калинином и местами сосредоточения танковых и механизированных бригад — поселками Ерменево, Починки, Заболотье, Прудня.

Пока снабженцы и тыловики занимались хозяйственными делами, в лесах шла напряженная учеба — теоретическая и практическая. В танковых и механизированных частях проводились учения, отрабатывались приемы боевых действий. Процесс сколачивания частей и подразделений проходил, к сожалению, довольно медленно. Обеспокоенный таким ходом дела, Катуков провел совещание с командирами частей, поделился опытом прошлых боев, говорил о том, как лучше организовать боевую и политическую подготовку[127].

В начале ноября началось строительство оборонительного рубежа № 3 в районе Приволье — Шейнино. Здесь предстояло возвести два ротных и четыре батальонных опорных пункта, для чего требовалось немало строительных материалов. Катукову пришлось обращаться в штаб 22-й армии, чтобы выделили цемент, лес, арматуру — словом, надо было на время стать заправским хозяйственником. 9 ноября Михаил Ефимович сам проверял ход строительных работ, торопился закончить их к началу наступления[128].

В районы опорных пунктов, ставших прочным оборонительным рубежом, были введены танковые и механизированные бригады, совершившие многодневный трудный переход по лесной и болотистой местности. Катуков вспоминал: «В район сосредоточения мы выступили глубокой осенью. Шли ночами через калининские леса и болота. Бездорожье, грязь. Двигались по гатям — настилам из жердей, бревен, хвороста. На многие десятки километров протянулись жердевые дороги. Сойти с них и не думай: шаг-другой в сторону — и увязнешь в болотной топи. Нужно ли говорить, что скорость нашего движения в те ночи не превышала пешеходную. Днем укрывались в лесных массивах. Иначе узенькие, в ниточку, гати могли бы стать большим кладбищем для наших войск. Фашистская авиация по-прежнему господствовала в воздухе. „Костыли“ с восхода до захода солнца маячили в небе, „мессеры“ с ревом проносились над гатями, контролируя подходы к фронту»[129].

Как ни старались все быть осторожными при переходе, потерь избежать не удалось, вышло из строя много техники, танков и автомашин. Только в 3-й механизированной бригаде подполковника Бабаджаняна оставлено в болотах 11 танков — 5 «тридцатьчетверок» и 6 легких танков Т-70. Узнав об этом, Катуков был вне себя, считал, что такие потери могут быть оправданы только в бою. Бабаджаняну, начальнику штаба Богомолову и батальонному комиссару Эмэльдешу «влепил» по выговору. В приказе были такие строки: «Такое количество выхода материальной части из строя явилось результатом плохой организации марша и недостаточным руководством со стороны командного состава»[130].

24 ноября позвонил командарм В. А. Юшкевич, потребовал сосредоточить корпус в районе Борисово, Заборье, Саньково. Через два дня начинались бои.

По первоначальному плану штаба армии 3-й мехкорпус вводился в прорыв на второй день операции, как только части 238-й и 185-й стрелковых дивизий прорвут оборону противника на глубину 6 километров на фронте хутор Мята — река Лучеса и выйдут на рубеж Карская — Старухи.

Штаб корпуса уже приготовил приказ, который с минуты на минуту должен быть разослан по частям. Неожиданно поступает дополнительное указание Юшкевича о том, что корпус вводится в прорыв в другом месте — на рубеже Малое Соино — Староселье, действуя в северо-восточном направлении, овладевая районом Емельяники, Зубовка, Сидорово, Гусево.

Наступление планировалось с учетом того, что противник в течение 8 месяцев совершенствовал свою оборону. Корпусная разведка, которую первое время возглавлял подполковник Д. А. Драгунский, а после его назначения на должность начальника 1-й механизированной бригады майор Д. В. Давыдов, постоянно следила за передним краем немцев. Не счесть, сколько раз уходил в тыл противника старший сержант В. Н. Подгорбунский со своей группой, добывая «языков», изучая передний край. Подгорбунский, бывший беспризорник, прослыл в корпусе удачливым разведчиком, действовал всегда решительно и дерзко. Это его люди перед наступлением проникали в район сел Михеево, Федоровское, Петрово, ходили на хутор Александровский, чтобы выяснить систему обороны немцев. Она оказалась довольно прочной. Тут было все: доты, дзоты, блиндажи, окопы полного профиля и другие инженерные сооружения. Танки зарыты в землю, могут быть использованы как доты. Повсеместно перед окопами — проволочные заграждения, танкопроходимые места и дороги заминированы. Участок фронта, на котором предстояло наступать 3-му мехкорпусу, оборонял 216-й пехотный полк 86-й немецкой пехотной дивизии[131].

Войска находились на исходных позициях и ждали приказа о начале наступления. Катуков справедливо считал, что успех будет во многом зависеть от того, как скоро справятся со своей задачей стрелковые дивизии по прорыву обороны противника. Он решил вводить в бой корпус двумя эшелонами. В первом эшелоне поставил 3-ю и 10-ю механизированные бригады, 35-й истребительно-противотанковый полк и 49-ю танковую бригаду; во втором — 1-ю механизированную и 1-ю гвардейскую танковую бригады, 34-й разведывательный батальон, управление корпуса, 405-й отдельный гвардейский минометный дивизион, 476-й гвардейский артиллерийский полк[132].

Перестраиваясь в боевые порядки, части выполняли самостоятельные задачи, но в бою должны были поддерживать друг друга. Приказ о наступлении нацеливал части и соединения корпуса «на стремительность и внезапность действий, не давать противнику опомниться, закрепиться и подтянуть силы для контрудара. Маневром с флангов и тыла широко применять выброску танковых десантов, групп автоматчиков и мотопехоты на коммуникации противника. Действовать дерзко, энергично. Движение не останавливать ни днем ни ночью»[133].

25 ноября артиллерия открыла огонь по переднему краю обороны противника. Когда канонада стихла, настал долгожданный момент — пошли в атаку стрелковые дивизии. Томительно долго Катуков ждал известий с передовых позиций. Только к 15.00 на КП донесли, что оборона противника прорвана, заняты села Федоровское, Староселье, Дьяково. Идут бои за Шопотово.

Через несколько минут вышел на связь Юшкевич. Ему, как и Катукову, доложили о прорыве обороны противника, поэтому командарм потребовал ввести в бой 1-ю механизированную бригаду, наступать в направлении Староселья, Богородицкого, захватить переправу на реке Лучеса, а 1-й гвардейской танковой наступать в направлении сел Петрово, Белоусово, Перепечье, совместно с частями 238-й стрелковой дивизии ликвидировать противника в этих селах. Инстинктивно Катуков почувствовал неладное: связи со стрелковыми дивизиями не было в течение четырех часов. Для уточнения обстановки он решил направить корпусных разведчиков в 238-ю и 185-ю стрелковые дивизии, которые вели наступление сразу же после артподготовки. Разведчики сообщили: дивизии свою задачу не выполнили, линию обороны противника не прорвали, продвинулись лишь на 1–1,5 километра, овладев селами Петрово и Федоровское, залегли перед Михеевом, Белоусовом, Старосельем и хутором Александровским.

Получилось так, что комдивы стрелковых дивизий поторопились отрапортовать, неправильно информировали и штаб корпуса, и штаб армии. Ситуация! В практике боевых действий у Катукова такое встречалось впервые. Он попросил Никитина связаться со штабом армии. Там ничего нового не сообщили.

Делать нечего, задачу выполнять надо. Только теперь, чтобы ее выполнить, брешь в обороне противника предстояло пробивать своими силами. А это значит — потеря времени, людей и материальной части.

Утром комбриги доложили о готовности к атаке, она назначена была на 10.15. Катуков и Попель поднялись с блиндажа наверх. Метель, начавшаяся с вечера, утихла, лишь небольшая поземка волнами перекатывалась по полям. В обозначенное время произведена короткая артподготовка, и в атаку пошли танки.

1-я мехбригада успешно прошла первые километры, овладела хутором Александровским. Заминка произошла в районе Староселья, откуда била противотанковая артиллерия. Медленно развивала атаку и 1-я гвардейская танковая бригада. Обойдя Белоусово, прикрываясь заслонами со стороны сел Толкачи и Малое Соино, комбриг Горелов направил основной удар на Перепечье, Большое и Малое Ярцево[134].

Корпус подошел к Шопотовскому укрепленному узлу. Катуков ввел в бой 3-ю и 10-ю механизированные бригады. Теперь уже все силы корпуса рвали укрепления врага, разрушая доты и дзоты, подавляя огневые точки, ликвидируя минные поля.

Надо сказать, что при создании мощных узлов сопротивления немцы выбирали местность с господствующими высотами, с хорошим обзором в сторону вероятного наступления наших войск, создавали прочные инженерные сооружения из бревен и земли, стали и бетона, насыщая все вокруг большим количеством огневых средств — противотанковыми и зенитными орудиями, минометами и пулеметами. Все доты и дзоты поддерживали друг друга огнем, имели проводную связь (телефон), радиосвязь, сигнальные средства — ракеты, трассирующие пули и снаряды.

И все же под ударами танков Шопотовский узел пал. Дался он нелегко. На подступах к нему гибли люди, горела в огне техника. Героически сражались наши танкисты и мотострелки. В боях за Большое и Малое Соино отличился экипаж гвардии лейтенанта Петрова. Преследуя противника, танкисты уничтожили автомашину с боеприпасами, миномет, расстреляли из пулемета до десятка фашистов. Неожиданно в машину попал тяжелый снаряд, взрывом вырвало поддерживающий каток и повредило левую гусеницу.

Но даже подбитый танк продолжал сражаться, его экипаж уничтожил две пушки, повозку с продовольствием и мотоцикл. Немцы стали окружать советскую машину, пытаясь поджечь ее. Связками гранат вывели из строя оптические прицелы и приборы наблюдения. «В течение суток, пока не подоспела помощь, — сообщал в штаб корпуса комбриг Горелов, — экипаж гвардии лейтенанта Петрова отбивался от немцев, истребив еще при этом 12 немецких солдат и офицеров и разбив 12 дзотов и блиндажей в Ярцево»[135].

В первый день наступления была выполнена только часть общей задачи, теперь предстояло взять новый опорный пункт противника — Михеевский, более укрепленный, чем Шопотовский, насыщенный десятками огневых точек. Катуков предполагал, что немцы приготовят еще не один сюрприз. Тут будут и минные поля, и наверняка опять выйдут самоходные артиллерийские установки, которые танкисты прозвали «змеями». Их немцы применили тут впервые. Сделав по 5–6 выстрелов, такая змея обычно уползала в свое укрытие. Самую большую опасность представляли противотанковые орудия, стрелявшие нередко бронебойными снарядами, которые пробивали броню «тридцатьчетверок» и даже КВ.

Утром 27 ноября после тридцатиминутной артподготовки наступление было продолжено. Катуков нервничал, курил папиросу за папиросой. Никитин сообщил, что не все части к началу атаки вышли на исходный рубеж. Правда, в ходе наступления все выравнялось, лавина за лавиной шли танки на укрепления врага в Большом Соино, Перепечье, Михееве. Чтобы разгромить Михеевский опорный пункт, комкор бросил в бой наиболее боеспособные в данный момент бригады Горелова и Бабаджаняна, приказав им обходным маневром нанести удар на Михеево, а потом развить наступление на селение Кострицу. Разгром Шопотовско-Михеевского оборонительного узла противника, считал Катуков, является важнейшей задачей корпуса. Уж очень люто зверствовали на этой территории фашисты. Михаил Ефимович вспоминал: «Несмотря на неблагоприятные метеорологические условия и всякого рода препятствия, танковые и механизированные бригады продвигались вперед сравнительно быстро и вскоре вместе со взаимодействующей пехотой освободили от фашистов 55 населенных пунктов.

Впрочем, оговорюсь. Населенными эти пункты можно было назвать лишь условно. Вернее, мы освободили территорию, на которой несколько месяцев назад находились деревни, поселки.

От сел и деревень не осталось и следа. Все каменные и деревянные строения, вплоть до печей, фашисты разобрали на постройки дзотов и других укреплений, а то, что не успели использовать, сожгли дотла»[136].

Задача, поставленная перед корпусом, была успешно выполнена. В бою отличились многие бригады, но особенно — бригада Бабаджаняна. Она стремительно продвигалась вперед, сокрушая все на своем пути. Пленные немецкие солдаты и офицеры говорили потом, что против них действовала какая-то отборная часть, с которой впервые им пришлось столкнуться у поселка Ярцево[137].

И Катуков, и начальник штаба Никитин разгром Шопотовско-Михеевского узла сопротивления гитлеровцев в ноябре — декабре 1942 года считали обычной фронтовой операцией, каких они немало провели в Подмосковье и на Дону. На нее тогда никто не обратил серьезного внимания. Таких операций, или им подобных, было много. Лишь спустя некоторое время генерал-майор И. Ф. Дремов, принявший корпус, внимательно изучивший документы, пришел к выводу, что эта операция не только заслуживает внимания, она интересна и поучительна как образец военного искусства. И. Ф. Дремов писал: «27 ноября после артподготовки части корпуса перешли в решительное наступление. Генерал Катуков предпринял замечательный обходной маневр, заслуживающий специального изучения и описания. В результате этого маневра передовым частям корпуса удалось разгромить 216-й пехотный полк 86-й германской пехотной дивизии и овладеть Михеевом и Шопотовом. Противник откатился на запасной оборонительный рубеж Карская — Старухи»[138].

Потеряв Шопотовско-Михеевский оборонительный рубеж, немецкое командование усилило свои войска, ввело в бой 1-й гренадерский полк из дивизии «Великая Германия». А у Катукова таяли силы: корпус потерял уже несколько десятков танков, ощущался недостаток и в людях. Михаил Ефимович опасался, что наступление может замедлиться. К счастью, этого не произошло. На запросы штаба комбриги отвечали коротко: «Ведем бой», «Прорываемся вперед», «Разминируем поле — двинемся дальше».

На исходе дня 29 ноября части 49-й танковой и 1-й механизированной бригад вышли к Лучесе, неширокой, но полноводной, петляющей в лесах реке. Она стала тяжелой преградой для наступающих танкистов. Немцы уничтожили здесь все переправы, заминировали подходы, а берега залили водой и заморозили. По планам, переправа должна осуществляться у села Богородицкое, но когда разведчики доложили о состоянии участка фронта на реке Лучесе, Катуков насторожился: лезть в петлю он не собирался. Искать другой участок времени не было, к тому же никто не давал гарантию, что немцы и там не преподнесут какой-нибудь сюрприз. Решено было выяснить обстановку у командиров танковой бригады Д. Х. Черниенко и мехбригады Мельникова, которые ближе других частей подошли к реке.

Комбриг Дмитрий Черниенко сообщил по радио, что немцы обстреливают его позиции из дальнобойной артиллерии из поселков Богородицкое и Травино. Если подавить там батареи, то можно построить переправу и форсировать Лучесу. Такого же мнения придерживался и комбриг Мельников, вышедший на связь несколько позже. Настильные переправы пришлось строить под артиллерийским огнем противника, все батареи подавить не удалось. И все же в ночь на 1 декабря танкисты и мотострелки переправились на северный берег Лучесы и завязали бои за Богородицкое и Васильково. Здесь проходила вторая полоса обороны противника, которую защищал батальон 1-го полка дивизии «Великая Германия», а также части 110-й пехотной дивизии. С этими силами можно было бы управиться быстро, но в районе Кузовлева и Пустошки немцы ввели в бой свежие силы. Мельников доложил, что его атакует пехота и 12 танков. Бригада занимает оборону.

На помощь Мельникову и Черниенко Катуков решил послать 10-ю мехбригаду, которую держал в резерве. В бой ее повел помощник командира корпуса полковник С. В. Сафронов. Сергей Васильевич недавно прибыл в Калинин по приказу Наркомата обороны СССР, но уже принимал участие в планировании боевых операций.

Два дня шли тяжелые бои. 3-й мехкорпус углубился на территорию противника на 15–20 километров, вытеснив немцев из сел Гороватка, Жерносеково, Мартыново.

Непрерывные бои, длившиеся уже полторы недели, измотали людей, корпус потерял значительную часть личного состава убитыми и ранеными, в строю осталось 52 танка. Дальше наступать было невозможно. Попытка продвинуться в сторону сел Емельяники, Кострища и Парфеново не дала никаких результатов. Противник, почувствовав ослабление натиска на свою оборону, подтянул резервы — 90-ю и 6-ю пехотные дивизии, перегруппировал разбитые части 110-й пехотной дивизии и дивизии «Великая Германия», начал переходить в частые контратаки, бросая в бой пехоту, танки и самолеты. Корпус вынужден был перейти к обороне, а с 6 на 7 декабря решением Военного совета 22-й армии выводился из боя. Катуков сдал свой участок фронта 155-й стрелковой дивизии.

Можно было считать, что первый этап наступательной операции на Калининском фронте закончился. Предстояло подвести итоги, разобраться, что в ней было положительного, поучительного, с точки зрения приобретения боевого опыта, а также отрицательного, чтобы извлечь уроки. За это время все было — и удачи, и потери. Только одних танков осталось на поле боя 136, из них 104 «тридцатьчетверки»[139].

Потеряли много и немцы. Они лишились значительной территории, у них был отбит 51 населенный пункт. Потери в живой силе и технике тоже составляли солидную цифру, 3-й мехкорпус уничтожил 13 400 солдат и офицеров, 78 танков, 30 самоходных орудий, 164 орудия разного калибра, 14 самолетов, 137 пулеметов, захвачено 11 самоходных орудий, 63 орудия разного калибра, 96 пулеметов, 55 автомашин и другое военное имущество[140].

Цифры о многом говорят, в первую очередь об определенных боевых успехах, но в ходе боев были и отрицательные моменты, которые сказывались на ходе всей наступательной операции. Когда возник вопрос о том, как отразить в докладе начальный этап ввода корпуса в прорыв, Катуков приказал Никитину писать все так, как было: части 238-й и 180-й стрелковых дивизий прорыва обороны противника не обеспечили. Своим обманом о взятии населенных пунктов Староселье и Дьяково дезориентировали командование армии и корпуса[141].

Катуков снова возвращается к мысли о том, что командование по-прежнему использует механизированные и танковые корпуса разрозненно — и по задачам, и по времени делает вывод: «С целью развития прорыва (в районе реки Лучеса. — В. П.) необходимо было за корпусом в затылок иметь такой же корпус или, по крайней мере, две механизированные и две танковые бригады, пустить их с выходом корпуса на рубеж Галичкино — Жерносеково — Богородицкое, когда противник был в тяжелом положении.

Необходимо иметь, кроме обеспечения флангов корпуса, еще 2–3 стрелковые дивизии с задачей расширить прорыв вправо и влево, не давая противнику закрыть горловину прорыва, в ее основании, закрепить успех корпуса»[142].

Свои практические выводы Катуков направил в штаб 22-й армии. Принял ли их к сведению командарм В. А. Юшкевич, говорить трудно, но начальник штаба М. А. Шалин разделял взгляды Катукова на проведение крупномасштабных операций, связанных с прорывом обороны противника и вводом крупных танковых и механизированных сил. Пройдет совсем немного времени, и будет сформирована 1-я танковая армия, которой будет командовать М. Е. Катуков. Не случайно он порекомендует на должность начальника штаба армии Михаила Алексеевича Шалина. До конца войны они будут работать душа в душу…

Прошедшие бои — день вчерашний, и надо готовиться к новым. Фронтовая обстановка свидетельствовала о том, что корпусу вряд ли придется долго отдыхать. Надо было восстанавливать боеспособность соединений и частей до того уровня, с каким они вступили в бой в ноябрьские дни 1942 года. И хотя бригады пополнялись техникой и личным составом медленно, все же была надежда, что к началу нового наступления они будут во всеоружии.

Отличившиеся в боях части и подразделения 8-го мехкорпуса — 49-я танковая, 1-я и 3-я мехбригады и 6-й армейский ремонтно-восстановительный батальон — были представлены командованием к званию гвардейских, а 1-я гвардейская танковая бригада — к ордену Ленина.

19 января 1943 года Катуков и Никитин направили реляцию командованию Калининского фронта, в которой писали: «В боях с немецко-фашистскими захватчиками 1-я гвардейская танковая бригада имеет ряд серьезных успехов. Бои под Орлом, Скирмановская операция, самоотверженная борьба на подступах к Москве, прорыв Ламского оборонительного рубежа, успешные боевые действия на Брянском фронте, прорыв обороны противника и наступательные операции западнее Оденина поставили бригаду в ряды лучших соединений Красной Армии»[143].

И для самого Катукова бои на Дону и на Калининском фронте не прошли даром. В его личном деле записано: «…приобрел опыт ведения оборонительных боев большими силами танков на широком участке фронта».

В те же январские дни 1943 года его снова вызвал Верховный Главнокомандующий.

У-2 держал курс на Москву. Под крылом самолета, летевшего на небольшой высоте, простирались леса, заснеженные поля и болота. Летчик то и дело оборачивался назад, посматривая на своего пассажира — генерала-танкиста, одетого довольно необычно — полушубок, валенки, ватные брюки, солдатская шапка-ушанка. На подходе к Торжку У-2 неожиданно атаковал немецкий истребитель. Летчик маневрировал, бросая свой маленький фанерный самолет из стороны в сторону, затем, снизившись, пошел на такой высоте, что, казалось, можно задеть верхушки деревьев. Полет на малой высоте, в складках местности, помог оторваться от преследователя. До Москвы пришлось совершить две посадки: в Торжке для осмотра самолета, в Калинине для дозаправки. В Тушине Катуков сел в поджидавшую его машину и отправился в Кремль.

Михаил Ефимович шел на прием в том же обмундировании, в котором вылетел из корпуса. Он не знал, зачем его вызывает Верховный. Причин могло быть две: взбучка за какую-нибудь оплошность, им не замеченную, либо новое назначение. Оказалось все же — назначение.

В кабинете Сталина находились командующий бронетанковыми и механизированными войсками Я. Н. Федоренко и член Военного совета Н. М. Бирюков, командующий Северо-Западным фронтом С. К. Тимошенко и начальник штаба В. М. Злобин, а также начальник Главного политического управления Красной Армии А. С. Щербаков.

Эту встречу на высоком уровне Катуков описывает так: «Поздоровавшись, Верховный неожиданно спросил:

— Как, товарищ Катуков, справитесь, если мы вас поставим командовать танковой армией?

Я опешил, но молчать в его кабинете долго не полагалось. Поблагодарил за доверие и ответил, что надеюсь справиться.

— Вот, почитайте, — сказал Сталин и, взяв со стола два документа, протянул их мне.

Первый документ — Постановление Государственного Комитета Обороны от 4 января 1943 года. В нем говорилось о формировании 1-й танковой армии и о том, что меня назначают командовать ее войсками. Из второго я узнал, что мне присвоено звание генерал-лейтенанта танковых войск»[144].

Подробности формирования танковой армии стали известны позже. Из Кремля Федоренко привез Михаила Ефимовича в Главное управление бронетанковых и механизированных войск (так с декабря 1942 года стало именоваться Главное автобронетанковое управление), где они продолжили беседу. Армия и корпус — понятия несравнимые. Главную ударную силу 1-й танковой армии должны были составить 3-й механизированный и 6-й танковый корпуса, отдельная 100-я танковая бригада, четыре отдельных танковых полка, 6-я, 9-я воздушно-десантные и 11-я зенитно-артиллерийская дивизия, а также лыжно-стрелковые бригады, истребительно-противотанковые полки, другие инженерные и тыловые части и учреждения[145].

Опыт формирования крупных соединений у Катукова уже был немалый, но с армией — оперативным объединением иметь дело не приходилось. Тут нужны усилия не только его как командарма, но и многих людей.

Федоренко сообщил, что на формирование танковой армии отпущено всего полтора месяца, к 17 февраля 1943 года он должен доложить Верховному: танковая армия готова к боям!

Было ясно, что за такое короткое время — месяц-полтора — создать не полк, не бригаду, а целую армию будет не так просто, и Катуков усомнился в реальности обозначенных сроков, но Федоренко стоял на своем: за это время надо управиться. На этом настаивает Верховный!

Возражать было бесполезно.

Во исполнение постановления ГКО № 2791 Ставка Верховного Главнокомандования 30 января 1943 года издала директиву № 46021 о создании 1-й танковой армии на Северо-Западном фронте. В директиве говорилось:

Возвратившись из Москвы в Тагощу, Катуков сразу же взялся за дело. Перво-наперво предстояло сдать корпус новому командиру — генерал-майору С. М. Кривошеину. Семен Моисеевич — танкист опытный, воевал в Испании, на Халхин-Голе, до войны командовал механизированным корпусом. С августа 1941 года был начальником управления боевой подготовки автобронетанковых войск Красной Армии. Сомневаться в нем не приходилось: работу потянет.

Но Михаил Ефимович не знал другого комкора — А. Л. Гетмана. Об Андрее Лаврентьевиче слышал еще под Москвой, когда он командовал 112-й танковой дивизией. Хотелось верить, что все будет нормально. Так и получилось. Гетман оказался прекрасным танковым командиром, с академическим образованием. Ходили слухи, что по своей натуре был человеком резковатым, вспыльчивым, но отходчивым, главное — знал свое дело.

Сложен механизм управления армией, и, чтобы она выполняла свои задачи, важно этот механизм заставить действовать четко и слаженно — в подразделении, части, соединении. Порвись одно звено в общей цепи, нарушится все управление. Вот почему Катуков придавал первостепенное значение людям, с которыми предстояло работать. Он мог положиться на Никитина, Дынера, Попеля, комбригов, с которыми уже воевал, знал их слабые и сильные стороны. Однако в армию приходили новые люди (1-я танковая армия формировалась на базе 22-й общевойсковой армии), совершенно не знакомые со спецификой танковых войск. Переучиваться у них не было времени, а у некоторых не было и желания.

Не ладилось пока дело в штабе. Дронову и его помощникам с трудом давалась танковая наука. Начальник штаба и сам чувствовал свою некомпетентность. Исправить дело помог представитель Ставки Г. К. Жуков, приехавший на Северо-Западный фронт. По просьбе Катукова Георгий Константинович сделал перестановку: Шалина направил в 1-ю танковую армию, Дронова — в 22-ю общевойсковую. На должность начальника оперативного отдела был отозван из 3-го мехкорпуса М. Т. Никитин.

С приездом Шалина и Никитина закрутились винтики штабной машины, налаживались связи с частями, разрабатывались планы боевой и политической подготовки, в привычном ритме стали работать все армейские службы. Хотя организационных и хозяйственных дел было предостаточно, Катуков вздохнул свободно. Появилась уверенность: армия будет сформирована в срок.

Планы, однако, хороши тогда, когда подкрепляются делом. И первейшая задача у командарма состояла в том, чтобы собрать все соединения и части в одном месте. Таким местом стал небольшой городок в Калининской области Осташков. К нему с берегов Тагощи и других районов потянулись танковые и автомобильные колонны, обозы с военным имуществом, длинные цепи мотострелков, десантников и лыжников. Переход по зимнему бездорожью стал нелегким испытанием для 1-й танковой армии, казалось, сама природа испытывает людей на прочность, словно они держали экзамен на мужество и стойкость. «Ледовым» походом назвали в армии этот переход. Пожалуй, наибольшие трудности испытывали на себе ремонтные службы. Бездорожье сказывалось на состоянии колесного транспорта и танков. Ремонт приходилось делать на ходу.

Сутками не отдыхал заместитель командарма по технической части Павел Дынер, лишены были отдыха на период перехода и все его службы. В одном отчетном документе 1-й танковой армии есть такая запись: «В условиях морозов, при почти полном отсутствии запасных частей эта новая задача — ремонт танков и автомашин — казалась совершенно невыполнимой. Но русское упорство, сообразительность, правильная расстановка людей, широко развернутая политико-воспитательная работа сделали свое дело. Эти трудности армией были преодолены…»[147].

Но это еще не все испытания, выпавшие на долю армии при ее формировании и подготовке к боям. На новом месте она столкнулась с трудностями, о которых даже никто не подозревал: в районе Осташкова не оказалось ни продовольствия, ни горючего, ни боеприпасов, а до баз снабжения не менее 200–250 километров. Заснеженные дороги не позволяли автоколоннам пробиться к местам дислокации армейских частей. Вот и приходилось использовать танки в качестве тягачей.

Хозяйственные дела отнимали у командарма Катукова массу времени, но он все чаще стал появляться в штабе, где шла подготовка к наступательной операции. Ставка Верховного Главнокомандования планировала использовать 1-ю танковую армию для разгрома немцев под Ленинградом и полной ликвидации блокады. Она включалась в состав группы войск под командованием генерала М. С. Хозина.

Основные силы 1-й танковой армии во взаимодействии с 1-й ударной должны были продвигаться через Лугу к берегам Балтийского моря. Идея предстоящей операции захватила всех штабных работников. Они часами просиживали над картами, планами, схемами. Шалин и Никитин сделали необходимые расчеты, подготовили приказы. Большую помощь оказывал им заместитель командующего армией Е. В. Баранович. Ефим Викентьевич — опытный военачальник, участник трех войн, начинал с Русско-японской. Его советы и рекомендации при разработке планов наступления были конкретны, определенны, принимались всеми без возражений.

17 февраля 1943 года 1-я танковая армия вышла в исходный район. Уже два дня советские войска вели бои на Демянском выступе. После прорыва линии обороны противника 1-й ударной армией на рубеже Ритино — Корчиково — Холмы должна была вводиться в бой 1-я танковая. Развивая успех, одной группой войск предстояло захватить Струги Красные и Лугу, другой группой — Псков, а правофланговыми частями действовать совместно с 59-й армией по овладению Новгородом[148].

С тревогой ждал Катуков приказа о наступлении. Неожиданно после вьюг и морозов подули теплые ветры, по-весеннему засветило солнце, началось раннее таяние снегов. По полям и лугам потекли ручьи, еще день-другой — ни пройти, ни проехать. Надежд на похолодание никаких: метеослужба выдавала сводки с плюсовой температурой. Танки, пущенные для пробы, увязли в грязи едва ли не по самую башню. Стало ясно, что если наступление начнется, армия погубит всю свою технику.

Поняло это и командование Северо-Западного фронта и отдало директиву об отмене операции. Но сам факт сосредоточения танковых войск на Демянском выступе не остался не замеченным противником. Опасаясь окружения 16-й армии, германское командование отвело ее за реку Ловать. Демянский плацдарм, с которого немцы планировали начать наступление, был оставлен без боя.

23 февраля 1943 года пришел приказ Ставки: 1-ю танковую армию (без воздушно-десантных и лыжных частей) погрузить в эшелоны и направить на юг. Куда конкретно, никто не знал. Начальник штаба Шалин лишь высказал предположение, что Ставка, возможно, будет использовать армию под Белгородом или Харьковом: дела там складываются неважно, немцы снова захватили эти областные центры.

Во время короткой остановки в Москве Катуков и Попель побывали в Главном управлении бронетанковых и механизированных войск, но и Федоренко не внес ясности, куда направляются эшелоны, сославшись на то, что маршруты определяет Генштаб.

По Московской окружной дороге эшелоны повернули к Курску…

На станции Касторная эшелоны попали под бомбежку. Налет вражеской авиации доставил немало хлопот и неприятностей: на путях горели паровозы и вагоны, были разрушены станционные здания, нарушена связь, имелись человеческие жертвы. Только утром служба движения дала зеленый свет, и воинские эшелоны продолжили свой путь.

От Касторной до Курска — рукой подать, но эшелоны шли очень медленно. Перед Щиграми немецкая авиация разбомбила мост, пока его восстанавливали, изрядно пришлось постоять, хотя в работе принимали участие и технические службы танковой армии.

Вот и Курск. Город изранен войной и разрушен. На вокзале Катуков нашел представителей вспомогательного пункта управления Ставки Верховного Главнокомандования. Они привели его к генералу А. И. Антонову. Алексей Иннокентьевич обрадовался прибытию танковой армии, после короткого доклада командарма определил места расквартирования частей.

Войска армии шли к новому месту дислокации по непросохшим дорогам, но скорость движения была значительно выше, чем с Тагощи под Демянск в печальной памяти «ледового похода». К 25 марта они расположились вокруг небольшого городка Обояни. Штаб армии разместился в селе Успенов.

В ходе зимней кампании 1943 года советские войска глубоко вклинились во вражескую оборону, образовалась так называемая Курская дуга длиной 550 километров по фронту. Используя выгодное положение своих войск, немцы планировали сходящимися ударами по основанию выступа окружить и уничтожить войска Центрального и Воронежского фронтов, затем нанести удар по войскам Юго-Западного фронта. Эта операция получила кодовое название «Цитадель».

1-я танковая армия была вначале в резерве Ставки Верховного Главнокомандования, а в апреле 1943 года вошла в состав Воронежского фронта, которым командовал Н. Ф. Ватутин. До войны Николай Федорович закончил академию Генштаба, выдвинулся как крупный штабной работник, еще совсем недавно он был начальником оперативного управления и заместителем начальника Генштаба. На должность командующего фронтом его назначили в марте 1943 года.

На Курском выступе 1-я танковая армия была более однородной, чем на Северо-Западном фронте, она избавилась от «довесков» — воздушно-десантных войск и лыжных батальонов. В ее составе были в основном танковые и механизированные войска. Кроме танкового и механизированного корпусов в армейском подчинении находились четыре танковых полка, которые, как отмечал Катуков, никак не вписывалась в новую организационную структуру. Родилась мысль создать еще один полнокровный танковый корпус на основе 100-й отдельной танковой бригады и четырех танковых полков.

Задумка показалась интересной, и Катуков решил реализовать ее, обратившись в Военный совет Воронежского фронта. Там как раз находился представитель Ставки Г. К. Жуков. Георгий Константинович не возражал, но предложил согласовать этот вопрос с Верховным.

Связавшись со Сталиным, Михаил Ефимович доложил о своем предложении. С предложением согласился и Верховный Главнокомандующий. Вот как об этом разговоре писал Катуков:

Новый корпус был создан, ему присвоен номер 31-й. В его состав вошли три бригады — 100-я, 237-я и 242-я. Командиром корпуса стал полковник Д. Х. Черниенко, ранее командовавший 49-й танковой бригадой. Вскоре ему было присвоено звание генерал-майора. Во главе 49-й танковой бригады Катуков поставил хорошо известного в армии А. Ф. Бурду, которого тоже повысили в звании.

Таким образом, 1-я танковая армия вступала в сражение под Курском в составе трех корпусов, хотя 31-й танковый не успел получить из Ставки средства связи, средства усиления и транспорт.

С 19 апреля Катуков постоянно находился в разъездах — проходила проверка боеготовности частей и соединений. Командарм вмешивался буквально во все, вплоть даже до того, что проверял бортовые пайки танковых экипажей. Вот как вспоминает об этом участник Курской битвы лейтенант Г. С. Калиничук: «Это было весной 1943 года. Бригада (1-я гвардейская танковая) стояла на отдыхе в каком-то лесу. Вдруг по расположению (от экипажа к экипажу) пронесся слух: Катуков в бригаде, проверяет чистоту машин, оружие и прочее. Через некоторое время подходит он со „свитой“ к моей машине (танку Т-34). Мы стоим, вытянувшись в струнку. Спрашивает меня: что, мол, НЗ (неприкосновенный запас) не съели? Покажите! Я юркнул через люк водителя в машину, вытаскиваю вещмешок с НЗ. Показываю сухари, брикеты каши. Помню, каша была гречневая и пшенная.

Взяв в руки брикет, Катуков хмыкнул: „Кто придумал такой НЗ? Где солдат будет варить эту кашу? Посадить бы того интенданта на этот паек!..“

Тут же распорядился, чтобы НЗ поменяли и согласовали с ним. Мы сдали старые НЗ и получили новые — сухари, сухую колбасу, мясные консервы в банках…

Почему запомнилось? Да потому что не раз приходилось благодарить товарища Катукова за НЗ, иначе пришлось бы грызть сухую кашу»[150].

Есть ли необходимость что-либо добавить к этому? Думаю, нет.

Готовя армию к тяжелым испытаниям, Катуков, конечно, понимал, что успех в бою будет зависеть от каждого солдата и командира, от наличия техники, ее качества и количества, от умения управлять ею. Известно, что победа добывается не простым превосходством в технических средствах и живой силе, важно еще и то, как они будут расставлены на решающих участках столкновения с противником. Обязательно должно быть создано двойное, а если позволяет возможность, то и тройное превосходство. По Воронежскому фронту наши войска превосходили противника в пехоте в соотношении 1,2:1, по артиллерии 1,8:1. В танках превосходил противник. По фронту это превосходство выражалось цифрами 1,1:1, а перед 6-й гвардейской армией было более чем шестикратным[151].

В повседневных заботах по укреплению армии Катуков не упускал из виду противника, его усилия по подготовке к наступлению. Тут, конечно, свое слово могла сказать разведка. Начальник разведывательного отдела армии полковник А. М. Соболев постоянно докладывал командарму о том, что происходило в стане врага. Бои могли начаться в любой момент, поэтому армия находилась в постоянной готовности.

Армейская разведка держала связь с разведотделами Центрального и Воронежского фронтов, получая информацию о гитлеровских войсках на широком участке фронта Курской дуги. Стало известно, что в начале мая противник стал передвигать свои войска из районов Белгорода, Томаровки, Грайворона, Харькова ближе к фронту. Ставка предполагала, что немцы начнут наступление 10–12 мая на Курско-Орловском или Белгородско-Обоянском направлении. Не исключалось, что удар последует сразу в двух направлениях.

Немцы притихли, особой активности не проявляли. Пока не начались бои, армия училась воевать. Учились бойцы и командиры. Учеба велась как теоретическая, так и практическая. Наша разведка уже знала, что немцы на Курской дуге будут использовать новую авиационную технику — истребители «Фокке-Вульф-190», штурмовик «Хеншель-129» и пикирующий бомбардировщик Ю-87. Имелась информация и о новых немецких танках — «тиграх», «пантерах» и самоходных орудиях «фердинандах».

Гитлеровское командование готовилось брать реванш за поражение под Москвой и Сталинградом, поэтому здесь, на Курской дуге, особые надежды возлагало на новую технику, особенно на танк T-VI! Но наши специалисты все же нашли у «тигра» слабые места — машина неповоротлива, у нее плохая маневренность на поле боя. Кроме того, еще уязвимы борта, мотор, смотровые щели и даже дальнобойная пушка.

23 мая 1943 года по армии был издан приказ о подготовке личного состава частей и подразделений по борьбе с немецкими танками T-VI. В нем разъяснялось, что за уничтожение «тигра» в бою бойцы и командиры будут награждаться орденом Отечественной войны I степени, а за уничтожение двух танков будет присваиваться звание Героя Советского Союза[152].

Важной составной частью подготовительного периода стали командно-штабные учения, проходившие в бригадах, корпусах, в целом по армии. Жара изматывала людей, особенно тяжело приходилось танкистам. Накалялась броня, температура внутри машины поднималась и от работающего мотора, дышать нечем, а впереди — полоса препятствий с противотанковыми рвами, условными минными полями и прочими военными премудростями, которые предстояло преодолеть. Только к вечеру затихали учебные бои.

В конце июня немецкая авиация усилила разведывательные полеты над нашей территорией, фашистские летчики не рисковали далеко углубляться, действовали парами, а то и четверками, сбросив по десятку небольших бомб, удалялись. Проявление активности противника Катуков расценивал как попытку прощупать нашу оборону перед наступлением.

1-я танковая армия стояла во втором эшелоне после 6-й гвардейской, которой командовал генерал И. М. Чистяков. Войскам этих армий предстояло принять на себя первый удар немецкой военной машины. От их взаимодействия зависело многое. Катуков вместе с членом Военного совета Попелем отправился на КП к гвардейцам. Хотелось увязать некоторые вопросы, взаимодействия. Да и не только это. Под Москвой Иван Михайлович командовал бригадой морских пехотинцев, теперь командует армией. С тех пор прошло полтора года.

Чистяков обрадовался танкистам, рассказал о подготовке своей армии к предстоящим боям. Была достигнута договоренность о проведении совместных учений, на которых должны быть отработаны различные варианты контрударов и контратак.

Учения проходили в специально построенных учебных городках. Стрелковые подразделения занимали в окопах оборону, а когда появлялись танки, вступали с ними в бой. Под гусеницы летели учебные гранаты и бутылки с горючей смесью. Такая «обкатка» позволяла преодолевать танкобоязнь у бойцов, прививала навыки борьбы с вражескими танками. Танковые экипажи также приобретали ценный опыт, машины должны были пройти через искусственные препятствия, используя при этом различные подручные материалы — бревна, машины, при необходимости применять перекидные колейные мосты.

Немцы готовились наступать. Но армейская разведка установила, что они строили оборонительные рубежи, на Невском и Белгородском направлениях возводили фортификационные сооружения, прикрыв их системой противотанковых и минных полей и проволочных заграждений. Это говорило о том, что полной уверенности в победе у них не было. Бой вот-вот грянет. Из штаба фронта сообщили, что на нашу сторону перешел сапер из разведывательного отряда 168-й немецкой пехотной дивизии, словак по национальности. Он рассказал, что гитлеровское командование приказало сделать проходы в полосе заграждения, снять мины. Значит, противник готов открыть огонь.

За день до начала боев из штаба 6-й гвардейской армии возвратился начальник разведки Соболев. Он доложил о том, что перед 6-й гвардейской армией противник развернул в первой линии 2 пехотные и 1 танковую дивизии, во второй — 5 танковых дивизий. В общей сложности у немцев насчитывается около 1200 танков. Кроме того, восточнее и юго-восточнее Белгорода разведчики засекли еще 2 танковые дивизии. Но они находятся в полосе действия 7-й гвардейской армии генерала Шумилова.

«Вот он, Гейнц Гудериан, — подумал Катуков, вспоминая своего давнего противника, попавшего в опалу после Московского сражения, теперь возвращенного Гитлером на высокий пост генерального инспектора бронетанковых войск. — Этот стратег знает свое дело. Не случайно включает на флангах Курской дуги ударные группировки, состоящие в основном из танковых и моторизованных дивизий».

Никитин взял листок бумаги и тут же стал прикидывать: 1-я танковая армия имеет до 600 танков Т-34 и 120 машин Т-60 и Т-70. Всего 720. В полосе 6-й гвардейской армии находились 5-й и 10-й танковые корпуса, имеющие по 200 танков. Простой арифметический подсчет давал всего 1120 танков. Маловато!

Но командарм Катуков считал, что воевать надо не числом, а умением. На том всегда и стоял!

К 1943 году уже было ясно, что блицкриг не состоялся и продолжение войны будет губительно для Германии и ее народа. Но Гитлер не отказался от своей бредовой идеи разделаться с Советским Союзом и поставить его на колени. Обуреваемый жаждой реванша за прошлые поражения вермахта, он решил бросить на Восточный фронт дополнительные силы, сняв их с Западного фронта. Удара следовало ожидать весной и в начале лета 1943 года.

Вопрос о наступлении на Курской дуге решался в апреле. Сейчас, благодаря публикациям наших и зарубежных историков, можно проследить за тем, как развивались события в ставке Гитлера.

3 и 4 мая Гитлер провел два важных совещания, на которых присутствовали командующие группами армий «Юг» — фон Манштейн и «Центр» — фон Клюге, а также командующий 9-й армией Модель. Решался вопрос о наступлении.

В соответствии с планом начальника генерального штаба генерала Цейтлера немецкие войска должны были при помощи двойного флангового охвата разгромить наши войска под Курском, тем самым ослабить их наступательный порыв.

Сорок пять минут Гитлер убеждал присутствующих в том, что обстановка на Восточном фронте благоприятствует наступлению, что германская армия в состоянии выполнить поставленную перед ней задачу и захватить инициативу в свои руки. Он апеллировал к довольно важному аргументу — появлению в армии новых видов вооружений, в первую очередь танков «тигр» и «пантера», штурмовых орудий.

Гитлеру и Цейтлеру возражал Модель, и тоже не менее аргументированно. Он доказывал пагубность наступления под Курском. Располагая подробной информацией о подготовке Красной Армии к обороне (данные аэрофотосъемок), командующий 9-й армией говорил, что русские отвели главные силы танковых и механизированных соединений с выступающих вперед позиций и, в свою очередь, усилили артиллерию и противотанковые средства. В такой ситуации лучше следовать другой тактике, а еще лучше — отказаться от наступления вообще.

С Моделем был солидарен и командующий группой армии «Юг» Манштейн. Он заявил, что наступление могло быть успешным, если бы началось в апреле, теперь же время упущено.

После выступления Клюге дошла очередь до Гудериана. Вот что он сказал: «…наступление бесцельно, наши только что подтянутые на Восточный фронт свежие силы при наступлении по плану начальника генерального штаба будут снова разбиты, ибо мы наверняка понесем тяжелые потери в танках. Мы не в состоянии еще раз пополнить Восточный фронт свежими силами в течение 1943 года»[153].

И все-таки решение о наступлении было принято. Оно началось 5 июля 1943 года. Перед наступлением, как стало известно позже, немецким солдатам был зачитан приказ Гитлера, в котором говорилось:

5 июля Катуков получил приказ Военного совета Воронежского фронта: «К 24.00 5.07.43 г. два корпуса выдвинуть на второй оборонительный рубеж 6-й гвардейской армии и прочно занять оборону: 6-й танковый корпус — на рубеже Меловое, Раково, Шепелевка; 3-й механизированный корпус — на рубеже Алексеевка, Яковлево; 31-й танковый корпус — расположить в обороне на рубеже Студенок, совхоз „Сталинский“, Владимировка, Орловка.

Штаб армии — Зоринские Дворы.

Задача:

1. Ни при каких обстоятельствах не допустить прорыва противника в направлении Обоянь. Быть в готовности с рассветом 6.07.43 г. перейти в контрнаступление в общем направлении на Томаровку.

2. Танки в обороне закопать и тщательно замаскировать.

3. Потребовать от войск максимального напряжения для выполнения поставленной боевой задачи…»[155]

Прочитав приказ, Катуков не поверил своим глазам. Разве можно говорить о контрнаступлении на второй день битвы? Противник накопил огромные силы, у него численное превосходство в танках, причем «тигры» из своих 88-миллиметровых пушек могут поражать наши танки с расстояния в два километра, в то время как «тридцатьчетверкам» сподручнее наносить удар из засад, бить по бортам с 400–500 метров, но только не в лоб.

Своей обеспокоенностью командарм поделился с членом Военного совета Попелем. Николай Кириллович только развел руками. Приказы, мол, надо выполнять. Комиссар есть комиссар!

И все же свои соображения командир высказал командованию фронта. Учитывая мнение Ватутина, с которым все же удалось переговорить, прежде чем отдать приказ о передислокации войск, Катуков решил поставить в первом эшелоне 6-й танковый и 3-й механизированный корпуса, во втором — 31-й танковый.

На первый взгляд, казалось бы, целесообразнее поставить в первом эшелоне два танковых корпуса, они посильнее, чем танковый и механизированный. Однако командарму пришлось исходить из того, что 31-й танковый корпус полностью сформировать не удалось, по огневой мощи он уступал полнокровным корпусам. Кроме того, еще раньше в помощь соединениям 6-й гвардейской армии было выделено из состава 3-го механизированного корпуса две танковые бригады, гаубичный и артиллерийский полки, два гвардейских минометных полка. Они уже были втянуты в бой. О том, чтобы отозвать их обратно, не могло быть и речи.

После войны некоторые танковые начальники, в том числе и П. А. Ротмистров, ставили в вину Катукову то, что он на Курском выступе неудачно построил 1-ю танковую армию. Вместо обоих (6-го и 31-го) танковых корпусов поставил в первом эшелоне 6-й танковый и 3-й механизированный корпуса.

«Не следовало ставить мехкорпус в первом эшелоне, — писал Павел Алексеевич. — Полностью подготовленный, укомплектованный личным составом и техникой, он все же уступал танковому корпусу по количеству боевых машин, а также в маневренности и силе удара.

3-й механизированный корпус имел пять бригад, в том числе одну танковую; если бы наступал во втором эшелоне, мог бы под прикрытием танковых корпусов развернуться на выгодном рубеже и успешно отражать танковые атаки противника, а с подходом резервных соединений фронта — окончательно остановить врага»[156].

Как бы ни складывались обстоятельства, противник вскоре столкнулся с непреодолимой преградой — корпусами 1-й танковой армии, стеной стоявшими на его пути.

К ночи все соединения, пройдя 35–40 километров, заняли исходное положение с готовностью наступать: 6-й танковый корпус — на Меловое, Васильевку, Дмитриевку, Раково, Красный Починок, Казацкое; 3-й механизированный корпус с рубежа обороны Шепелевка, Луханино, Сырцово, Яковлево делал все возможное, чтобы не допустить противника, его прорыва на Обоянь; 31-й танковый корпус — на Ивню, Меловое, Дмитриевку, Круглик, Раково, Бутово, Томаровку, Яковлево, далее вдоль шоссе на Белгород[157].

К этому времени противник продвинулся на отдельных участках на 4–5 километров, потеснив части 6-й гвардейской армии. Удерживать свои позиции командарму Чистякову становилось с каждым часом все труднее. Особенно трудно стало после того, как командующий 4-й немецкой танковой армией Готт ввел в бой свой резерв — два танковых корпуса — 48-й и танковый СС, намереваясь захватить переправы на реке Псел в районе Обояни и севернее Кочетовки[158].

Катуков и Никитин перебрались на новый командный пункт, расположенный в роще рядом с селом Зоринские Дворы. Связь с частями и соединениями уже действовала, и командарм решил связаться с 6-м танковым корпусом. Комкор Гетман в это время укреплял свою оборону, закапывал в землю технику и маскировал позиции. Об этом он и докладывал спокойным голосом, будучи уверенным, что в ближайшие дни ему не придется наступать.

Это и взорвало Катукова: всем командирам предписывалось наступать, а командир 6-го корпуса, видите ли, строит оборону.

Андрей Лаврентьевич Гетман раньше других понял, что, прежде чем наступать, придется посидеть в обороне и выбивать танки противника. Его точку зрения разделяли и другие командиры корпусов — Кривошеин и Черниенко.

Впоследствии о разговоре с командармом Гетман написал так:

Утром 6 июля на КП к танкистам прибыл командующий 6-й гвардейской армией И. М. Чистяков. Он был мрачен, озабочен тем, что немцы потеснили его дивизии, и не хотел с этим смириться. Успокаивая его, Катуков предложил план совместных действий, заключавшийся в том, что 1-я танковая армия будет поддерживать соседа всей огневой мощью. Только так можно выстоять и выдержать бешеный напор германских войск.

В 10 часов утра немцы возобновили наступление. Еще в долинах стоял туман, а тишину уже рвали тысячи моторов на земле и в воздухе. В журналах боевых действий бригад и корпусов зафиксировано развитие событий на Курской дуге с точностью до часа. К примеру, мы можем сказать, что произошло в районе поселка Яковлево в 13.30. Именно в это время два батальона немцев, поддержанные 20 танками, ворвались в Яковлево, затем ударили в стык 3-го мехкорпуса Кривошеина и 5-го танкового корпуса Кравченко. Вскоре на этом участке появилось до 200 вражеских танков, создавших угрозу прорыва фронта на левом фланге армии.

Такого огромного количества танков на одном участке немецкое командование еще не бросало. Катуков пытался представить себе на минуту, как «тигры» и «пантеры» врываются на наши позиции, утюжат окопы, разбивают опорные пункты, сеют панику среди бойцов. По радио Катуков связался с комкором Кривошеиным и отдал распоряжение одним батальоном 49-й танковой бригады поддержать комбрига Горелова, а дивизионом «катюш» — комбрига Иванова, выбить немцев из поселка Яковлево, тем самым обеспечить прочность левого фланга армии.

Был отдан также приказ командиру 31-го танкового корпуса Черниенко выдвинуть 100-ю танковую бригаду в район села Михайловка, чтобы ликвидировать прорыв противника на стыке 3-го механизированного и 5-го гвардейского танкового корпусов.

С передовой, где шли тяжелые танковые бои, стали поступать сведения о больших потерях людей и техники. Катуков понимал, что потерь в такой грандиозной битве не избежать, но свести их к минимуму — его прямая обязанность. Задача у армии была одна — наступать. Однако уже тогда, после детального ознакомления с фронтовой обстановкой, стало ясно, что придется сначала посидеть в обороне, а уж потом наступать. К этому и надо готовить войска.

А как быть с приказом о наступлении? Двух мнений быть не могло. Михаил Ефимович срочно связался со штабом фронта и пытался добиться отмены приказа о наступлении. Но ни Ватутин, ни начальник штаба Иванов, по существу, на его предложение ничего не ответили: военный маховик был запущен и от них мало что зависело.

И все-таки реакция была, хотя и запоздалая. После первых столкновений с противником на КП раздался телефонный звонок. Начальник отдела связи майор Захаров, приглашая к аппарату командарма, сказал, что на проводе Москва, сам Верховный Главнокомандующий…

Катуков вспоминал:

Разговор со Сталиным не унял в душе тревогу за судьбу армии, ее людей и технику, но когда позвонил Ватутин и сказал, что контрудар отменяется, Михаил Ефимович почувствовал огромное облегчение. Видимо, его беседа с Верховным Главнокомандующим как-то повлияла на решение командующего фронтом.

На КП армии остались Никитин и заместитель Катукова Баранович, а броневик командарма уже пылил по бездорожью в 3-й мехкорпус, отбивавший с утра яростные атаки врага в районе Яковлева и на Обоянском шоссе. На узком участке фронта немцы бросали от 150 до 200 танков. Завязывалась танковая дуэль, в воздухе носились десятки самолетов — немецких и наших. Пыль, поднятая разрывами снарядов и бомб, дым горевших танков и автомашин застилал солнце, словно тучи в грозовой день.

Катуков с трудом пробрался на КП Кривошеина, расположенный всего в четырех километрах от линии фронта. Но и тут рвались снаряды. Комкор Семен Моисеевич Кривошеин доложил, что немцы пробивают брешь от Луханина до Яковлева. Там их сдерживает комбриг Липатенков, выбивает танки противника. Сколько он продержится, сказать трудно.

Бой усиливался. В атаку пошел второй эшелон «тигров» и «пантер». Дело принимало скверный характер. С НП 3-го мехкорпуса Катуков связался с командованием 2-й воздушной армии и вызвал «илы». Самолеты отсекли немецкие танки, в воздухе закрутилась настоящая карусель.

Гитлеровцы с тупым упорством рвались также и в расположение бригады Бабаджаняна. Однако их встретил огонь 461-го артиллерийского дивизиона капитана В. А. Мироненко. Восемь танков подбили батарейцы, а противник продолжал напирать. Вышли из строя расчеты, капитан сам стал у орудия и вел бой до последнего снаряда[161].

В этот день беспримерный подвиг совершил командир пулеметного взвода 1-й мотострелковой бригады старший сержант И. Т. Зинченко. 20 танков шли на позиции пулеметчиков, но они не дрогнули. Из окопов раздавались выстрелы из противотанковых ружей, «тигров» и «пантер» забрасывали гранатами. Тяжелораненый сержант бросился со связкой гранат под фашистский танк. От взрыва машина остановилась и запылала. Зинченко погиб. За этот подвиг Указом Президиума Верховного Совета СССР ему было присвоено звание Героя Советского Союза[162].

К вечеру в штабе армии стало известно и о подвиге командира танкового взвода лейтенанта Вольдемара Шаландина из роты Владимира Бочковского. Рота отражала натиск 30 вражеских танков. Потеряв 9 машин, гитлеровцы откатились назад, но появились самолеты. Они коршунами набросились на оставшиеся в строю «тридцатьчетверки». Прикрывая своих товарищей, Шаландин ринулся в последнюю схватку с врагом. Члены экипажа — заряжающий сержант П. Е. Зеленин, механик-водитель старший сержант В. Г. Кустов, радист-пулеметчик старший сержант В. Ф. Лекомцев — получили ранения. От прямого попадания повреждена пушка, стало трудно вести огонь. Командир принимает решение идти на таран «тигра».

О подвиге Вольдемара Шаландина, считал Катуков, должна знать вся армия. Он приказал начальнику политотдела полковнику А. Г. Журавлеву, чтобы армейская газета рассказала об этом бое.

8 июля 1943 года газета «На разгром врага» писала: «Фашистские танки с ходу открыли огонь. Хваленые „тигры“ первыми кинулись на гвардейцев. И два из них вскоре же остановились, пораженные меткими снарядами. Не выдержала „тигровая“ шкура. Лопнула. Достали молодые гвардейцы Шаландина огнем своим до поганых фрицев и разнесли их в клочья. Такая же участь постигла еще один немецкий танк. Остальные поспешно поворотили обратно. Потом снова кинулись и снова бежали.

Выстоял экипаж Шаландина, не пропустил врага. Из горящей машины разил он немцев. Пал смертью храбрых. Но удержал рубеж…»

Читая донесения, Катуков не мог не восхищаться стойкостью и мужеством бойцов и командиров, выдержавших бешеный натиск танков врага, авиационные и артиллерийские удары. С каким упорством дрались бригады Бабаджаняна, Горелова, Бурды! Разве перечислить все части? Не дрогнули гвардейцы 1-й танковой бригады и 51-й стрелковой дивизии, когда в районе Яковлева на них пошла дивизия СС «Адольф Гитлер». Основной удар принял на себя батальон гвардии майора С. И. Вовченко. Имея всего 10 машин, он вступил в бой с 70 танками противника[163].

Что бы там ни говорили, а день выдался тяжелый, но армия выстояла, удержала свои рубежи. Трудно пришлось командирам корпусов — Черниенко, Кривошеину. Корпус Гетмана отбил 12 атак, но не позволил немцам форсировать реку Пену. А ведь гитлеровское командование рассчитывало 5 июля занять Обоянь, а на следующий день — Курск.

В 21.00 Катуков, Шалин и Попель подписали донесение командующему фронтом, в котором раскрывали сложившуюся ситуацию в полосе армии, докладывали о прорыве немецких танков в районе Яковлева и Луханина[164].

Итоги прошедшего дня никого не радовали, но и противнику нечем утешить себя. Территория, которую захватил Готт, усеяна его техникой — «тиграми», «пантерами» и «фердинандами». Но генерал производит перегруппировку своих сил. Значит, завтра продолжит наступление.

Штабы армии работали всю ночь. Не до сна командирам, и у бойцов выдался короткий отдых. К Шалину на стол одно за другим ложатся донесения из бригад и корпусов. Командиры докладывают о потерях. Армия уже потеряла 37 танков, но противник лишился 140 танков и штурмовых орудий[165].

Не добившись особых успехов ударом в лоб, Манштейн и Готт не отказались от мысли пробиться дальше у Обояни и Яковлева, но 7 июля попытались несколько изменить свою тактику и ударить по флангам 1-й танковой армии. Генерал Гетман сообщил, что перед его корпусом остался лишь минометный полк, а танки немцы начали стягивать в район Луханино, Дуброва, Яковлево, что означало, что основной удар теперь придется принять корпусу Кривошеина.

Среди ночи позвонил командующий фронтом Ватутин, поинтересовался положением армии. Катуков доложил: армия держится! Части цепляются за каждую высоту, перекресток дорог, населенный пункт. Тактикой жесткой и маневренной обороны она не дает противнику сосредоточить силы в одном месте.

Сколько еще продержится армия, никто не знал. Правда, по мере ожесточения боев Ватутин ее постоянно усиливал, передавал в оперативное подчинение новые стрелковые дивизии, танковые корпуса, артиллерийские части. И на этот раз после прорыва немецких войск в районе Тетеревино усилил 31-й танковый корпус Черниенко 29-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригадой из резерва фронта, но приказал ликвидировать прорыв.

Утром в штабе появился полковник Соболев с последней разведывательной информацией, собранной по всей линии обороны. Он доложил: немецкое командование производит перегруппировку своих сил, из-под Белгорода перебрасывает танки. Пополняется все тот же 46-й танковый корпус, который последние два дня штурмует наши позиции. Катуков, склонившись над картой, делает на ней свои пометки, рядом стоит Шалин и уточняет возможные удары, которые в скором времени предпримет противник. Синие стрелы опять сходятся на Обояни. Значит, снова туговато придется корпусам Кривошеина и Черниенко. Шалин связывается с этими корпусами. Командиры бодрствуют, готовятся к отражению атаки.

С рассветом начался новый затяжной бой. Он стал самым трудным и кровопролитным. Гитлеровское командование бросило на узком участке фронта весь 48-й танковый корпус и моторизованную дивизию «Великая Германия». Удар, как и предполагалось, наносился в том же направлении — на Обоянь.

По всему фронту гремела канонада. Немецкая авиация — до 80 самолетов — начала бомбить боевые порядки 3-го механизированного корпуса у села Сырцово. Не успела осесть на землю пыль, как из лесного урочища Волчий Лог стали выползать танки. Гитлеровцы рассчитывали на то, что авиация сделала свое дело, осталось только добить зарывшиеся в землю советские войска — и путь на север будет свободен. По строго заведенному порядку впереди шли «тигры», затем штурмовые орудия, «пантеры» и танки других систем. Но едва они приблизились к переднему краю нашей обороны, как начали бить противотанковые ружья, гаубицы, противотанковые пушки, откуда-то из-за леса плеснул залп гвардейских минометов.

3-й мехкорпус яростно оборонялся, отбив первую атаку, готовился отразить вторую. «Стоишь?» — запрашивал Кривошеина командарм. «Что нам сделается, — шутил комкор. — Только больно жарко, как в бане».

В середине дня немцы предприняли пятую атаку, потеснив к северу 3-й механизированный и 31-й танковый корпуса. Спасти положение могли только свежие силы. Катуков направляет Кривошеину и Черниенко 192-ю танковую бригаду, прибывшую из 38-й армии, 122-й и 1244-й истребительно-противотанковые полки, 108-й и 139-й батальоны противотанковых ружей, а также 112-ю танковую бригаду полковника М. Т. Леонова, находившуюся в это время во втором эшелоне 6-го танкового корпуса генерала Гетмана[166].

Только к концу дня противник был остановлен на рубеже Луханино, Сырцово, Красная Дубрава, Грезное. Но еще по-прежнему вызывало беспокойство командарма положение на стыке 31-го и 5-го танковых корпусов в районе Тетеревино. Выбить немцев со второй полосы обороны не удалось: корпус Черниенко долго топтался на реке Солотинке. Там были разрушены все переправы, к тому же пришлось отражать атаки танковой дивизии СС «Рейх». Позже комкор доложил, что закрепился на рубеже Большие Маячки — Грезное.

1-я танковая армия выстояла и на третий день наступления гитлеровцев. К вечеру было перехвачено донесение немецкой авиаразведки: «Русские не отступают. Они стоят на том же рубеже. Наши танки остановились. Они горят»[167].

Это маленькое донесение, которое положил на стол командарма начальник разведотдела Соболев, было приятней всех других сообщений. Михаил Ефимович повертел листок в руках и с чувством удовлетворения заметил Шалину и Никитину о том, что он знал и верил: армия выдержит чудовищный натиск гитлеровской машины. Стало быть, не видать Курска ни Готту, ни Манштейну, ни Гудериану!

Фронт в эти дни гнулся, но не ломался. Только на участке 3-го механизированного корпуса гитлеровцы наступали пятью пехотными полками при поддержке 400 танков, 56 из них — «тигры». Девять атак отбито. Корпус потерял до 700 бойцов и офицеров и 78 танков. Но на поле боя полегло немало немцев. Они лишились 14 «тигров», 56 средних и 33 малых танков, 5 бронетранспортеров, до 1000 человек пехоты[168].

Из частей и соединений стали поступать донесения о результатах боев. Комбриг Бабаджанян, передав нужную информацию в штаб армии, не удержался, чтобы не сказать о том, как дралась его бригада, как мотострелки утерли нос командиру 48-го танкового корпуса Кнобельсдорфу. Неунывающий Армо!

После подведения итогов боевого дня и отправки донесения в штаб фронта Катуков выехал в части. С начала войны он взял себе за правило бывать среди бойцов, чтобы не по донесениям командиров судить об их настроении и боевом духе, а видеть все на месте своими глазами.

Сурова и буднична жизнь на передовой. Бой закончился — жди, когда наступит новый. Над курскими полями стала опускаться ночь, а спать некогда. Танковые и артиллерийские подразделения, минометчики и стрелки проверяют оружие, пополняются боезапасом, ремонтируют машины. Делается все без суеты, размеренно и деловито.

В архивных документах 1-й танковой армии сохранилась небольшая фронтовая зарисовка: «Только к вечеру бои затихли. Косые лучи солнца не в состоянии были пробить плотную завесу пыли и дыма. Небо выглядело черным. Танкисты, пехотинцы и артиллеристы, оглохшие от грома боя, с удивлением прислушивались к наступившей тишине, недоверчиво, инстинктивно поднимались из окопов, вылезали из танков, щелей, внимательно оглядывались.

Прошел слух: в балке появилась кухня. Зазвенели котелки, фляжки, появились команды по эвакуации раненых. Началась подвозка ГСМ, патронов, снарядов. Спрос на снаряды у танкистов только на подкалиберные (болванки). Толстую броню „тигра“ и тем более „фердинанда“ осколочный снаряд не пробивает. Все просили болванки, но их было мало, по 5 подкалиберных на танк»[169].

Выслушав короткие доклады комбригов, командиров полков, их просьбы и предложения., командарм возвращался в штаб, чтобы к утру, к началу нового боя отдать соответствующие распоряжения.

До начала нашего наступления штаб армии располагался в лесу в 18 километрах от Обояни. Рядом — село Вознесеновка. «Землянки, шалаши, палатки и несколько наскоро построенных домиков были плотно прикрыты от воздушного наблюдения противника раскидистыми дубами и березами. Десятки телефонных проводов, около десятка радиостанций постоянно связывали штаб армии с корпусами, дивизиями и армейскими частями. Тут правит Шалин»[170] — так описывает фронтовой корреспондент штабное хозяйство танковой армии.

В штабе горит свет, на столе у Шалина карты, схемы построения войск, различные документы. Рядом с начальником штаба Никитин разбирает оперативные сводки, тонко отточенным карандашом заполняет журналы, планы, ведомости. Катуков предлагает им перед началом немецкого наступления хотя бы немного отдохнуть. Но раздается телефонный звонок. Начальник штаба фронта С. Д. Иванов информирует командарма о том, что задача армии — по-прежнему держать оборону на Обоянском направлении. Прорыв немцев в районе Тетеревино будут ликвидировать 2-й и 10-й танковые корпуса и часть сил 40-й армии.

Утром 8 июля гитлеровские войска пошли в наступление. С КП Катуков следил за развитием боя. Комбриги докладывали с мест, что авиация бомбит боевые порядки. Следовало ожидать, что минут через 20–30 появятся танки. Наступают они, как правило, тремя эшелонами. Натолкнувшись на сильный заградительный огонь, отходят назад, в дело вступают авиация и артиллерия.

Тактику немцев Михаил Ефимович хорошо изучил за эти дни. Он обратил внимание на то, что бомбардировочная авиация очень быстро появляется там, где танки натыкаются на непреодолимые препятствия наших опорных пунктов, на организованный огонь противотанковых батарей. Оставалось предположить: представители авиационных частей с радиостанциями находятся недалеко за боевыми порядками танков или непосредственно в боевых порядках, откуда вызывают самолеты с аэродромов.

Своей догадкой Михаил Ефимович поделился с Никитиным, находившимся постоянно на КП в самые ответственные минуты боя. Матвей Тимофеевич не мог с ним не согласиться: только прямой связью (поле боя — аэродром) можно объяснить незамедлительное появление немецкой авиации в воздухе.

Следовало признать, что немецкое командование довольно рационально использовало свою авиацию: самолеты всегда находились недалеко от линии фронта. У нас была другая практика: командующий армией должен связываться со штабом воздушной армии, давать заявку, запрашивать столько-то самолетов. Но пока там ее рассмотрят, отреагируют, отдадут приказ летчикам, проходит время, бой, глядишь, уже подходит к концу. Запоздалое появление авиации, безусловно, сказывалось на ходе боевой операции.

Впоследствии Катуков настоял на том, чтобы командование фронта предоставило ему право самому решать вопросы использования авиации, связываясь прямо с аэродромами.

Основные события 6 и 7 июля развернулись в полосе 6-го танкового корпуса, куда противник после артиллерийской и авиационной подготовки бросил крупные танковые силы. Начались тяжелейшие бои в районе сел Сырцово и Верхопенье. Немцы здесь атаковали группами танков по 30–60 машин, пытаясь прорваться в северо-западном направлении. Но их сдерживали бригады полковников М. В. Моргунова и М. Т. Леонова. Обороне Верхопенья Военный совет Воронежского фронта придавал особое значение. В отданном в этот день боевом распоряжении танковым корпусам (2-му, 5-му и 10-му) говорилось:

В кровопролитных боях 112-я танковая бригада Леонова и 200-я танковая бригада Моргунова потеряли до 40 процентов материальной части, но стояли насмерть. Сначала Леонов, потом Моргунов донесли, что положение на участках обороны становится угрожающим. Немцы могут прорваться в наш тыл. Катуков сразу же выдвинул 22-ю танковую бригаду полковника Веденичева ближе к реке Пена, уплотнив таким образом боевые порядки корпуса Андрея Гетмана.

Уже несколько дней 1-я танковая армия сражалась в одноэшелонном построении. Катуков и Шалин ставили вопрос перед командованием фронта о создании второго эшелона. Это, несомненно, укрепило бы оборонительные рубежи. Но только когда бои достигли критической точки (9 и 10 июля), Ватутин усилил армию 10-м танковым корпусом, 309-й стрелковой дивизией, 14-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригадой, несколькими истребительно-противотанковыми полками и другими частями[172].

План «Цитадель» явно проваливался, однако гитлеровское командование продолжало упорствовать, бросая в огненную мясорубку уже достаточно потрепанные дивизии и корпуса. 7 июля 1943 года гитлеровский министр пропаганды Геббельс заявил, что в районе Белгорода и южнее Орла вчера потерпели неудачу сильные атаки большевиков, предпринятые ими с ранее приготовленными для этой цели крупными соединениями, в результате немецкая армия перешла в наступление, глубоко вклинилась в оборону русских[173].

Ни днем, ни ночью не затихали боевые действия в районе поселков Сырцово, Верхопенье, Яковлево, Ивня. Здесь наши танкисты действительно бились не на жизнь, а на смерть. Кроме танков противник бросал здесь в бой крупные силы авиации. Группы самолетов по 25–30 машин постоянно бомбили боевые порядки танковой армии.

Большую роль в отражении налетов гитлеровской авиации сыграла 6-я зенитная дивизия РГК под командованием полковника И. Г. Каменского. По приказу Ставки три ее полка 5 июля стали на защиту воздушного пространства армии. За несколько дней боев зенитчики сбили десятки самолетов противника, не дав им сбросить смертоносный груз на наши позиции.

К исходу дня 8 июля немцы вышли на рубеж Шепелевка — Верхопенье — Кочетовка, вплотную приблизились к позициям 1063-го зенитного полка, которым командовал подполковник Гузенко. В самый разгар боя на позициях полка появился бронетранспортер командарма. Катуков отдал приказ немедленно переместить батареи на новое место: над передним краем висело до 50 вражеских бомбардировщиков.

Пока дивизионы занимали новые позиции, их прикрывала батарея старшего лейтенанта Луконина. Вражеские пикировщики коршунами набрасывались на батарею то справа, то слева. Погиб расчет младшего сержанта Жукова, тяжело ранен командир огневого взвода Скурихин. Но батарея продолжала сражаться, зенитчики подбили два самолета противника, которые один за другим камнем рухнули на землю. Падали скошенные осколками люди, только расчет бойца Черникова вел интенсивный огонь по вражеским самолетам.

В это время из-за горизонта появилась новая волна вражеских бомбардировщиков, перестраивавшаяся на ходу для бомбометания. Все, кто находился рядом с бронетранспортером командарма, затаив дыхание, смотрели, как на расчет Черникова сыпались бомбы. В воздухе не видно было ни одного нашего истребителя. Катуков приказал радисту немедленно связаться с командующим 2-й воздушной армией генералом С. А. Красовским, чтобы вызвать истребители. Пока налаживалась связь с орудийным расчетом, все было кончено: его накрыло взрывной волной.

С тяжестью на душе покидал командарм позиции зенитчиков. Подозвав командира полка Гузенко, он попросил представить ему списки командиров и бойцов, отличившихся в этом бою, для награждения. Многих посмертно.

О боях 6-й зенитной дивизии РГК не раз писали фронтовые газеты, отмечая героические подвиги защитников воздушного пространства. На батарее Луконина был выпущен «Боевой листок», в котором говорилось: «Расчет орудия Черникова прикрывал перемещение батареи на новую огневую позицию. Расчет был замечен командармом генерал-лейтенантом Катуковым. Наблюдение генерала за работой воодушевило расчет»[174].

Подвиги… Подвиги… Сколько их было совершено во время Курской битвы — счесть невозможно. С гордостью в армии назывались имена комбригов В. М. Горелова, И. И. Яковлева, Ф. И. Липатенкова, М. Т. Леонова, командиров рот В. А. Бочковского, М. К. Замулы и многих других. Как не назвать было имя комбрига Александра Бурды. Только за один день его бригада подбила 65 вражеских танков. О подвиге танкистов 49-й бригады и о самом комбриге писал тогда журнал «Крокодил»:

Самоотверженным трудом танкистов, пехотинцев, летчиков, зенитчиков, представителей других родов войск ковалась победа под Курском. Это они, скромные труженики войны, продолжали сдерживать немецкие бронированные клинья и в последующие дни напряженных боев. Теперь уже с юга враг рвался к Обояни, создав довольно высокую плотность танков (от 50 до 100 единиц на километр фронта). И все напрасно. Не имела успеха и оперативная группа «Кемпф» на Корочанском направлении в полосе 7-й армии. Враг метался по фронту, отыскивая слабые места в обороне 1-й танковой армии. Но делал это уже в состоянии агонии.

Стало ясно, что немцы выдыхаются, резервы у них израсходованы, а взять неоткуда, разве только что перебрасывать с Западного фронта. На допросах пленные гитлеровские вояки говорили, что наступательный дух армии сломлен, солдаты и офицеры сомневаются в том, что им удастся добиться победы под Курском. Конечно, враг еще будет огрызаться, переформировывать свои войска, чтобы продолжить наступление. Только сделать он уже ничего не может.

Как выяснилось позже, немецкое командование, убедившись в том, что пробить оборону 1-й танковой армии вряд ли удастся, решило обойти ее и, перегруппировав свои войска, ударить с востока через Прохоровку на Курск.

Однако этот план был своевременно разгадан советским командованием, и к местам сражений уже стягивались подкрепления из резервов Степного фронта. 7 июля начала выдвигаться из района Россошь, Березовая, Острогожск 5-я гвардейская танковая армия генерала П. А. Ротмистрова, ее передовые отряды через два дня подошли к реке Псел. В район Прохоровки была направлена также 5-я гвардейская армия генерала А. С. Жадова.

Командующий фронтом Ватутин не ставил перед Катуковым больших задач на ближайшее время, ему надо было сковать войска противника на Обоянском направлении, лишить германское командование возможности свободно маневрировать своими резервами, способствовать успеху армий Ротмистрова и Жадова под Прохоровкой. Обсудив со своими помощниками поставленную задачу, Михаил Ефимович решил двумя корпусами — 5-м гвардейским генерала А. Г. Кравченко и 10-м генерала З. Г. Буркова — нанести контрудар совместно с частью сил 6-й гвардейской армии в восточном направлении на Яковлево и во взаимодействии с 5-й гвардейской танковой армией, наступавшей из района Прохоровки, окружить и разгромить 4-ю танковую армию генерала Готта[176].

События на фронте разворачивались в сложной обстановке. Германские войска нанесли удар по 69-й армии генерала В. Д. Крюченкина и захватили Ржавец, Рындинку, Выползовку, создав тем самым угрозу левому флангу 5-й гвардейской танковой армии. Для парирования этого удара Ротмистров вынужден был бросить свой резерв, состоящий из нескольких артиллерийских и танковых полков под командованием генерала К. Т. Труфанова, в полосу 69-й армии[177].

12 июля под Прохоровкой разыгралось встречное сражение, в котором с обеих сторон принимало участие 1200 танков. Такого еще не знала история войн. Размах его был поистине грандиозен. Только за один день боев войска вермахта потеряли до 400 танков.

Успеху Прохоровского сражения содействовали и войска Катукова. В 10 часов 12 июля танковые корпуса Кравченко и Буркова пошли в наступление, но были встречены мощным заградительным огнем. Продвижение шло медленно. Гитлеровское командование бросило против них доукомплектованную мотодивизию «Великая Германия», большое количество бомбардировочной авиации.

Вскоре командир 5-го танкового корпуса Кравченко доложил о том, что продвигаться дальше нет никакой возможности: немцы ведут интенсивный артиллерийский и минометный огонь, бомбят его боевые порядки. Практически к этому времени задача, поставленная Ватутиным перед 1-й танковой армией, была выполнена. С Обоянского направления враг не снял ни одного полка.

Катуков отдал приказ остановиться, закрепиться на занятых рубежах, незначительными контратаками создавать видимость у противника поиска слабых мест в его обороне. Но у сел Сырцово и Верхопенье решено было всерьез прощупать силы немцев. Командарм связался с 6-м танковым корпусом Гетмана и приказал ему к 5 часам утра сосредоточить свои войска в урочищах Толстое и Плотовое, чтобы атаковать противника в направлении Раково, Сырцово и Верхопенье[178].

Но наступление не состоялось. Разведка донесла, что в этом районе немцы сосредоточили большое количество танков и артиллерии, собираются встретить наши войска мощным контрударом. Катуков задумался: стоит ли ограниченными силами затевать наступление? В его успехе сомневались Баранович и Шалин. Тогда принимается новое решение. Вдогонку за первым приказом пошел второй — воздержаться от атаки и перейти к обороне в районе сосредоточения.

В наступление перешли немцы. Рано утром около 70 танков в сопровождении пехоты вышли из села Красный Узлив и ударили между урочищем Силино и Плотовое. Разгорелся тяжелый танковый бой.

Генерал А. Л. Гетман вспоминал: «…гитлеровцы, атаковавшие нас с 14 июля, встретили дружный отпор. Несмотря на свою малочисленность (после боев 10 июля у Гетмана в строю осталось 35 танков и 10 орудий. — В. П.), части корпуса успешно отразили все дальнейшие атаки врага, предпринятые им в этот день, а также 15 июля, видимо, с целью улучшения позиций. Характерно, что гитлеровцы теперь, после понесенных ими потерь, действовали небольшими группами и далеко не так напористо, как в предшествующие дни. Во всем этом чувствовался надлом их сил и в особенности духа. Несомненно, они уже видели провал планов своего командования»[179].

Начиная с 15 июля 1943 года ставка Гитлера окончательно отказалась от наступательных действий и стала бросать танковые дивизии для штопки прорывов наших войск, перешедших в наступление северо-восточнее Брянска, восточнее Орла, на Миус-фронте.

Докладывая командующему Воронежским фронтом о боях последних дней, Катуков говорил, что противник не оказывает никакого сопротивления, переходит к обороне, а в отдельных случаях откатывается на старые позиции, которые занимал до начала наступления. Ватутин, в свою очередь, обрадовал его тем, что такая картина происходит по всему фронту.

Можно было с уверенностью сказать, что Красная Армия выстояла в одном из крупнейших сражений Великой Отечественной войны.

Победа! Она далась нелегко. Десять дней изнурительных и кровопролитных боев измотали людей физически, но не отняли у них воли к борьбе, не сломили боевого духа.

Сражение на Курской дуге привлекало внимание не только советского народа, но и людей всего мира. Печать и радио ежедневно рассказывали о происходящих там событиях. Например, радиостанция Сан-Франциско 10 июля 1943 года передавала в эфир такой текст: «Сейчас на Восточном фронте немцы не могут противостоять Красной Армии. Германские войска несут небывало тяжелые потери. Если русским удастся отстоять Курск и освободить Белгород, это будет крупнейшей победой, хотя она и будет получена дорогой ценой.

В настоящий момент нет даже признаков ослабления военной мощи или боевого духа советских войск. Россия стала значительно более сильной в течение последнего года. Моральное состояние ее народа, ее армии находится на очень высоком уровне. Ненависть к тем, кто вторгается в пределы Советского Союза, растет в советском народе с каждым месяцем»[180].

16 июля 1943 года 1-я танковая армия была выведена из боев и направлена в тыл. Ее части и соединения разместились в селах Обоянского района. Лишь 6-й танковый корпус продолжал преследовать отступающего противника.

Так развивались основные события на Курской дуге. Курская операция имела два этапа — оборонительный и наступательный. Она многим обогатила советское военное искусство. Впервые на Воронежском фронте, на Белгородском направлении, были введены в прорыв крупные подвижные силы при наступлении. Становилось ясно, что главное назначение танковых армий — глубокое вторжение в оперативную оборону противника с целью ее дезорганизации, а не прорыва.

Своеобразная тактика применения частей и соединений также способствовала успешному ведению боевых действий. Катуков писал об этом:

Острие танкового клина вражеской группировки в период Курской битвы надломилось при ударе о бронированный щит 1-й танковой армии под Обоянью, окончательно сломалось под Прохоровкой. Не случайно генерал Готт, командующий 4-й танковой армией, считал, что основной задачей после прорыва обеих полос противника будет разгром «1-й танковой русской армии, ибо без ее уничтожения дальнейшее проведение операции немыслимо».

Под Курском советские армии доказали, что могут наступать не только зимой, но и летом.

Победа под Курском досталась нам слишком дорогой ценой. О потерях, конечно, говорили и писали, но в традициях того времени свои потери старались приуменьшить, зато преувеличить потери противника. Лишь после снятия грифа «Совершенно секретно» с военных архивов в 1993 году мы узнали подлинную картину — «общие потери войск составили 863 305 человек, из них безвозвратные (убитые, умершие от ран, попавшие в плен) — 254 470 человек. Красная Армия потеряла 6044 танка, 242 самоходных орудия и миномета, 1656 самолетов. Противник потерял под Курском около 50 000 солдат и офицеров. На поле боя осталось более 2000 танков, 3700 самолетов, до 4000 орудий»[182].

Разные выводы из этой битвы делали военные специалисты и историки, но все сходились на том, что Курское сражение явилось последним крупным немецким наступлением, что оно ознаменовало поворотный пункт в ходе войны и привело к краху гитлеровскую Германию.

Пик лета. Жара нестерпимая. Прохладу можно найти только в лесу, в тени деревьев, у речки или водоема, но такой благодатью Катуков мог воспользоваться разве что по пути из штаба армии в корпус или когда возвращался обратно. Последние дни командарм колесил между Ивней и Зоринскими Дворами, Орловкой и Владимировкой, другими населенными пунктами, где стояли части армии, приводившие себя в порядок после длительных и ожесточенных боев.

Корпуса и бригады восстанавливали свою боеспособность. В ходе Курской битвы армия безвозвратно потеряла 130 танков; подбитые, но еще пригодные к эксплуатации машины, отбуксированные на СПАМ, предстояло отремонтировать и ввести в строй. Дынер обещал закончить работу в конце июля и слово свое сдержал. К началу наступления ремонтники довели число боевых машин до 500 единиц[183].

Если быть более точным, то боевой состав армии выглядел так: 3-й механизированный корпус имел 226 танков, 11 392 солдата и сержанта, 2013 офицеров; 6-й танковый корпус — танков 138, солдат и сержантов 6113, офицеров 1254; 31-й танковый корпус — танков 142, солдат и сержантов — 3334, офицеров 814[184].

Катукову очень хотелось, чтобы особо отличившиеся корпуса армии — 6-й танковый и 3-й механизированный — пошли в новое сражение гвардейскими. 18 июля 1943 года Военный совет армии представил их, к званию гвардейских. Этим же решением 1-я гвардейская танковая бригада представлена к ордену Ленина, 49-я и 22-я танковые, 1-я и 3-я механизированные бригады — к ордену Красного Знамени[185].

К предстоящим боям советские войска готовились основательно. Наша разведка располагала сведениями о том, что противник сосредоточил в районе Харькова и Белгорода крупную группировку войск в составе 18 дивизий, в том числе 4 танковых дивизий, и других частей и подразделений, входивших организационно в 4-ю танковую армию и оперативную группу «Кемпф»[186].

Немецкие войска, перешедшие к жесткой обороне по реке Ворскле, на рубеже сел Солдатское, Герцовка, Каменный Лог, имели в первой линии три пехотные дивизии — 255-ю, 332-ю и 167-ю, ближайшие оперативные резервы — две танковые дивизии дислоцировались в селах Мощеное и Томаровка (19-я тд), Орловка и Бессоновка (6-я тд)[187].

Планирование наступательной операции, получившей кодовое наименование «Румянцев», началось заблаговременно. 22 июля в штабе Воронежского фронта состоялось совещание командующих и членов Военных советов армий, на котором заместитель Верховного Главнокомандующего Г. К. Жуков изложил план предстоящей наступательной операции Воронежского и Степного фронтов на Белгород и Харьков. Операция имела целью разгромить белгородско-харьковскую группировку противника и создать условия для освобождения Правобережной Украины.

На этом совещании Катуков получил оперативную директиву, согласно которой 1-я танковая армия вводилась в прорыв и развивала успех 5-й гвардейской армии в общем направлении на Томаровку, Богодухов, Валки[188].

Возвратившись в штаб, Михаил Ефимович сразу же стал действовать — первым делом проинформировал своих помощников о предстоящем контрнаступлении, вкратце рассказал о замысле операции, закончив свою речь словами: «Нас ждет Украина!» На подготовку к наступлению отводилось всего десять дней. За это время предстояло проделать огромную работу: довести до штатного расписания материальную часть, пополнить части и соединения людьми, проработать со штабами всех степеней вопросы взаимодействия, в первую очередь со штабами 5-й и 6-й гвардейских армий, 5-й гвардейской танковой армии, 5-го гвардейского стрелкового корпуса.

Прикрывать с воздуха 1-ю танковую армию должна была 2-я воздушная армия. Увязка взаимодействия с командованием наземных войск всегда проходила более или менее оперативно и своевременно, несколько хуже обстояло дело с войсками воздушными. Это связано было с тем, что аэродромы не всегда успевали подтягивать к ушедшим вперед наступающим армиям. Поэтому Катуков пригласил к себе в первую очередь командующего воздушной армией Красовского. Вместе с ним были отработаны все детали взаимосвязи на разных этапах развития наступательной операции.

Взаимодействию с различными родами войск Михаил Ефимович придавал особое значение, в одном из своих докладов на фронтовом совещании он отмечал: «В подготовительный период все вопросы взаимодействия отрабатывались, как правило, личным общением командиров и ответственных офицеров штаба. Увязка всех вопросов проводилась методом совместной работы танковых, пехотных, артиллерийских и саперных офицеров взаимодействующих частей, соединений и штабов. Командиры соединений, штабы корпусов и бригад на местности отрабатывали вопросы взаимодействия со штабами стрелковых корпусов и стрелковых дивизий. Весь офицерский состав тщательно изучал местность в направлении предстоящих действий, а на рекогносцировках участвовали все до командира танка включительно»[189].

Предвидя удары Красной Армии, противник усиленно готовился к обороне, создавал опорные пункты в районе Томаровки, Борисовки, Бессоновки, улучшал естественные рубежи. Разведка выяснила, что в конце июля немецкое командование начало уплотнять боевые порядки частей, которым предстояло действовать в первой линии, заменяло потрепанные подразделения полнокровными, снимая последние с Сумского направления.

1 августа 1943 года Г. К. Жуков и Н. Ф. Ватутин собрали на командном пункте 5-й гвардейской армии командармов и командиров корпусов и предложили уточнить рубежи, по достижении которых стрелковыми дивизиями должен осуществляться ввод в бой танковых армий, определить маршруты движения соединений от переднего края до рубежа ввода в сражение. Определялся день наступления — 3 августа.

На исходные рубежи части и соединения 1-й танковой армии выдвигались в ночь на 2 августа. О сроках наступления командиры корпусов узнали только за три дня, командиры бригад — за один день, командиры батальонов и им равные — в момент получения приказа на исходных рубежах. Такая секретность была вполне оправданной: противник не знал о дне и часе нашего наступления.

Перед боем, как известно, каждый переживает напряженные часы и минуты. Командиров беспокоит — все ли продумано до конца, все ли сделано. Больше всех переживал командарм, армия шла в наступление неполным составом. Ее укомплектованность составляла: по личному составу — 82 процента, по танкам — 81 процент, по самоходно-артиллерийским установкам — 67 процентов, орудиям и минометам — 85 процентов, по автотранспорту — 55 процентов. Не хватало около 3 тыс. автомашин[190].

Катуков вводил армию в сражение в двухэшелонном построении. 6-й танковый корпус наступал на правом фланге, 3-й механизированный с приданными частями усиления — на левом, 31-й танковый корпус составлял второй эшелон и шел за мехкорпусом.

Вначале планировалось ввести основные силы армии на участке Лог Лопатин — хутор Вознесенский, но пехотные части 5-й гвардейской армии генерала Жадова не сумели прорвать линию обороны противника и отбросить его от реки Ворсклы. Немцы продолжали удерживать за собой села Драгунское, Каменный Лог и Лог Лопатин. Решать задачу пришлось своими силами — допрорывать оборону противника.

В штаб срочно был вызван начальник инженерных войск полковник Ф. П. Харчевин. Его по дороге в корпус Гетмана перехватил адъютант командующего Кондратенко. Федор Павлович был удивлен столь поспешным вызовом, но сразу сообразил: произошло что-то экстраординарное. Без всяких предисловий Катуков объяснил, что армия Жадова не сумела прорвать линию обороны противника, прошла четыре километра и остановилась. Допрорывать оборону придется самим, для этого надо форсировать Ворсклу. Через сутки на реке должны быть переправы.

Хозяйственному мужику, каким слыл в армии Харчевин, не надо было дважды повторять приказ. К началу ввода армии в прорыв 4-й саперный батальон в течение ночи в районе хуторов Веселый и Вознесенский построил пять мостов, что позволило в срок беспрепятственно переправить танки, артиллерию и другую технику не только своей армии, но и некоторых частей 5-й гвардейской армии[191].

В 5 часов утра 3 августа на передовые позиции противника обрушились удары нашей артиллерии и авиации, через 2 часа 40 минут открыли огонь гвардейские минометы. На горизонте стеной поднялись столбы пыли и дыма. Взметнулись в небо красные ракеты, и лавина танков, самоходных установок и пехоты устремилась вперед. В обороне немцев образовался небольшой коридор, в который были введены 1-я и 5-я танковые армии.

Через два часа передовые части 6-го танкового корпуса (200-я танковая бригада) форсировали Ворсклу в районе хутора Веселый, через четыре часа они уже обгоняли пехоту 5-й гвардейской армии, преследуя противника, не давая ему закрепиться. Вскоре Гетман донес на КП командующего: авангардные части корпуса заняли села Стрелецкое и Пушкарное, дальнейшее продвижение остановлено из-за сильного артиллерийского огня у Томаровки и Красного Острожка[192].

Катуков приказал комкору подтянуть остальные части к занятым селам, а утром ударить по Томаровке совместно с 5-м гвардейским стрелковым корпусом.

Успешно продвигались вперед и другие соединения армии — 3-й механизированный и 31-й танковый корпуса. Согласно планам наступления, Богодухов должен быть взят на третий день операции, на четвертый — Валки и Новая Водолага.

Наступали войска настолько стремительно, что в первый день после прорыва обороны противника белгородская группировка немцев была отсечена от томаровской, теперь предстояло разгромить их по частям.

Враг сопротивлялся, 49-я танковая бригада, шедшая в авангарде, в районе Томаровки была атакована четырнадцатью фашистскими танками и ротой пехоты. Комбриг Бурда удачно отбил атаку, к концу дня разгромил танковую группу и захватил село Домнин. Вслед за 49-й бригадой в прорыв пошел весь 3-й мехкорпус[193].

Катуков торопил переправить через Ворсклу последние части армии, чтобы на следующий день ударить по Томаровскому укрепленному узлу. На переправах хозяйничал генерал Е. В. Баранович с группой офицеров штаба. Когда Катуков прибыл в село Надельное, там, у переправы, находились уже тыловые службы. Ефим Викентьевич с начальником тыла армии генералом В. Ф. Коньковым готовились «протолкнуть» очередную автоколонну с горючим, боеприпасами и продовольствием.

Прошедшая тяжелая техника изрядно потрепала мосты, и Баранович опасался, что еще немного — и машины начнут падать в воду. Он предложил Катукову приостановить проход войск на некоторых переправах и обновить настил. Выслушав его, командарм прошел до середины моста и сам удостоверился в том, что меры надо принимать незамедлительно. Войска, конечно, задержатся на какое-то время, зато в полном составе выйдут на противоположный берег.

Мосты ремонтировались поочередно, но движение войск и техники продолжалось. К утру пробок уже не наблюдалось. По подновленным мостам прошли вторые эшелоны, резервы, тыловые и другие учреждения. А тем временем ударные группы армии уже втягивались в бой, тесня противника к юго-западу.

Генерал Готт не ожидал, что советские войска в начале августа начнут новое наступление, и появление за Ворсклой наших танковых соединений было для него полной неожиданностью. Об этом можно судить хотя бы по тому, что он не успел перегруппировать свои силы в первой линии обороны. Получив первый удар наших танков, 332-я и 167-я пехотные дивизии потеряли управление, начали мелкими группами отступать. Подошедшие им на смену 164-я и 57-я пехотные дивизии также потеряли связь со своими штабами, перемешались, попали в полосу 332-й пехотной дивизии и отступали с ней вплоть до Уды[194].

За действиями противника внимательно следил разведывательный отдел армии. Полковник Соболев постоянно докладывал Катукову и Шалину о том, что германское командование, узнав о прорыве наших войск, потребовало от командира 5-го армейского корпуса, в состав которого входили 332-я, 255-я и 167-я пехотные и 19-я танковая дивизии, восстановить положение на фронте. «Восстановление этого рубежа в рамках общего имеет решающее значение», — говорилось в боевом приказе командира 19-й танковой дивизии генерала Шмидта[195].

Разгромить Томаровский укрепленный узел 4 августа не удалось: противник силами 19-й танковой и остатками 57-й и 33-й пехотных дивизий оказал упорное сопротивление, сковал действия танкового корпуса Гетмана. Медленно продвигался со своими войсками и Кривошеин. Во второй половине дня Катуков приказал Кривошеину прикрыться 6-й мотострелковой бригадой, обойти Томаровку с востока и продолжать атаки. И снова неудача. Тогда командарм бросил 6-й танковый корпус вслед за 3-м механизированным, чтобы прорвать вторую линию обороны, подтянул к Томаровке 31-й танковый корпус Черниенко и 5-й гвардейский танковый корпус Кравченко, снова подчиненный 1-й танковой армии. Завязались жестокие танковые бои, сравнимые разве что с боями под Прохоровкой. На этот раз полностью была разгромлена 19-я танковая дивизия немцев. Погиб ее командир генерал Шмидт, его штабную машину с документами наши танкисты пригнали на КП армии[196].

Томаровский укрепленный узел пал. В Томаровке наши войска захватили большие трофеи — 45 исправных «тигров», только что вышедших из ремонта, склады военного имущества. Немецкие танки использовались против самих же немцев, причем использовались довольно успешно. Танкисты называли их «подсадными утками».

Тем временем войска Степного фронта генерала И. С. Конева, наступавшие левее, сломили сопротивление гитлеровцев и вышли к Белгороду. С севера наступали войска 69-й армии В. Д. Крюченкина, с юга — 7-й гвардейской армии М. С. Шумилова. К вечеру концентрированными ударами с нескольких сторон гитлеровцы были разбиты и вытеснены из города.

В тот же день войска Брянского фронта под командованием генерала М. М. Попова заняли Орел.

Разгром нескольких немецких группировок и освобождение городов Орла и Белгорода, — несомненно, крупная победа Красной Армии. В приказе Верховного Главнокомандующего в связи с этим отмечалось: «Отразив все попытки противника прорваться к Курску со стороны Орла и Белгорода, наши войска сами перешли в наступление и 5 августа, ровно через месяц после начала июльского наступления немцев, заняли Орел и Белгород»[197].

В приказе назывались части и соединения, отличившиеся в боях. Среди них и 1-я танковая армия.

Москва впервые салютовала доблестным советским войскам, освободившим Орел и Белгород.

7 августа командующий Воронежским фронтом поручил Катукову главными силами овладеть Богодуховом. Эту задачу выполнили авангардные бригады 6-го и 3-го корпусов. В 17 часов первой в город с востока ворвалась 22-я танковая бригада полковника Веденичева, а 200-я танковая бригада полковника Моргунова ударом с севера овладела железнодорожной станцией. Местный гарнизон не оказал сколько-нибудь серьезного сопротивления нашим танкистам, поспешно отступил, оставил на станции несколько железнодорожных эшелонов с грузами, большое количество складов, в том числе с горючим[198].

Потеря Богодухова — очередной удар по германским войскам. Правда, немецкое командование еще надеялось вернуть город, оно стало перебрасывать с Юго-Западного фронта танковые дивизии «Рейх», «Мертвая голова», «Викинг», с Центрального фронта — «Великая Германия» и 10-ю моторизованную дивизию[199].

Ватутин предупредил Катукова о том, что перед боевыми порядками 1-й танковой армии в ближайшие дни могут появиться эсэсовские дивизии, и потребовал усилить разведку. Уведомление, что и говорить, своевременное, в то же время и настораживающее, в ходе наступления армия оторвалась от своих соседей (5-й и 6-й гвардейских армий) на 25–35 километров, вышла в район населенных пунктов Становая, Сафоны, Кленовая, оказалась с открытыми флангами. Если противник ударит в направлении Грайворон, Богодухов, беды не миновать.

В штабе армии эту опасность поняли сразу, и разведотдел взялся добыть необходимую информацию, связанную с перемещением эсэсовских танковых дивизий. Разведчики работали денно и нощно, и их труд увенчался успехом: в ночь на 8 августа был захвачен пленный солдат из дивизии «Рейх». На допросе он показал, что его дивизия еще 3 августа вела бои на Шуе-фронте, а 7 августа была переброшена под Богодухов, в район Крысино, Сковородиновки, совхоза «Рогозянка»[200].

Добыты были сведения и о других танковых дивизиях, которые спешно перебрасывались к Богодухову и Харькову. Армейские разведчики Л. Б. Супла, М. С. Христофоров, В. В. Петропавловский, В. Н. Подгорбунский, Сальман Таиров колесили по дорогам на машинах и броневиках, летали на ночных бомбардировщиках У-2, добывая нужные сведения для штаба армии.

Командование высоко оценивало работу разведотдела, возглавляемого полковником Соболевым. «Разведывательный отдел штаба 1-й танковой армии с работой справился, — говорилось в одном из армейских документов. — Военный совет армии своевременно предупреждался о подходе свежих резервов к полю боя и о группировке противника в полосе армии.

В течение всей операции разведывательный отдел оценку противника давал правильно, и все выводы, вытекающие из глубокого анализа и изучения обстановки, были верные»[201].

Обстановка в полосе действия армии продолжала оставаться напряженной. В районе Борисовки сосредоточилась 11-я немецкая танковая дивизия, которая совместно с войсками, отошедшими из Томаровского укрепленного узла, стремилась нанести фланговый удар.

Перед Катуковым теперь стояла задача не только парировать удар немецких танковых дивизий, но и разгромить их. Сделать это решено было двумя танковыми корпусами — Черниенко и Кравченко.

С новой силой вспыхивают бои в районе поселков Алексеевка, Высокополье, Левандаловка, Ковяги, Валки. С выходом 1-й танковой армии в район Богодухова белгородско-харьковская группировка противника была рассечена на две части. Германское командование принимало отчаянные усилия, чтобы остановить наступление войск Воронежского фронта, при кризисной ситуации под Харьковом (она уже вырисовывалась вполне определенно) старалось эвакуировать войска Манштейна на запад.

Не только танковыми дивизиями немцы рассчитывали закрыть образовавшиеся бреши на фронте, но и авиационными соединениями, также снятыми с Юго-Западного фронта и брошенными против 1-й танковой армии — «банды Катукова», так именовалась эта армия в штабных немецких документах.

Продвигаясь в юго-западном направлении, танкисты Катукова ломали оборонительные сооружения противника, отбивали одну атаку за другой. Но за рекой Мерчик в связи с осложнением обстановки пришлось остановиться, потом и несколько изменить направление основного удара. Ставка Верховного Главнокомандования ориентировала войска Воронежского фронта на освобождение Харькова «путем скорейшего перехвата основных железнодорожных и шоссейных путей сообщения в направлении на Полтаву, Красноград, Лозовую и тем самым ускорить освобождение Харькова. Для этой цели 1-й танковой армией Катукова перерезать основные пути в районе Ковяги, Валки, а 5-й гвардейской армией Ротмистрова, обойдя Харьков с юга, перерезать пути в районе Мерефа»[202].

Несомненно, это указание Ставки повлияло на планы дальнейшего наступления советских войск. 10 августа Катуков получил приказ штаба фронта резко повернуть войска в направлении на Валки, перерезать железную и шоссейную дороги Харьков — Полтава. В ночь на 11 августа началось наступление. Шедшие впереди бригады — 112-я полковника Леонова, 49-я под командованием подполковника Н. И. Лебедева (подполковник А. Ф. Бурда после ранения под Богодуховом находился в госпитале), 10-я полковника И. И. Яковлева — форсировали реку Мерчик и атаковали станцию Ковяги. Сюда же подошла 1-я гвардейская танковая бригада В. М. Горелова и помогла закрепить успех[203].

Все шло как нельзя лучше, но на душе у командарма было тревожно: корпуса слишком ослаблены в боях. Смогут ли они сдерживать натиск гитлеровских танковых колонн, рвущихся к Богодухову? Немцы потеснили войска Кривошеина и Черниенко. Положение пока спасают включившиеся в сражение 5-я гвардейская танковая и 5-я гвардейская общевойсковая армии, а также 22-й гвардейский стрелковый корпус 6-й гвардейской армии.

Дело доходило до того, что передовым частям, ушедшим далеко вперед, приходилось сражаться в окружении. Катуков бросал в бой последние резервы. Силы армии были на исходе.

11 августа командарм информировал штаб фронта о тяжелом положении армии, ведущей бои с превосходящими силами противника в районе Высокополья и Ковяги. Как бы сложилась судьба армии, не вмешайся в ход военных действий представитель Ставки маршал Г. К. Жуков, не известно. Своим приказом он изменил направление удара с Богодухова на Мерефу, придав Катукову дополнительные силы. Вскоре из штаба фронта Шалин получил приказ, в котором говорилось: «В связи с создавшейся обстановкой, на основании личного приказа маршала Жукова, командующий войсками фронта приказал:

Не позднее 10.00 12.08.43 г. одним корпусом во взаимодействии с частями Катукова нанести удар в направлении Мураща, Китчиновка, Константиновка с задачей уничтожить прорвавшегося противника и выйти на рубеж Слободка, Константиновка, Шелестово, тем самым обеспечить действия армии Катукова, Ротмистрова, Жадова с запада»[204].

Отрезанные от основных сил армии 1-я гвардейская, 49-я и 112-я танковые бригады вынуждены были отойти к реке Мерчик и занять жесткую оборону. Противник не только усиленно нажимал на корпус Гетмана, но и давил на корпус Кривошеина, ставя перед собой задачу любой ценой выйти к Богодухову.

И хотя 1-я танковая армия сражалась на широком участке фронта, причем сражалась в одноэшелонном построении, Катуков все же принимает решение нанести противнику удар правым флангом в районе Деркачи, Марьино, Первомайский, чтобы к исходу дня выйти к Высокополью, Левандаловке, Ковяги[205].

Решение рискованное, но командарм исходил из того, что по соседству, на рубеже Березовка — Коломак, действуют части 6-й гвардейской армии, а командующий 5-й гвардейской армией всю противотанковую истребительную артиллерию и батальоны ПТР выдвинул на Богодуховское направление. Немцы там должны увязнуть основательно. Продвижение танковых войск на правом фланге дало возможность укрепить позиции на железной дороге Харьков — Полтава. Все попытки немцев выбить Катукова с этого рубежа заканчивались неудачей.

Фронт изгибался и снова выпрямлялся, танки и мотопехота наступали и снова отступали. Слишком часто приходилось Катукову распылять свои силы, поддерживая стрелковые дивизии. Нередко полки и даже целые бригады находились в оперативном подчинении командиров стрелковых соединений, что никак не способствовало выполнению задач по прорыву обороны противника и его уничтожению. В дополнение ко всему армия за последние дни не получала пополнение ни техникой, ни личным составом.

Германское командование между тем подтянуло к местам боев 5-й танковый корпус СС и танковую дивизию «Викинг». При поддержке авиации 14 августа немцы снова атаковали 3-й механизированный корпус. Возникла реальная опасность прорыва немецких танков в районе Хрущевой Никитовки и совхоза «Гавриши».

Узнав об этом, Ватутин связывается со штабом 1-й танковой армии. Катуков в это время находился на передовой, к аппарату «СТ» подошел Шалин. Начальник штаба доложил обстановку, сделал акцент на усилиях, которые предпринимает командарм, чтобы задержать врага. Выслушав его, Ватутин сказал:

Возвратился Катуков. Начальник штаба передал ему содержание разговора с Ватутиным и записанный по «СТ» текст приказа. Командарм пробежал глазами по листу. Выражение его лица говорило одно: командующему фронтом видней. Приказ надо выполнять.

Решено было маневрировать оставшимися в корпусах танками и подразделениями 5-го гвардейского стрелкового корпуса. Этих сил должно хватить, чтобы удержать рубеж Мерефа — Александрова, все остальные части и соединения бросались на прорыв к железной дороге.

В первой половине дня 15 августа противник танковыми и пехотными частями прорвал фронт 6-й гвардейской армии Чистякова. Под удар попал и корпус Гетмана. Но его поддержал сосед — Ротмистров. Андрей Лаврентьевич вспоминал: «В трудный момент, когда противнику казалось, что цель уже близка, нам оказала помощь 5-я гвардейская танковая армия. Совместно с ней в ходе ожесточенных боев, длившихся до 16 августа, наш корпус и другие соединения 1-й танковой и 6-й гвардейской армий остановили врага, нанесли ему тяжелый урон»[208].

Богодуховское направление по-прежнему оставалось самым опасным. В район Ахтырки Манштейн стянул крупные силы — моторизованную дивизию «Великая Германия», 10-ю моторизованную дивизию, отдельные батальоны тяжелых танков и танковую дивизию «Мертвая голова». Эти войска должны были наступать на Богодухов с северо-запада. Вскоре был прорван фронт на рубеже 27-й армии С. Г. Трофименко. Немцы вышли в район сел Каплуновка и Запорожец. Навстречу им командование Воронежского фронта бросило 4-ю гвардейскую армию генерал-лейтенанта Г. И. Кулика и часть сил 1-й танковой армии. Бои шли невероятно тяжелые. 18 августа погиб командир 31-го танкового корпуса генерал-майор Черниенко. Осколок немецкой мины сразил его рядом со своим командным пунктом.

Катуков мучительно искал выход из создавшегося положения. Немцы били по нашей обороне крупными танковыми и моторизованными силами. Только у Каплуновки они бросили до ста машин. Противопоставить такой же бронированный кулак не представлялось возможным. 19 августа в строю находилось всего 91 «тридцатьчетверка» и 48 машин Т-60. Ударная сила армии снижалась еще и из-за того, что 31-й танковый корпус оставлен был для поддержки неустойчивого фланга 6-й гвардейской армии. Так что для выполнения основной задачи — удержания позиций в районе Мерефы, Александровки и Высокополья да еще чтобы «резать железные дороги противника в районе Карловки» — можно было наскрести 65 танков Т-34. Т-60 против «тигров» и «пантер» не годились.

Рассмотрев огневые возможности каждой бригады, полка, батальона, — взвесив практически все — и опыт командиров, и обеспеченность частей боеприпасами и горюче-смазочными материалами, — приняв во внимание работу тыла в условиях наступления, Катуков продиктовал начальнику оперативного отдела Никитину боевое распоряжение:

Совершив ночной марш, части 1-й танковой армии сосредоточились в районе населенных пунктов Купьевахи, Новой Одессы и Губановки. В 8.00 началось наступление. Основной удар армия наносила по Ахтырке. Передовые части, введенные в бой, сразу же встретили упорное сопротивление противника, прикрывавшегося плотным заградительным огнем. При удобном случае немцы переходили в контратаки небольшими группами танков по 15–20 машин.

Рядом с 1-й танковой армией шла 27-я армия генерала С. Г. Трофименко. Вчера Сергею Георгиевичу хорошо помог Катуков, приняв на себя удар немецких «тигров». Но и сегодня немцы тоже набросились на 27-ю армию, удар она получила со стороны Ахтырки. Но Трофименко не придал этому значения, не проинформировал ни штаб фронта, ни своих соседей, очевидно, рассчитывал на свои силы — и оказался в тяжелейшем положении. Пехотные дивизии 7-й немецкой армии и части танковой дивизии «Великая Германия» зашли ему в тыл[210].

Бои в районе Ахтырки гремели до самого вечера. 1-я танковая продвинулась всего на 3–4 километра. 27-я армия практически застряла на месте, отбиваясь от немецких танков. На КП появился генерал Попель, находившийся в 31-м танковом корпусе. Положение там было незавидное после гибели комкора Черниенко. Корпус водил в бой полковник И. К. Жидков, но и у него силы были на исходе.

Выдыхались уже и немцы, у них тоже были исчерпаны резервы, под Ахтыркой не появлялись новые танковые и механизированные части. Бои еще продолжались целую неделю, и на это время командование Воронежского фронта передало 1-ю танковую армию в оперативное подчинение генерал-лейтенанту Трофименко, видимо рассчитывая на то, что ослабленные танковые части будут полезнее при совместном действии с пехотой. 6-й танковый и 3-й механизированный корпуса сразу же были задействованы в боях на Ахтырском направлении, а 31-й танковый, без двух бригад, остался на участке 6-й гвардейской армии[211].

После многодневных напряженных боев ахтырская группировка противника все же была разгромлена. Это позволило Степному фронту более успешно решать вопросы освобождения Харькова. 23 августа город освободили войска 53-й, 69-й и 7-й гвардейских армий.

После сдачи Харькова германское информационное бюро передало сообщение военного обозревателя: «Планомерная эвакуация Харькова вызвана принципиальной позицией германского военного командования на востоке, согласно которой отдельные области, а также населенные пункты отнюдь не имеют значения…

Сдача города в ходе изменения линии фронта в этом районе была совершенно естественным мероприятием, результатом чего является сокращение линий фронта и тем самым улучшение обстановки на фронте»[212].

Конечно, это было не выпрямление линии фронта, а настоящее бегство германской армии под мощными ударами наших соединений, и пропаганду Геббельса наш солдат воспринимал так:

Или так:

1-я танковая армия, безусловно, сыграла немаловажную роль в Белгородско-Харьковской наступательной операции, действуя в оперативной глубине, маневрируя корпусами и бригадами, командарм Катуков с успехом применял обходы и охваты отдельных узлов сопротивления противника, что позволяло избегать крупных потерь в тяжелейших сражениях.

Офицер Генштаба Красной Армии подполковник Поздняков, находившийся в 1-й танковой армии с 3 августа по 4 сентября 1943 года, в своем докладе начальнику оперативного управления Генштаба генерал-лейтенанту С. М. Штеменко доносил: «Армия, войдя в прорыв и действуя в оперативной глубине в ходе операции, оттянула на себя с других участков не только Воронежского фронта, но и соседних фронтов лучшие танковые дивизии противника (танковый корпус СС), чем облегчила наступление наших войск на других участках фронта»[214].

Больше месяца армия Катукова вела бои, потеряла значительную часть техники и личного состава. Она нуждалась в отдыхе. Только 9 сентября штаб Воронежского фронта получил директиву Ставки Верховного Главнокомандования вывести ее из боев и сосредоточить в районе города Сумы. Два корпуса — 3-й механизированный и 31-й танковый — направлены были своим ходом к новому месту базирования, а 6-й танковый корпус, переданный в оперативное подчинение 40-й армии, продолжал боевые действия в районе города Лебедина и вошел в состав армии лишь 19 сентября[215].

Немцы во второй половине лета не добились успеха, на что так рассчитывали. Гудериан вынужден был признать: «Наш фронт до 8 сентября должен был отодвинуться на линию Мариуполь, западнее Сталино, западнее Славянска. До середины сентября пришлось оставить рубеж, проходивший по реке Донец; к концу этого месяца русские стояли перед Мелитополем, на подступах к Запорожью и у устья Припяти»[216].

А в личном деле генерала Катукова боевой 1943 год отмечен записью: «…приобрел опыт ведения оборонительных и наступательных операций с участием большого количества танков».

Во второй половине октября 1943 года командарма Катукова и члена Военного совета Попеля вызвали в Москву. Когда следует такой вызов, невольно возникает вопрос: «Зачем?» Связавшись по ВЧ с Главным управлением бронетанковых и механизированных войск, Михаил Ефимович выяснил у Федоренко: Верховный в ближайшие дни проводит совещание командующих танковыми армиями и членов Военных советов. Яков Николаевич предложил, поскольку Катуков будет в Москве, выступить перед слушателями Академии механизации и моторизации по теме: «Наступательные операции на Богодуховско-Белгородском направлении в августе 1943 года».

Катуков догадывался, что на встрече у Верховного речь, скорее всего, пойдет о дальнейшем наступлении, тут вроде бы все ясно, а вот доклад в академии — дело ответственное, даже слишком. Тут без подготовки, без помощи Шалина, Никитина и начальников служб не обойтись. Объяснив всем задачу, Михаил Ефимович и сам подключился к работе.

15 октября две легковые машины, а также «Додж»-«три четверти», который вез запас горючего, отошли от штаба армии, находившегося в селе Песчаном, под Сумами, и взяли курс на Москву. Маршрут пролегал через Курск, Орел, Мценск, Тулу — места, до боли знакомые по начальному этапу войны.

Машину командарма вел новый шофер В. В. Дорожкин. Кондратенко находился здесь же, при командарме, но уже в качестве адъютанта. У моста через речку Оптуху Катуков приказал шоферу остановиться. Он вышел из машины, постоял у камня, на котором отдыхал в памятное утро 11 октября 1941 года, когда его бригада перебралась через «чертов мост». О чем думал тогда Михаил Ефимович, догадывался только Кондратенко, который сам переходил этот мост под обстрелом вражеской артиллерии.

Миновав Тулу и Серпухов, машины все ближе подходили к столице. Москва уже заметно изменила свой облик. По мере удаления от фронта исчезали с улиц различные заграждения, надолбы, эскарпы, стены из мешков с песком, ежи на перекрестках дорог. О войне напоминали лишь аэростаты воздушного заграждения, строгий режим на контрольно-пропускных пунктах да деловой вид людей, спешивших к месту своей работы — в цеха заводов, лаборатории, учреждения.

Прежде чем идти на прием в Кремль, Катуков и Попель побывали у Федоренко, обговорили некоторые вопросы, связанные с пополнением армии, уточнили время выступления командарма в академии. Яков Николаевич предупредил также, чтобы оба танкиста зашли в Президиум Верховного Совета СССР. Их ждет М. И. Калинин. Совещание в Кремле состоялось через три часа. В кабинете Верховного собрались командующие и члены Военных советов, присутствовал также начальник Главного политического управления Красной Армии А. С. Щербаков.

Сталин сидел за столом, предназначенным для проведения совещаний, затем поднялся, поздоровался со всеми. Вернувшись на свое место, закурил и начал речь с информации о том, что в ближайшее время фронты начнут новое наступление и ему хотелось разобраться в организационных и штатных вопросах танковых армий. Каждому командующему предлагалось выступить и рассказать, как он представляет себе организационную структуру такого объединения, как танковая армия.

Прошла минута-другая при полном молчании. Никто не решался начать первым. Потом, осмелев, присутствующие почти разом заговорили, высказывая свою точку зрения. Одни говорили, что танковые армии отвечают тем требованиям, которые предъявляет им фронтовая обстановка, другие предлагали сделать их более мобильными и подвижными. Общее внимание привлекло выступление командующего 3-й танковой армией П. С. Рыбалко. Он предложил танковые армии максимально «облегчить», изъяв госпитали, дорожно-мостовые батальоны, санитарно-эпидемические отряды. Обслуживать танкистов могли бы общевойсковые армии, заключил он.

Катуков категорически не согласился с Рыбалко. Во время прорыва, говорил Михаил Ефимович, танки уходят далеко вперед, отрываются от общевойсковых армий иногда на десятки километров. Как обойтись без дорожно-мостовых служб при форсировании рек, которых по пути на запад будет великое множество? Нельзя и без госпиталей. У танкистов ранения особенные, специфические — сильные ожоги, переломы, ушибы. Врачи-специалисты знают, как лечить такие раны, и личный состав быстро возвращается в строй. Известно, что каждый опытный боец или командир стоит десятка новичков. Он привел убедительные примеры: в госпиталях 1-й танковой армии лечатся не только свои бойцы и командиры, но и 23 процента людей из других армий, ими потом удается пополнять полки, бригады и корпуса[217].

Кроме того, командарм Катуков предложил Верховному усилить танковые армии гаубичной артиллерией, столь необходимой для стрельбы при скоплении войск противника в лощинах и за холмами.

Большинство командующих согласились с точкой зрения Катукова. Сталин увидел в его предложениях определенный резон. Был решен вопрос о штатах, равным образом как и вопрос о гаубичной артиллерии. Она впоследствии тоже получила прописку в танковых армиях.

Прямо с совещания Катуков и Попель поспешили к М. И. Калинину. Там их ждал сюрприз — ордена, которыми Президиум Верховного Совета СССР наградил их за участие в Курской битве. К ордену Ленина у Михаила Ефимовича добавился теперь и полководческий орден Кутузова I степени.

23 октября М. Е. Катуков выступал в академии.

Актовый зал был полон слушателей. На сцене — карты, планшеты, схемы, выполненные штабом Шалина. Сохранился стенографический отчет этого выступления, которое Михаил Ефимович начал словами: «Товарищи генералы и офицеры! Мне выпала весьма почетная и ответственная задача — доложить вам об августовской наступательной операции 1-й танковой армии.

Насколько мне помнится, на протяжении предшествующих войн и всей Отечественной войны такого сильного танкового кулака, какой представляла собой 1-я танковая армия при вводе ее в прорыв, еще не существовало, и поэтому ее действия, о которых я буду говорить в своем докладе, представляют особый интерес»[218].

Михаил Ефимович сначала обратился к событиям, которые предшествовали августовской наступательной операции, — к Курской битве, отметив при этом об одну существенную деталь: германское командование совершенно не знало о том, что под Обоянью существует такой мощный кулак, как 1-я танковая армия, и когда началось наступление, ее войска «грудью встретили противника на рубеже Меловое, Раково, Яковлево, приняли на себя удар танковой группировки немцев, рвавшихся к Обояни и Курску»[219].

Довольно подробно и всесторонне он анализировал бои в августовской наступательной операции, завершившейся разгромом нескольких германских группировок под Орлом, Богодуховом и Харьковом.

Слушатели с большим интересом восприняли доклад. Последовала масса вопросов, на которые Катуков едва успевал отвечать, то и дело обращаясь к таблицам и схемам, привезенным с собой.

Встреча с прославленным боевым генералом запомнилась многим. Это не последний доклад Катукова в академии, он еще не раз будет выступать здесь, делиться боевым опытом и мастерством.

Закончены дела в Москве, пора возвращаться в армию. Его там ждали, ждал и он встречи с ней, своим домом и судьбой. По дороге Михаил Ефимович заглянул в свое родное Уварово, встретился с отцом, которого он видел в последний раз. Ефим Епифанович умер в феврале 1944 года, в самый разгар битвы на Правобережной Украине.

Когда машина въехала в село Песчаное, Катуков приказал шоферу Дорожкину подвезти его к штабу: не терпелось узнать, как тут хозяйничает Шалин, который оставался за командарма. В армии все шло своим чередом. Баранович с командирами корпусов и бригад занимался обучением молодых танкистов, прибывших с последним пополнением, Дынер ремонтировал отбуксированные с поля боя машины, заняты были своими обычными делами Харчевин, Фролов, Соболев.

Конечно, всех штабных работников интересовали последние новости, которые просочились сюда раньше приезда командарма. Самая приятная из них — это, пожалуй, приказ наркома обороны СССР о преобразовании 6-го танкового и 3-го механизированного корпусов в гвардейские. Буквально перед отъездом из Москвы в гостиницу позвонил Федоренко и сообщил о приказе № 306 от 23 октября 1943 года.

Корпуса теперь получили новую нумерацию: 6-й танковый стал 11-м гвардейским танковым, 3-й механизированный — 8-м гвардейским механизированным. Соответственно, новое наименование получили и бригады.

Стать гвардейской частью или соединением — большая честь. Такое событие в армии, если она не задействована в боях, отмечалось смотрами, митингами, торжественными собраниями. Эта традиция не была нарушена. 25 октября Катуков и Попель принимали парад частей корпуса Гетмана. Скоро новое наступление, и корпус пойдет в бой уже в новом качестве.

Война продвинулась на запад, но еще заглядывала в глаза миллионам советских людей. За последнее время на советско-германском фронте произошли большие перемены. Красная Армия отбросила германские войска за Днепр, освободила Киев. За Днепром был создан достаточно большой плацдарм, с которого 1-й Украинский фронт (бывший Воронежский) планировал продолжить наступление по освобождению Правобережной Украины. Полным ходом шла подготовка к Житомирско-Бердичевской наступательной операции.

Готовились и немцы. Гитлеровское командование сосредоточило между Житомиром, Казатином и Фастовом крупную группировку войск, которая в начале ноября 1943 года нанесла по нашим войскам довольно мощный удар, продвинулась в глубину на 40 километров. В дальнейшем враг был остановлен, но он постоянно угрожал Киеву.

Гудериан рекомендовал Гитлеру не распылять танковые и моторизованные дивизии, отказаться от нанесения незначительных, мелких ударов, а сосредоточить все имеющиеся силы для наступления на Киев и Бердичев. «Я предложил также подтянуть сюда танковую дивизию из района предмостного укрепления (плацдарма. — В. П.) у Никополя, — писал он позже, — которое оборонялось Шернером, и танковые дивизии группы армий Клейста, оборонявшиеся по р. Днепр у Херсона. При беседе с Гитлером я придерживался своего старого принципа: „Бить так бить!“»[220]

Перед войсками 1-го Украинского фронта стояла теперь задача разгромить противника, освободить Житомир и территорию по линии Любар — Винница — Липовец.

Для этой цели создается ударная группировка войск, в которую включаются 18-я армия генерал-полковника К. Н. Леселидзе, 1-я гвардейская армия генерал-полковника А. А. Гречко, 36-я армия генерал-полковника К. С. Москаленко, 3-я гвардейская танковая армия генерал-полковника П. С. Рыбалко, 1-я танковая армия генерал-лейтенанта М. Е. Катукова. Эти армии наносили основной удар. Вспомогательный на флангах наносили 13-я армия генерал-лейтенанта Н. П. Пухова и 60-я генерал-лейтенанта И. Д. Черняховского, 40-я генерал-лейтенанта Ф. Ф. Жмаченко и 27-я генерал-лейтенанта С. Г. Трофименко[221].

К этому времени 1-я танковая армия, переброшенная под Киев, в район Дарницы, восстановила свою боеспособность. С уральских заводов были получены новые танки, теперь их насчитывалось около 600 единиц. Кроме того, для усиления армии Ватутин передал 874-й и 1664-й истребительно-противотанковые полки[222].

16 декабря Катуков получил оперативную директиву войскам 1-го Украинского фронта, в которой давалась оценка действиям войск противника, в первую очередь танковых дивизий, в районе Высокое, Брусилов, Корнин, а также на участке Малин и Радомышль.

Через четыре дня приходит приказ: 1-й танковой армии занять исходное положение для наступления за рекой Ирпень, притоком Днепра. Танковая армия вводилась в прорыв в полосе наступления 38-й армии, развивала успех на Казатин.

На исходный рубеж выводились танки, артиллерия, реактивные минометы. Все делалось в соответствии с боевым расписанием. Катуков решил войти в прорыв на участке Брусилов — Хомутец, имея в первом эшелоне 11-й гвардейский танковый и 8-й гвардейский механизированный корпуса, во втором — 64-ю гвардейскую танковую и армейский артиллерийский резерв (79-й отдельный гвардейский минометный, 874-й и 1664-й истребительно-противотанковые полки). Танки шли следом за 74-м и 17-м стрелковыми корпусами 38-й армии. К исходу первого дня наступления предполагалось овладеть районом Водотый — Лисовки, частью сил захватить Корнин, развить наступление на Бровки и Казатин[223].

Было известно, что перед 1-й танковой армией держат оборону 19-я и 25-я танковые немецкие дивизии. В штабе предполагали, что противник должен иметь где-то резервы. Но где и какие — это предстояло выяснить. За линию фронта была послана группа капитана Графова. Разведчики прошли по тылам немцев, у города Ружин захватили пленных из 25-й танковой дивизии. В одном из подбитых бронетранспортеров оказались документы 17-й танковой дивизии. Графов немедленно передал эти документы в штаб. Информация о 17-й танковой дивизии поставила Катукова и Шалина в тупик. Эта дивизия, по данным разведки, должна находиться у Кривого Рога. Как она попала в Ружин? Если переброшена, то когда? Все это предстояло выяснить полковнику Соболеву. Наступило утро 24 декабря. Подходил к концу первый месяц зимы, но вместо ожидаемых морозов наступила оттепель. В здешних местах такое случалось редко. Погода могла здорово помешать наступлению. И все же в 8.00 артиллерийские части прорыва 38-й армии и значительная часть артиллерии 1-й танковой армии начали артиллерийскую подготовку. Она длилась 50 минут и чередовалась с авиационными ударами, которые наносили 291-я штурмовая и 8-я гвардейская истребительная авиационные дивизии[224].

200 стволов на километр фронта — такая плотность огня была достигнута при прорыве линии обороны противника. Кроме того, сотни самолетов бомбили передний край. Это в значительной степени облегчило пехоте выполнение своей задачи.

В 9.20 Катуков ввел в бой авангардные танковые бригады, а когда они обогнали пехоту — и главные силы.

Немцы не ожидали такого мощного удара и стремительного продвижения советских войск. Перед началом наступления по специальному приказу командарма были созданы четыре самостоятельные группы смельчаков по 5–6 экипажей. Им ставилась задача — захватить переправы на реке Ирпень, расстреливать скопления немцев на пути движения главных сил армии, с крупными вражескими группировками в бой не вступать, обходить их, организовывать оборону[225].

Отступая, немцы все же успели взорвать часть переправ через Ирпень, но на следующий день они были восстановлены. Как только передовые части переправились через реку, командарм связался с 8-м гвардейским корпусом и передал приказ начальнику штаба полковнику В. Г. Александрову: немедленно организовать налет на станцию Попельня. Сделать это должна была бригада В. М. Горелова, так как она ближе других частей находилась к станции.

Прошло время, а доклада от Александрова не последовало. Командарм помчался на бронетранспортере в корпус. Волноваться было из-за чего. Из Попельни гитлеровцы увозили награбленное имущество и угоняли эшелоны с советскими людьми.

Кривошеина в штабе не было — находился в частях, а полковник Александров, вместо того чтобы немедленно передать приказ Горелову, начал готовить штабные документы к приезду Кривошеина, не решаясь взять на себя ответственность.

Выяснив, чем занимается начальник штаба, Катуков не удержался, устроил ему разнос, приказал сдать дела своему помощнику. Это был второй случай, когда командарм в ходе боевых действий вынужден был делать перестановку офицеров такого ранга. Перед Курской битвой за невыполнение приказа он снял с должности комбрига Мельникова. Случай с полковником Александровым оставил неприятный осадок, и Михаил Ефимович впоследствии написал о нем так: «Полковник пытался привести в свое оправдание какие-то доводы, но я его не слушал. Мне был неприятен и чужд человек, который в ситуации, требующей немедленного решения, невозмутимо продолжал вычерчивать схемы»[226].

С Гореловым была установлена связь по радио. Комбригу не нужно было долго объяснять задачу, он сразу же повернул на Попельню.

Погода в этот день стояла скверная, шел снег с дождем. Командарм опасался, что из-за плохих дорог может произойти задержка с захватом Попельни. Но у Горелова все складывалось благополучно. Танкисты вытеснили немцев из села Липки, разгромили автоколонну 25-й танковой дивизии и пошли вперед. Через несколько часов передовой отряд под командованием майора Н. И. Гавришко, продвигаясь на юг, разгромил вторую автоколонну из 16 автомашин, следовавшую с командиром 25-й танковой дивизии. Командиру удалось спастись бегством, а его машина с документами и личным шофером попала в руки танкистов.

До Попельни оставалось всего несколько километров. В селах Киловка и Лозовики танкисты освободили около 400 советских военнопленных, затем двинулись дальше. Налет на станцию Попельня Горелов решил осуществить ночью, не дожидаясь утра. В его распоряжении оставалось лишь 11 танков.

Удар последовал дерзкий и внезапный. Немцы не успели опомниться, как узлы их сопротивления были разбиты. В 24.00 Горелов по радио сообщил в штаб армии: «Станция полностью очищена от врага!» Пять составов с женщинами и девушками — дешевой рабочей силой — так и остались стоять на рельсах. Не тронулись с места и эшелоны с крупным рогатым скотом. Вскоре на станцию, как ни в чем не бывало, прибыл новый немецкий эшелон. Когда охрану обезоружили, выяснилось, что в вагонах находились рождественские подарки для немецких солдат.

Взятие Попельни открывало путь на Казатин, важный железнодорожный узел, крупный центр Винницкой области. В нем сходились дороги из Киева на Одессу и из Шепетовки на Умань. По донесениям разведки, немцы сосредоточили здесь большие запасы продовольствия и боеприпасов. Сюда приходили грузы из Германии и распределялись по всему фронту. Вполне понятно, что потеря такого важного в стратегическом отношении железнодорожного узла, как Казатин, могла стать для оккупантов тяжелым ударом. Поэтому для защиты города немцы стягивали сюда все, что было под рукой, — штурмовые батальоны, артиллерийские полки 20-й моторизованной дивизии, мелкие строевые и даже нестроевые части.

Такую информацию собрала о Казатине армейская разведка Соболева. Удалось разобраться и с 17-й танковой дивизией. Она входила в состав 3-го мехкорпуса. Корпус получил приказ сосредоточиться в Ружине, куда из Умани стали перемещаться некоторые его части. Потом приказ был отменен. Но штаб дивизии уже оказался в селе Ильинке, куда пробрались наши разведчики. Так попали к ним документы из подбитого бронетранспортера.

Катуков понял, что опасность со стороны 17-й танковой дивизии пока не угрожает, а вот 20-я мотодивизия, переброшенная из Бердичева, постоянно контратакует, стремясь задержать наше наступление. Но как бы то ни было, обстановка благоприятствовала тому, чтобы нанести удар по Казатину. К этому времени войска генерала Гетмана вышли в район Андрушевки, Бережков, Яроповичи, а генерал Кривошеин — на рубеж Бровки, Хорлеевка, захватили село Вчерайше. Следом шла 86-я армия, слева действовала 40-я армия, справа — 3-я гвардейская танковая, которая уже овладела Коростышевом, Шахворостивкой и Щеглиевкой[227].

Катуков и Шалин уточнили корпусам задачу. Гетман должен был, прикрывшись 44-й гвардейской танковой бригадой со стороны Андрушевки, наносить удар в направлении Белополье — Глуховцы и перерезать железную дорогу Бердичев — Казатин, Кривошеин — наступать вдоль железной дороги и овладевать Казатином[228].

Вечером 27 декабря танковые соединения двинулись на Казатин. Громя небольшие группы противника, передовые отряды 8-го гвардейского мехкорпуса прошли за ночь около 30 километров, с ходу пытались взять город. Немцы отбили атаку. Только 29 декабря разведчики Владимира Подгорбунского прорвались сквозь оборонительную линию с севера. Несколько танков с десантом на броне прошли по центральной улице Казатина, уничтожая пушечным огнем артиллерию противника и расстреливая пулеметным огнем пехоту.

Тем временем к городу подошел танковый полк подполковника И. Н. Бойко. Иван Никифорович был уроженцем здешних мест, из села Жорнище. Оно было как раз на пути движения полка, на топографической карте помечено как высота 281. Состояние командира можно было понять: там его родные, близкие.

Во время войны поэт Александр Чуркин написал стихотворение «Возвращение на Украину», строки которого были созвучны сердцу каждого украинца, освобождавшего родную землю:

Катуков несколько раз запрашивал 6-й гвардейский корпус о ходе боя за Казатин. Кривошеин отвечал односложно: сначала — «разведка ведет бой», потом — «передовые отряды ведут бой». Оставалось одно — ждать.

Командир отряда Бойко решил идти к Казатину не по грунтовке, а по железной дороге, прямо по шпалам. Танки двигались ночью с зажженными фарами, не встречая сопротивления на своем пути. Лишь в 10 километрах от города пришлось вступить в бой с немецкой ремонтно-транспортной колонной, которую сопровождали пять танков. Два танка были уничтожены, остальные скрылись, бросив на произвол судьбы транспортную технику.

В селе Янковцы (2 км от Казатина) Бойко поставил новую задачу командирам групп: роту танков гвардии старшего лейтенанта Сулима направил по шоссе к высоте 290,3, чтобы оседлать перекрестки дорог Казатин — Бердичев, Казатин — Комсомольское; роту старшего лейтенанта Науменко — на захват станции Казатин; группу старшего лейтенанта Быстренина выбросил на перекрестки дорог Винница — Казатин, Казатин — Белиловка, чтобы закрыть немцам выход из города на юг; два оставшихся резервных танка должны были занять почту.

В 9.30 танкисты на больших скоростях ворвались в город. Немцы в панике бросились отступать по полю на Комсомольское и Бердичев. Бойко в докладе потом писал: «Гитлеровцы, побросав всю свою технику, спасались бегством. Их били не только танкисты, но и местные жители-мстители. С появлением наших танкистов они группами и в одиночку приходили ко мне и изъявляли желание тотчас же сражаться в рядах Красной Армии. Отряд таких добровольцев я вооружил немецкими винтовками и направил его уничтожать скопление немецкой пехоты в овраге восточнее Казатина. Патриоты выполнили эту задачу»[229].

Бой на улицах города длился не более часа, противник был разбит. В плен попал начальник штаба 25-й танковой дивизии. Гитлеровское командование пыталось оказать помощь осажденному гарнизону Казатина, направив туда бронепоезд, но он был уничтожен на подходе к станции.

Вскоре комкор Кривошеин доложил на КП Катукова: Казатин пал! Полк Бойко занял круговую оборону.

Катуков прибыл в Казатин, когда там завершался разгром последних групп немцев, оказывавших сопротивление на отдельных участках. Командарм поздравил подполковника Бойко с блестяще проведенной операцией и назначил его комендантом города — «до подхода наших тылов».

За взятие Казатина многие бойцы и командиры были награждены правительственными наградами, а командиру полка И. Н. Бойко, разведчику старшему лейтенанту В. Н. Подгорбунскому, командиру танкового взвода лейтенанту П. Ф. Гриболеву и механику-водителю М. И. Бушилову присвоено звание Героя Советского Союза[230].

Бои под Казатином не обошлись без жертв. Радость победы была омрачена гибелью прославленных командиров, участников Курской битвы и других сражений старшего лейтенанта Г. И. Бесарабова, лейтенанта И. П. Калюжного и многих других.

Разгром немцев под Казатином — событие огромное. Оно отмечено в приказе Верховного Главнокомандующего от 30 декабря 1943 года:

Успехи войск 1-го Украинского фронта отмечались в наших средствах массовой информации. Откликнулась на них и зарубежная печать. Например, военный обозреватель газеты «Нью-Йорк геральд трибюн» Элиот писал: «Победа Красной Армии вызывает уважение и восхищение среди народов, объединенных наций. Русские победы показали всему миру, какие огромные возможности для всемирного состояния может принести лучшее понимание Советского Союза»[232].

Тесня гитлеровцев, советские войска кроме Казатина заняли важный районный центр Житомирской области Ружин, железнодорожную станцию Сквира. А Катукова уже интересовал Бердичев. Разрабатывались планы его захвата. На столе у Шалина лежали приказы, которые оставалось довести до командиров частей и соединений. Разведчики изучали передний край противника, нанося на свои карты узлы его сопротивления.

Интересовал Бердичев и Ватутина. Командующий фронтом позвонил Катукову и потребовал ускорить наступление его армии, подчеркнув при этом, что Бердичев — ключ к Шепетовке и Львову.

Разгромить бердичевскую группировку противника должны были части 11-го гвардейского танкового корпуса Гетмана совместно с войсками 38-й армии. Во всяком случае, таков был первоначальный замысел этой операции.

Гетман выслал вперед 44-ю гвардейскую танковую бригаду И. И. Гусаковского, а основные силы корпуса должны были выступить на сутки позже. Им должны были содействовать войска 8-го гвардейского мехкорпуса. Однако эти планы реализовать не удалось.

Заняв Казатин, 1-я танковая армия рассекла германские войска на две части — бердичевскую и белоцерковскую. И та и другая группировки, действующие против 1-го Украинского фронта, представляли еще серьезную опасность.

Особую активность стала проявлять белоцерковская группировка. Здесь немцы задумали отбить Казатин и стали собирать силы. Контратаки следовали одна за другой. Удары пришлись в основном по 8-му гвардейскому корпусу Кривошеина. Командарм приказал ему зарыться в землю, но Казатин удержать!

Изменились планы и у Гетмана. Вместо наступления на Бердичев ему пришлось громить резервы противника у населенных пунктов Комсомольское и Самгородок, при этом бригаду Гусаковского он вынужден был временно передать 305-й стрелковой дивизии[233].

Наступление на Бердичев возобновилось накануне нового, 1944 года. Первые атаки бригады Гусаковского успехов не, принесли. Перед городом немцы создали глубоко эшелонированную оборону, танки зарыли в землю, заминировали перекрестки дорог и танкоопасные направления.

Новый, 1944 год танкисты встречали в бою. Продолжались поиски слабых мест в обороне противника. Помог случай. Вечером гарнизон, оборонявший Бердичев, пропускал через минные поля отступающие войска. Воспользовавшись темнотой, два танковых батальона — майора П. И. Орехова и капитана А. А. Карабанова — пристроились сзади немцев. Танки шли с автоматчиками на броне.

Миновав первые кварталы домов, танкисты ринулись в атаку, прорываясь к центру города. В городе поднялась паника. Немцы вначале отступали, потом, опомнившись, стали сбивать пулеметным и автоматным огнем пехоту с «тридцатьчетверок». Пять суток гвардейцы держали городскую площадь в своих руках, отбиваясь от наседавших фашистов. Майор Орехов приказал танковым экипажам: «Стоять насмерть!» Узнав о положении бригады Гусаковского, о передовых батальонах, ведущих бои в Бердичеве, Катуков срочно перебросил к городу 309-ю и 305-ю стрелковые дивизии. Группа прорыва при поддержке 10 танков рано утром 4 января атаковала Бердичев, вошла в город и соединилась с батальонами Орехова и Карабанова. Еще сутки шли бои. Наконец противник был разгромлен, понеся большие потери. Только 44-я гвардейская бригада уничтожила 18 немецких «тигров» и 8 танков другого класса, 7 самоходных орудий, около 30 полевых и противотанковых орудий, 28 автомашин, 450 солдат и офицеров. Захвачены ремонтная база с 59 автомашинами, продовольственные склады, хлебозавод с большими запасами муки, вещевые склады и другое военное имущество[234].

Приказом Верховного Главнокомандующего от 5 января 1944 года 44-й танковой бригаде объявлялась благодарность. Она получила почетное наименование Бердичевской, а на ее боевом знамени появился орден Богдана Хмельницкого II степени. Москва салютовала освободителям Бердичева.

1-я танковая армия продолжала пробивать дорогу войскам фронта. 5 января Ватутин потребовал от Катукова совместно со стрелковыми частями 38-й армии нанести удар по противнику на юго-восток, чтобы соединиться у села Христиновка с войсками 2-го Украинского фронта. Этот маневр позволял полностью изолировать гитлеровскую группировку, обороняющую днепровский рубеж.

Неожиданно изменилась фронтовая обстановка: возникла опасность мощного контрудара немцев со стороны Винницы и Умани. Штаб фронта отдал Катукову новый приказ: наступать не в юго-восточном направлении, а в западном, к исходу 8 января выйти к реке Южный Буг, на участке Селище — Тывров форсировать ее и захватить плацдарм, с которого потом можно будет нанести удар по Жмеринке[235].

Выход к реке Южный Буг означал выход на государственную границу, которая притягивала, словно магнитом, всех — солдат и командиров. Только до нее еще топать да топать.

У Катукова новая забота — смена командования 8-го гвардейского мехкорпуса. Кривошеина отзывала Москва, на его место прибыл новый командир — генерал-майор Иван Федорович Дремов. Катуков знал Дремова давно, с довоенных времен. Новый комкор оказался достойным преемником Кривошеина, быстро нашел общий язык с командирами бригад И полков, успешно вел соединение на запад до самого Берлина. Дремов был рад, что попал в армию, которой командовал товарищ по полковой школе, прославленный военачальник; через много лет о своей встрече с Катуковым он написал так: «Командующий внимательно выслушал мой доклад, неожиданно заключил меня в объятия. Михаил Ефимович был, как всегда, бодр, энергичен, подтянут. Ладно сидевший на нем генеральский китель подчеркивал отличную военную выправку. Беседа, хоть и недолгая, подкупала теплотой, дружественностью. Поставленные задачи не вызывали никаких вопросов»[236].

Корпуса 1-й танковой армии, сметая опорные пункты врага, двигались на запад. Их не удерживали ни погодные условия, ни возникшие трудности со снабжением из-за удаленности тыловых баз, ни упорное сопротивление еще достаточно сильного противника.

Главным препятствием на пути к Жмеринке был Южный Буг, река норовистая, с крутыми обрывистыми берегами. О переправе вброд нечего было и думать, оставалось одно — идти по железнодорожному мосту у Гнивани или по насыпи у местечка Сутиски.

9 января Катуков прибыл в 1-ю гвардейскую танковую бригаду. Вместе с Гореловым он обсуждал возможный вариант переправы через Южный Буг у Сутиски и план захвата Жмеринки. В штаб был вызван один из командиров авангардного отряда — старший лейтенант Евгений Костылев. Между командармом и Костылевым состоялся обстоятельный разговор, в деталях воспроизведенный фронтовым корреспондентом Фабианом Гариным:

Прорвавшиеся через вражеские укрепления танки 40-й бригады полковника Веденичева завязали бои у Гнивани. Танкистам удалось захватить мост через Южный Буг, но дальше они не продвинулись. Немцы перебросили сюда крупные силы, почти двое суток непрерывно контратаковали наши позиции. Гетман вынужден был отвести бригаду на восток, выжидая более удобного момента для новой атаки на Гнивань.

Несколько лучше сложились дела в бригаде Горелова. Он начал свой рейд из села Вороновицы. Разведывательный отряд Костылева достиг Южного Буга в районе Сутиски и сразу же вступил в бой с немцами и румынскими пограничниками, которые готовились взорвать плотину. Оттеснив их на западный берег, танкисты обезвредили заряд, по деревянному настилу благополучно провели все машины.

Отряд Костылева глубоко вклинился в немецкую оборону и ждал подхода основных сил бригады. Горелов медлил. Оказалось, что в ходе наступления остались неприкрытыми фланги, и противник, воспользовавшись этим, бил то справа, то слева.

Долго оставаться в бездействии разведгруппа не могла. Ранним утром 10 января Костылев ворвался в село Жуковцы, что в нескольких километрах от Жмеринки, разгромил здесь небольшой гарнизон и через несколько часов двинулся дальше. К счастью, сюда подошли основные силы бригады, и началось наступление на Жмеринку.

Появление советских танков обескуражило немцев. Один за другим со станции уходили эшелоны, с местного аэродрома в воздух поднимались самолеты и брали курс на запад. Железнодорожная станция оказалась под прицелом танкистов Костылева и Горбача.

Вскоре немцы поняли, что в город прорвался небольшой отряд советских танков с десантом автоматчиков, и стали переходить в контрнаступление. К Жмеринке стягивались пехотные, танковые и артиллерийские силы противника. Горелов вынужден был отдать приказ об отходе к Сутиски.

Жмеринку тогда освободить не удалось: безнадежно отстали стрелковые части 38-й армии, которые должны были оказывать помощь танкистам и закреплять за собой занятую территорию, и все же рейды танковых бригад к Южному Бугу имели немаловажное значение. В боевых стычках танкисты сковали крупные силы врага, не давая ему перебрасывать на восток свои резервы.

Проанализировав фронтовую обстановку, Катуков понял, что командование фронта с опозданием отдало приказ о повороте 1-й танковой и 38-й общевойсковой армий на Винницу и Жмеринку. К этому времени противник уже создал здесь крупную группировку войск, перебросив танковые и пехотные дивизии из Италии и Югославии. Оставалось одно — отвести войска, закрепиться на реках Воронка и Соб и держать оборону совместно со стрелковыми частями генерала Москаленко.

Законы войны суровы, и с ними всегда приходится считаться. Решение командарма Катукова о переходе к обороне было вполне обоснованным. В этом решении виделось многое — и командирский опыт, и знание фронтовой обстановки, и смелость, и, наконец, зрелость военачальника. Эти качества командарма отмечал полковник Соболев, постоянно присутствовавший на оперативных совещаниях в штабе армии:

Отдав приказ армии закрепиться на достигнутых рубежах, Катуков, уединившись с Шалиным и Никитиным, продумывал детали дальнейшего наступления. В ходе месячных боев соединения потеряли много танков, артиллерии, автомашин и другой техники. Корпуса, бригады и полки ослаблены, но передышки ждать не приходилось, пополнения техникой и людьми — тоже. Значит, надо рассчитывать на свои силы. Придется опять, как на Калининском фронте, просить Дынера, чтобы ускорил ремонт танков. Кстати, начальнику управления бронетанкового снабжения и ремонта П. Г. Дынеру никогда не приказывали, его «просили». И он не подводил. Своих ремонтников Катуков называл «челюскинцами». В выступлении перед слушателями бронетанковой академии он говорил: «Наши ремонтники, как челюскинцы, работали днем и ночью, в дождь и в холод, везде их можно было видеть, где только требовались средства ремонта и восстановления техники»[239].

Танковая армия готова была воевать даже теми силами, которые у нее имелись. Но командующий фронтом Н. Ф. Ватутин не оставил ее без поддержки. В телефонном разговоре он сначала поздравил Михаила Ефимовича с новой правительственной наградой — орденом Богдана Хмельницкого I степени, потом сообщил еще одну приятную весть: Ставка Верховного Главнокомандования решила подчинить армии 31-й танковый корпус.

Такого подарка Катуков не ожидал. В том положении, в котором находилась армия, даже бригада — многое значила. А тут — целый корпус!

Теперь танковая армия располагала достаточными силами, чтобы остановить противника, начавшего наступление 10 января. Несколько дней подряд немцы пытались прорвать нашу оборону на реке Соб, в районе поселков Зозовка и Ильинцы. Оставив на заснеженных украинских полях десятки танков и бронемашин, разбитых артиллерийских установок, они ослабили натиск, но стали наносить чувствительные удары из Христиновки на Звенигородку навстречу действовавшей в районе Корсунь-Шевченковского своей крупной группировке. Им удалось прорвать фронт 40-й армии Ф. Ф. Жмаченко, создав угрозу 38-й и 1-й танковой армиям.

Не добившись успеха, германское командование производит перегруппировку своих сил, в районе сел Монастырище и Турбово сосредоточивает 6, 16 и 17-ю танковые дивизии, а также танковую дивизию СС «Адольф Гитлер» и три пехотные дивизии, в районе Липовца — 25-ю танковую и 2 пехотные дивизии[240]. Эти войска должны были действовать против 1-й танковой и 38-й общевойсковой армий.

18 января начались новые бои. Для отражения удара противника Катуков бросил вначале 64-ю гвардейскую бригаду А. Ф. Бурды, потом и весь 11-й гвардейский танковый корпус. Комкору Гетману приказано было совершить 75-километровый марш, чтобы выйти в район сел Цибулив и Ивахны и во взаимодействии с 310-й стрелковой дивизией 40-й армии занять оборонительный рубеж.

У комбрига Бурды было всего 12 «тридцатьчетверок», но за два дня танкисты сумели усовершенствовать систему своей обороны, оборудовали командный пункт и аппарели для танков. Утром 25 января немцы бросили на Цибулив авиацию, а затем — до 100 танков и до двух полков пехоты. Все атаки были отбиты.

Потерпев неудачу под Цибуливом, немцы повернули на поселок Ивахны. Здесь развернулось тяжелейшее сражение, в ходе которого погиб комбриг Александр Федорович Бурда. О том, что происходило у поселка Ивахны, записал в журнале боевых действий начальник штаба бригады подполковник Н. И. Лебедев: «В 10.36 пошли в бой 30 танков противника, из которых — 17 „тигров“, с высот 257,7 и 252,2 в направлении на Цибулив. Потеряв 14 танков подбитыми и сожженными, противник отошел в исходное положение.

В 15.30 на западной окраине Ивахны от прямого попадания болванки сгорел танк командира бригады гвардии подполковника Бурды. Он был смертельно ранен. Умер в 22.00 25.01.44 г. в с. Лукашевка»[241].

Смерть талантливого командира — потеря для всей армии. Катуков его очень ценил, в своих мемуарах написал: «За три года войны, что мы вместе прошли с Александром Федоровичем, не было, пожалуй, ни одного крупного сражения, в котором он бы не участвовал. На Курской дуге он учил танкистов, как надо держать активную маневренную оборону в масштабах бригады, в Бердичевско-Харьковской операции показал образец того, как надо водить танки в стремительное наступление. И закончил он свой боевой путь в Корсунь-Шевченковской операции. Лихими налетами сковал противника на одном из участков, не дав ему выйти из котла»[242].

22 января 1944 года 1-я танковая армия была выведена во второй эшелон и заняла позицию в районе Зозовки, Россоши, Тягуна и железнодорожных станций Оратов и Очеретни. Ее части ремонтировали и восстанавливали технику. Атаки противника отбивал 31-й танковый корпус В. Е. Григорьева, а 11-й гвардейский танковый корпус был передан в оперативное подчинение 40-й армии и принимал участие в разгроме Корсунь-шевченковской группировки немцев.

Корпус Гетмана вошел в состав армии лишь 22 февраля 1944 года, когда окруженная корсунь-шевченковская группировка перестала существовать.

В период Житомирско-Бердичевской наступательной операции 1-я танковая армия прошла с боями 300 километров, освободила более 100 населенных пунктов. Большинство из них брались, как правило, с ходу в ночное время. По тем временам это было новаторским делом — ведь танки еще не имели приборов ночного видения.

В этих боях армия обогатилась опытом и мастерством, который затем использовался при движении на запад. Раскрывался и полководческий талант командующего — генерала Катукова. Известно, что противник шел на все, чтобы остановить наступление советских войск: то лез напролом, не считаясь ни с какими потерями, то обходил нашу оборону, искал в ней слабые места, то бил в стык между армиями мощными танковыми клиньями, рассчитывая на безнаказанность. Справедливости ради следует сказать, что штаб армии в большинстве случаев разгадывал планы врага и упреждал его действия. А принятие того или иного решения во многом зависело от Катукова.

Представитель Генштаба при 1-й танковой армии подполковник Баранов докладывал 22 февраля 1944 года генерал-полковнику С. М. Штеменко о том, что своевременные меры, принятые командармом Катуковым, помогли избежать больших неприятностей в тот момент, когда гитлеровские войска пытались окружить армию под Винницей, части вышли почти без потерь, выведена вся материальная часть[243].

И в дальнейших планах 1-го Украинского фронта армии Катукова отводилась роль основной ударной силы при прорыве обороны противника в период наступления на Тернополь и Каменец-Подольский. В Проскуровско-Черновицкой наступательной операции, начавшейся 4 марта 1944 года, танкисты Катукова действовали совместно с 60-й армией генерала И. Д. Черняховского. Начав марш с рубежа Великие Борки — Колодзеевка, корпуса армии должны были сломить сопротивление противника и к исходу первого дня наступления овладеть населенными пунктами Теребовлей и Гримайловом, к исходу второго дня — Чертковом и Пробежной, к исходу третьего дня, форсировав Днестр, — Городенкой, Залещиками, Окном, а передовыми отрядами освободить Черновцы[244].

С выходом в район Черновцы армия Катукова рассекала вражеский фронт и создавала 1-му и 2-му Украинским фронтам условия для окружения и разгрома 1-й немецкой танковой армии. Наши войска выходили к Карпатам.

В ходе подготовки наступательной операции генерал Н. Ф. Ватутин по пути из штаба 13-й армии в 60-ю на окраине села Милятын попал в засаду, устроенную бандеровцами. Во время боя был тяжело ранен. Позднее, 15 апреля, он скончался в Киевском госпитале. 1 марта 1944 года командующим 1-м Украинским фронтом был утвержден Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Задачу танковой армии ставил уже новый командующий. Все штабы, начиная от армейского и заканчивая ротным, работали над планами наступления. Пока армия находилась во втором эшелоне, ее удалось пополнить техникой и личным составом. Командарм особенно беспокоился за обеспечение частей и соединений. Тыловые базы находились за 200 километров от передовой, а при движении армии вперед это расстояние увеличивалось до 300–500 километров. Весенняя распутица также могла усугубить положение с подвозом ГСМ, боеприпасов и продовольствия генералом В. Ф. Коньковым.

Обсуждая с начальником тыла генералом В. Ф. Коньковым возможные варианты снабжения армии, Михаил Ефимович предложил перед выдвижением войск на исходный рубеж включить в танковые колонны часть транспортных средств со всем необходимым, чтобы не испытывать ни в чем недостатка. Василий Фомич потом писал: «В самых сложных боевых операциях командующий армией Катуков находил время заслушать мой доклад и дать соответствующие указания. Так было, например, в Проскуровско-Черновицкой операции…

В этот период мне приходилось много раз летать на самолете из штаба тыла армии в штаб фронта и обратно. В сложной боевой обстановке тыл армии обеспечил войска всем необходимым для выполнения боевой задачи»[245].

17 марта корпуса Гетмана и Дремова сосредоточились в выжидательном районе. 31-й корпус генерала Григорьева снова забрали из армии для выполнения других задач. Катуков постоянно держал связь с командованием фронта, соседями — командующим 4-й гвардейской танковой армией Д. Д. Лелюшенко, командующим 60-й армией И. Д. Черняховским, с другими частями, приданными армии.

В штабе уточнялись сведения о противнике. Последнюю неделю заместитель Соболева по разведке подполковник В. А. Дубинский не зря гонял У-2 по армиям фронта, собирая информацию о немецких войсках. Выяснилось, что перед фронтом германское командование держит 3 пехотные и 4 танковые дивизии, в том числе 1-ю танковую дивизию СС «Адольф Гитлер», которой командует оберфюрер Виш[246].

О любых изменениях в составе немецких дивизий полковник Соболев постоянно докладывал командарму. Вот как он писал об этом:

Наконец ожидание кончилось. 21 марта армия перешла в наступление. Утро выдалось туманным, сырым. После артиллерийской подготовки обработку переднего края противника начала штурмовая авиация 297-й авиационной дивизии. Катуков с волнением следил затем, как мотопехота преодолевала первую линию обороны противника.

В результате стремительного удара образовалась брешь шириной в 10 километров по фронту. В нее хлынули танковые и пехотные соединения. Войска выдерживали высокий темп наступления. За два дня пройдено до 50 километров, освобождено много населенных пунктов. Пробитая брешь в немецкой обороне вскоре была расширена до 60 километров, разорван надвое фронт 4-й немецкой танковой армии.

Весенняя распутица сдерживала наступление армии, тем не менее она продвигалась достаточно быстро. Передовые танковые отряды избегали фронтальных атак опорных пунктов противника, обходили их стороной, осуществляя широкий маневр на поле боя.

Ночью 23 марта командующий фронтом Г. К. Жуков передал радиограмму: «Армия действует хорошо. Продолжайте быстрее выполнять поставленную армии задачу. Не позднее 24 марта выйти на Днестр, с ходу форсировать реку на фронте Устечко, Залещики, исключительно Мельница-Подольская»[248].

Штаб армии почти ежедневно перемещался в какой-нибудь новый населенный пункт. Захватив Копычинцы, передовые бригады развернули наступление на Чертков. Немцы сосредоточили все свои силы на восточной стороне города, а комбриги Горелов и Бабаджанян, отказавшись от лобовой атаки, ударили с севера и северо-востока. Овладев северной частью Черткова, танкисты вышли к реке Серет. Гитлеровцы сопротивлялись, на мосту зажгли цистерну с бензином, надеясь таким образом остановить советские танки. Но и это им не помогло — бочку сбросили в воду, и танк Владимира Бочковского устремился в бой. В 9 часов утра город Чертков был полностью освобожден от оккупантов.

Катуков переместил свой КП в Чертков. Пока его оборудовали, Михаил Ефимович беседовал с жителями освобожденного города. Длинных речей держать было некогда: ждали дела. Все бытовые вопросы он предложил разрешать у военного коменданта.

Г. К. Жуков спешил протолкнуть 1-ю танковую армию за Днестр, напутствуя: «Помните важность стоящих перед вами исторических задач. Обходите противника, окружайте его, не ввязываясь в длительные бои с его арьергардами»[249].

1-я танковая бригада Горелова по приказу командарма прорывалась в район Устечко, чтобы захватить мосты и держать их до подхода главных сил. Но на пути бригада столкнулась с огромной автоколонной — тылами 7-й танковой дивизии и дивизии СС «Адольф Гитлер», двигавшейся к переправе. На большой скорости танки обошли колонну и преградили ей путь отступления. В бою часть машин была уничтожена, другая часть (свыше 1000 единиц) захвачена танкистами[250].

Под ударами 1-й танковой армии немецкие и венгерские части отступали по всему фронту и устремлялись к переправам на Днестре. Туда же пробивались и наши войска. Когда же разведчики подошли к реке в районе Устечко, то увидели печальную картину: один пролет моста длиною 25 метров был взорван. Немцы успели взорвать мост и в Залещиках. Переправляться практически не на чем: из-за распутицы по дороге застряла 3-я понтонно-мостовая бригада.

Катуков приказал командиру 6-го механизированного корпуса Дремову переправляться на подручных средствах. Подручные средства — это плоты, лодки, бочки, доски. На них можно переправить только мотопехоту и легкое вооружение. А как быть с танками и орудиями? Без них плацдарм не захватишь!

Комбриг Бабаджанян отправил в Залещики первую группу разведчиков во главе с младшим лейтенантом С. Я. Устименко. Разведчики отбили у немцев несколько лодок, из бревен и досок сколотили небольшие паромы, поставили на них пулеметы, под огнем противника переправились на противоположный берег, где захватили ряд господствующих высот. К переправе устремился мотобатальон капитана С. Д. Осипова, которому удалось переправить батарею 45-миллиметровых пушек. Батарея с ходу вступила в бой.

Когда Дремов доложил в штаб армии о том, что его части, разгромив немцев, румын и венгров, форсировали Днестр, командующий незамедлительно выехал в район Устечко. Осмотрев разрушенный мост, он дал команду саперам в течение тридцати шести часов восстановить его. Все равно почти двое суток будет потеряно. Но тут у Соболева появилась идея — как ускорить переправу. Разведчики видели в одной деревеньке, занятой немцами, понтонный парк. Решено было отбить хотя бы несколько понтонов.

С этой идеей Соболев направился к командарму. Катуков сразу же дал добро на проведение ночной операции. Поручили ее «богу разведки» Владимиру Подгорбунскому. Как был разбит фашистский гарнизон и угнаны понтоны, знали только разведчики, но 25 марта эти средства переправы уже стояли в районе Устечко.

Все новые и новые части переправлялись на противоположный берег Днестра. Катуков отдает приказ 8-му гвардейскому мехкорпусу обезопасить от противника правый фланг по линии Львов — Калуш, а силами 11-го гвардейского танкового корпуса и приданной 351-й стрелковой дивизии овладеть районом Черновцы, выйти к государственной границе на рубеже Сторожинец, Глыбокая, Герца, обеспечить левый фланг армии, не допустить отхода противника на юго-запад и запад из районов Липканы и Хотин[251].

Для захвата Черновцов через Днестр была переброшена 64-я танковая бригада под командованием подполковника И. Н. Бойко. Ставя ему задачу, Катуков говорил, что если удастся занять Черновцы, вся Северная Буковина окажется в наших руках. Первое время бригада шла вдоль правого берега Днестра по захваченному плацдарму, потом резко повернула к югу, начала сбивать вражеские заслоны, овладела станцией Моша и вышла к окраинам Черновцов.

Первой ворвалась в город разведгруппа под командованием лейтенанта П. Ф. Никитина, который атаковал стоявшие на станции эшелоны с танками. Немецкие машины стали сползать с платформ, но попадали под огонь наших танкистов. В этом бою погиб отважный командир.

Но к городу уже подходили основные силы бригады. Бойко, форсировав реку Прут, ударил по Черновцам с востока. Позже его поддержали 45-я гвардейская бригада полковника Моргунова и 24-я стрелковая дивизия генерал-майора В. А. Прохорова. 29 марта 1944 года в 17.00 город был взят[252].

О боях под Черновцами комбриг Иван Бойко писал в своем докладе:

Наши танки вышли на границу с Румынией, многие участники штурма Черновцов были награждены орденами и медалями, а И. Н. Бойко первый среди танкистов стал дважды Героем Советского Союза.

Почти одновременно с наступлением на Черновцы Катуков решил ударить на Коломыю и Станислав (Ивано-Франковск). Обстановка тогда благоприятствовала этому. Пока соединения 1-й танковой армии создавали внешний фронт окружения вражеской группировки, сосед слева — 4-я танковая армия Лелюшенко успешно наступала на Гусятин. 26 марта она освободила Каменец-Подольский и замкнула внутренний фронт окружения немецкой группировки.

На Коломыю наступала 1-я гвардейская танковая бригада полковника Горелова. Впереди шла группа танков — 9 «тридцатьчетверок» с десантом автоматчиков на борту — под командованием капитана Владимира Бочковского. Капитан молод, ему шел двадцать первый год, но он уже успел отличиться в боях на Брянском, Калининском, Воронежском и 1-м Украинском фронтах, дважды был ранен, награжден многими орденами и медалями. Совершив 27 марта 50-километровый марш, танки Бочковского атаковали Коломыю. Город обороняли немецкие и венгерские части. Организованные очаги сопротивления были разгромлены, подошедшие основные силы бригады закрепили успех. 28 марта противник поспешно оставил город!

В результате решительных действий советских танкистов были перерезаны восемь шоссейных и железных дорог, идущих через Коломыю в Карпаты и Станислав. В городе захвачены огромные трофеи. Венгерские войска потеряли важные коммуникации, по которым осуществляли подвоз продовольствия и боеприпасов.

Героем тех дней стал капитан Бочковский. Командир 2-го танкового батальона гвардии майор Вовченко, представляя к награждению своего заместителя, в наградном листе писал: «28.03.44 года группа танков Бочковского имела задачу овладеть г. Чертков. При подходе к городу следовало форсировать р. Серет. Бочковский неожиданно появился у моста через реку, немцы, не успев взорвать его, зажгли на нем цистерну с горючим. Впереди идущая машина на полном ходу сбивает цистерну с моста, тем самым спасает мост от разрушения, обеспечив продвижение танков к городу. Ворвавшись на улицы города, Бочковский завязал бой. В течение четырех часов длился бой, но, не выдержав, немцы отступили в беспорядке. Отважные танкисты под командой Бочковского уничтожили в этом бою до 150 солдат и офицеров, 9 пушек, 7 танков, 2 бронетранспортера, около 50 автомашин. В городе немцы оставили 3 склада горючего и 2 — с продовольствием.

Продолжая преследовать противника, танки Бочковского вброд форсировали р. Днестр и вели успешные бои на его правом берегу.

За проявленное геройство и мужество в боях против немецких оккупантов достоин присвоения звания — Герой Советского Союза»[254].

Выход войск 1-го Украинского фронта к Черновцам и Коломые позволил основательно потрепать крупную проскуровско-каменец-подольскую гитлеровскую группировку. Но некоторым ее частям, окруженным в районе реки Збруч, все же удалось прорваться на запад. Эти части потом доставили немало неприятностей 1-й танковой армии.

Хуже обстояли дела под Станиславом. Комкор Дремов долго переправлял свои войска через Днестр. Хотя передовой бригаде Горелова и удалось пройти по улицам Станислава, но она вынуждена была отступить. Немецкие и венгерские части успели основательно закрепиться в городе. Опасны были фаустпатронщики, выводившие из строя наши танки. Потеря внезапности атаки, несогласованность действий танковых и пехотных подразделений привели к тому, что весь корпус застрял под Станиславом. Такое развитие событий никак не устраивало командарма. Он приказывает Дремову немедленно восстановить положение![255]

Отдавая приказ, Катуков, видимо, не располагал полной информацией об обстановке в 8-м гвардейском механизированном корпусе, а может быть, надеялся на чудо. Чудес, однако, на войне не бывает.

Впоследствии Дремов писал: «Вернуть утраченные позиции на флангах было невозможно из-за понесенных потерь и растянутости частей корпуса по фронту. У нас мало осталось мотопехоты и еще меньше танков. В бригадах не больше восьми-десяти машин. Положение было серьезным. Немцы уже форсировали Днестр в районе села Нижний и пытались на ряде направлений теснить наши боевые порядки».

Не радовал успехами и Гетман. Он тоже отводил свои войска, маневрируя немногочисленными резервами. Правда, ему вскоре удалось закрепиться на занятых рубежах и даже направить 44-ю гвардейскую танковую бригаду Гусаковского на оказание помощи 40-й армии по захвату Хотина. Город был взят только 3 апреля.

В дальнейшем события на Заднестровском плацдарме развивались столь же стремительно, как и неожиданно. 1-я танковая армия немцев, окруженная северо-восточнее Каменец-Подольского, начала прорываться на запад в направлении Бучач — Подгайцы, ломая внутренний фронт. 4 апреля 1944 года 9-я и 10-я танковые дивизии СС из группы армий «Юг» нанесли удар по внешнему фронту в районе Подгайцы, смяли оборону 18-го стрелкового корпуса 1-й гвардейской общевойсковой армии и устремились к Бучачу навстречу своей выходящей из окружения группировке.

Командование 1-го Украинского фронта считало, что немцы обязательно двинутся на юг, к Днестру, поэтому старалось армией Катукова поглубже охватить противника на рубеже Залещики, Черновцы, Коломыя.

Г. К. Жуков впоследствии писал: «Сейчас, анализируя всю эту операцию, считаю, что 1-ю танковую армию следовало бы повернуть из района Чертков — Толстое на восток для удара по окруженной группировке. Но мы имели тогда основательные данные, полученные из различных источников, о решении окруженного противника прорываться на юг через Днестр в районе Залещиков. Такое решение казалось вполне возможным и логичным»[256].

В связи с создавшейся обстановкой Катуков отдает приказ командирам корпусов — Дремову и Гетману — с приданными им стрелковыми частями продолжать удерживать занятые рубежи, частью сил к утру 6 апреля 1944 года переправиться на северный берег Днестра в районе Устечко, нанести удар в направлении Толстое — Базар, во взаимодействии с частями 1-й гвардейской армии, 4-й гвардейской танковой армий и 38-й армии разгромить и уничтожить окруженную группировку противника[257].

В эти тревожные дни командарм все время находился в войсках… Немного отдохнув, он мчался из мехкорпуса в танковый или к соседям увязывать взаимодействие по отражению атак противника. Беспокоиться было из-за чего. 7 апреля в районе Бучача соединились части 1-й немецкой танковой армии, прорвавшейся из окружения, со Станиславской группировкой. Это значительно осложнило положение на фронте. Гитлеровские войска, прижимаясь к Днестру, пытались прорваться к переправам. Отбиваться приходилось с большим трудом.

В 1-й танковой армии осталось не более сотни исправных танков, но часто случалось так, что даже исправные машины нечем было заправить, базы, находящиеся в Черткове и Копычинцах, отрезаны противником. Катастрофически сокращались боеприпасы и продовольствие. Вся надежда возлагалась на транспортную авиацию. Распорядительный генерал Коньков уже налаживал снабжение армии по воздуху. Каждую ночь транспортные самолеты садились в Коломые, доставляя самое необходимое, забирая обратным рейсом больных и раненых.

В непрерывных боях армия понесла большие потери. Она ослабла и нуждалась в пополнении людьми и техникой. Катуков обращается к командующему фронтом Жукову, объясняет сложившуюся ситуацию. Вскоре в армию прибыло подкрепление — 399-й гвардейский тяжелый самоходно-артиллерийский и 72-й гвардейский тяжелый танковый полки. Это 16 самоходок ИСУ-152 и 10 танков ИС-2[258].

Конечно, это не так много, но и эти силы сыграли свою роль. Когда гитлеровцы начали наступление на Городенку, Катуков поставил тяжелую технику на самых угрожаемых участках. Из 48 танков, подошедших к селам Незвиско и Герасимово, осталось восемь. Сорок были уничтожены огнем самоходок и тяжелых танков.

Истощались резервы и у противника. Это стало заметно по его слабым контратакам почти на всем фронте 1-й танковой армии. Шалин отправляет короткое донесение в штаб фронта: «Противник в течение 24.04.44 активных действий не проявлял, ограничивался артминометным огнем по порядкам наших войск. Авиация (20–60 самолетов) бомбила районы Жукув, Хацымеж, Бортники, Юзефувку»[259].

Было и настораживающее донесение, адресованное непосредственно Г. К. Жукову: «Противник в 8.00 26.04.44 силами до пехотной дивизии при поддержке 70–80 танков наступал в южном и юго-восточном направлениях, пытаясь прорвать оборону наших войск и развить успех в общем направлении на Обертин.

Все атаки противника успеха не имели. На отдельных участках фронта ценою больших потерь удалось вклиниться в нашу оборону. Особенно отмечается активность действий минометов противника.

Авиация противника в течение дня в полосе армии не появлялась. Катуков. Попель. Шалин»[260].

Постепенно обстановка менялась в пользу советских войск. К рубежам, удерживаемым 1-й танковой армией, стали подходить стрелковые дивизии 38-й и 18-й армий, в район Колоши выдвигались две механизированные бригады и танковые полки 4-й гвардейской танковой армии, усилена была и наша авиация, положившая конец господству гитлеровской авиации.

В начале мая 1944 года гитлеровские войска прекратили атаки и перешли к обороне. Можно было с уверенностью сказать: 1-я танковая армия выстояла в тяжелейших боях, равных которым по ожесточенности, пожалуй, и не было. Она не только оборонялась, но и наступала, удерживая за собой огромный фронт. Катуков отмечал: «В Черновицко-Прикарпатской операции 1-я танковая армия в период оборонительных боев удерживала, совместно с приданными корпусами 38-й армии, фронт до 400 километров, имея главные силы танкового и механизированного корпусов на направлении главного удара противника из района Станислава»[261].

Только по приказу командующего фронтом армия была выведена во второй эшелон, но продолжала занимать танкоопасные направления. 25 апреля — памятный для танкистов день. Приказом наркома обороны СССР за проявленный высокий героизм и организованность личного состава, за успешное выполнение боевых задач, поставленных командованием, 1-я танковая армия преобразована в гвардейскую. Корпусам присвоено наименование Прикарпатских, бригадам — Гусятинских, Чертковских, Черновицких, Коломыйских.

Отмечен и полководческий талант командарма М. Е. Катукова. Ему присвоено воинское звание генерал-полковника танковых войск. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 мая 1944 года он награжден орденом Суворова I степени.

В Проскуровско-Черновицкой наступательной операции советские войска нанесли крупное поражение гитлеровским захватчикам. Все средства массовой информации как в нашей стране, так и за рубежом подчеркивали, что враг был застигнут врасплох, он не ожидал крупного наступления в весеннюю распутицу. Молниеносные удары советских танковых и механизированных войск, нацеленные на тылы немцев, привели не только к окружению и уничтожению вражеских войсковых соединений, но и к величайшим стратегическим успехам, приблизившим окончательный разгром фашистской Германии.

Газета «Нью-Йорк таймс» писала в связи с успехами советских войск в апреле 1944 года: «Русские армии, которые прервали главные коммуникации немцев на Украине, теперь полностью используют выгоды создавшегося положения. Стратегия, выдержка и организация советских войск производят большое впечатление, на ряде участков отступление немцев превращается в паническое бегство. Очевидно, гигантская советская метла выметает немцев с Украины»[262].

Почти полтора месяца стояла 1-я гвардейская танковая армада в Северной Буковине, находясь во втором эшелоне. Армия набиралась сил, а ее командующий болел. В армейском госпитале ему была сделана операция по удалению аппендикса. Немного оправившись, Катуков включился в армейскую жизнь; вскоре предстояли новые бои. Начиналась Львовско-Сандомирская наступательная операция. К лету 1944 года многое изменилось на советско-германском фронте: окончательно снята блокада Ленинграда, советские войска готовились к решительному наступлению на юге страны, на Балтике и в Белоруссии.

Решением Государственного комитета обороны Г. К. Жуков был отозван в распоряжение Ставки, командующим 1-м Украинским фронтом назначен Маршал Советского Союза И. С. Конев.

Произошли изменения и в 1-й танковой армии. Она пополнилась личным составом, новой техникой и вооружением, в мае — июне были получены 150 «тридцатьчетверок» с более мощной, 85-миллиметровой пушкой, 10 тяжелых танков ИС-2, 19 самоходных установок ИСУ-152[263]. Огневая мощь армии увеличилась с прибытием тяжелого танкового, самоходно-артиллерийского, зенитно-артиллерийского и мотоциклетного полков.

Началась планомерная подготовка бойцов, экипажей, артиллерийских расчетов. Каждый новичок (новое пополнение составило около 5 тыс. человек) обязательно работал в паре с бывалым солдатом, участвовавшим во многих сражениях. Большая часть учебного времени отводилась изучению опыта ведения наступательного боя, построению боевых порядков, управлению, вопросам взаимодействия всех родов войск, отражению контратак противника, форсированию рек, укреплению захваченных рубежей.

Перед 1-м Украинским фронтом стояла ответственная задача: мощными ударами танковых и общевойсковых соединений разгромить немецкую группу армий «Северная Украина», насчитывающую в своем составе до 40 дивизий, развить наступление на Карпаты и выйти к Висле, форсировать ее и захватить плацдарм на левом берегу. Предстоящее наступление не давало покоя командарму Катукову. Казалось, все спланировано, подготовлено, выверено. Армия превосходила противостоящего противника как по личному составу, так и в технике. Она имела 35 494 человека, 416 танков и самоходно-артиллерийских установок, 474 орудия и миномета, 40 реактивных установок и 3867 автомашин. Личным составом армия была укомплектована почти на 100 процентов, танками и самоходно-артиллерийскими установками — на 66 процентов, орудиями и минометами — на 90 процентов[264].

Правда, размах предстоящей операции превосходил все те, которые проводились раньше. Как на этот раз поведет себя противник?

Армейской разведке уже было известно, что немцы построили глубоко эшелонированную оборону, состоящую из четырех полос, при строительстве которых учитывались рельеф местности, лесные массивы, реки Западный Буг, Сан и Висла. Наиболее укрепленными считались линия «Принц Евгений» и рубеж Ярослав — Перемышль, где были десятки блиндажей, дотов, дзотов, траншей и противотанковых рвов. Рубеж Ярослав — Перемышль простирался в ширину на 90 километров и в глубину на 20. После преодоления первой полосы обороны стрелковыми частями все остальные укрепления предстояло брать танкистам и мотострелкам.

Обычно в период боевых действий Катуков редко заглядывал в штаб, связь с ним держал по радио или по телефону с командных пунктов — армейского, корпусного, бригадного, словом оттуда, где находился, но в момент подготовки к наступлению штаб почти не покидал. И в эти июньские дни 1944 года до седьмого пота работали все штабные службы, отрабатывались звенья взаимодействия по руководству войсками как передовых частей, так и частей тыла. Большое внимание уделялось взаимодействию с соседями — 13-й армией генерала Н. П. Пухова, 3-й гвардейской танковой армией генерала П. С. Рыбалко, командованием 5-го штурмового и 7-го истребительного авиационных корпусов.

Разрабатывая планы нового наступления, в штабе понимали, что с выходом на границу армии предстоит преодолеть немало водных препятствий — больших и малых рек. Всякий раз движение частей приостанавливается на сутки, а то и на двое, все зависит от инженерного обеспечения плавсредствами и организации самой переправы. Решено было провести учения по форсированию Днестра. Начальнику инженерных войск полковнику Ф. П. Харчевину на подготовку дано было несколько дней.

С 17 по 23 июня личный состав танковых и механизированных бригад был пропущен через Днестр. Мотопехота переправлялась на лодках, подручных средствах, артиллерия и автотранспорт — на паромах и плотах, часть танков прошла вброд, а два танка, в показательном порядке, в присутствии других танковых экипажей переправились по дну реки на глубине 2,2 метра. Катуков остался доволен учениями: они проходили приближенно к боевой обстановке[265].

В ночь на 25 июня армия по приказу командующего фронтом, совершив 300-километровый марш, вышла в район города Дубно, известного всем по гоголевской повести «Тарас Бульба». Здесь когда-то сражались запорожские казаки. Перегруппировка частей и соединений проходила скрытно, соблюдалась строжайшая маскировка на всем пути движения автоколонн, танки и артиллерия маскировались на железнодорожных платформах под невоенные грузы. Чтобы дезориентировать разведку противника, на прежнем месте дислокации армии оставались макеты танков, какое-то время продолжали работать радиостанции.

26 июня Катуков с членом Военного совета Попелем и начальником штаба Шалиным находился у командующего фронтом в селе Токи северо-западнее города Волочиска. И. С. Конев и его начальник штаба В. Д. Соколовский познакомили их с замыслом предстоящей операции и поставили армии конкретную задачу: форсировать Западный Буг с прорывом Сокальского и Каменско-Струмиловского укрепленных районов. С выходом в район Рава-Русская завершить окружение бродской группировки противника, не допустить отхода львовской группировки немцев в северо-западном направлении.

До начала операции оставалось почти полмесяца. Срок на подготовку достаточно большой, столько времени ни разу во время войны не давалось армии. 7 июля на столе Шалина уже лежали наброски плана наступательной операции, а через несколько дней он был готов (текстуально и графически) и представлен на утверждение командарма и члена Военного совета.

В последующие дни Катуков встречался с командирами корпусов и бригад, а также с авиационными начальниками, провел рекогносцировку местности, затем на картах и рельефном плане был разыгран предполагаемый вариант наступления.

Михаил Ефимович заслушал подробный доклад полковника Соболева. Начальник разведки сообщил, что немцы готовятся к жесткой обороне. Солдатам зачитали приказ Гитлера, в котором говорилось, что они обороняют границу и отступление с позиций будет караться смертью. Командирам же дано указание — в случае наступления превосходящих сил Красной Армии отходить на вторую линию обороны и даже на третью, чтобы измотать силы наступающих, затем остановить их на реке Западный Буг.

Оказывать сопротивление наступающим советским армиям немцам становилось все труднее, хотя основные их группировки еще сохраняли боеспособность.

Наша разведка располагала достаточной информацией о состоянии немецких войск, но Катукова интересовали планы немецкого командования об отводе своих войск на линию «Принц Евгений» в случае нашего массированного наступления. Насколько верны эти планы? Если это так, то, известив штаб фронта, можно будет наступать без артиллерийской подготовки.

Выводы разведки оправдались. Нервы у командующего группой армий «Северная Украина» генерала Гарпе, которого Гудериан характеризовал как человека «с трезвым умом и холодным рассудком», не выдержали. 11 июля он отдал приказ об отводе войск на вторую линию обороны, но приказал перебросить 16-ю танковую дивизию из Станислава в Порыцк, а 17-ю танковую дивизию вызвал из Румынии и разместил в Крыстынополе. Также с Ковельского направления были сняты 848-я артиллерийская дивизия РГК и штурмовой полк 4-й танковой армии[266].

Сведения об отводе немецких войск поступали и из армий Рыбалко и Пухова. Катуков приказал эти сведения проверить еще раз. С 11 по 12 июля отряды разведчиков уточняли передний край и огневую систему противника на широком участке фронта, а в ночь на 13 июля было организовано наступление усиленных передовых батальонов с артиллерийской подготовкой, которая создавала видимость нашего наступления с решительными целями. Две танковые бригады — Горелова и Гусаковского — прошли по первой линии обороны противника, практически не встретив организованного сопротивления.

14 июля начали наступление главные силы 3-й гвардейской и 13-й армий. Чтобы сломить сопротивление противника, им все же пришлось на отдельных участках прибегать к артиллерийской подготовке. Стрелковые корпуса армии Пухова пробили брешь в немецкой обороне, в которую Катуков ввел довольно крупный отряд — танковую бригаду Горелова, 6-й мотоциклетный полк В. Н. Мусатова, 400-й самоходно-артиллерийский полк, 15-й понтонный батальон, двенадцать 122-миллиметровых орудий на быстроходных тракторах. Перед отрядом была поставлена задача: обогнать в районе поселка Свинюхи части 76-го стрелкового корпуса, стремительным ударом овладеть Порыцком и к утру 15 июля форсировать Западный Буг севернее города Сокаля, захватить мосты и переправы, создать плацдарм и удерживать его до подхода главных сил[267].

Противник ожидал ударов танковой армии Катукова и принял действия ее передового отряда за главные силы. Видимо, поэтому немецкое командование стало стягивать на этот участок фронта пехоту, артиллерию и минометы, танки из 16-й армии и штурмовые отряды.

Развернулись встречные бои. В районе населенного пункта Конюхи немцы постоянно контратаковали, использовали против наших танков новое оружие — танкеты-торпеды «Голиаф» и фаустпатроны. От этого оружия, особенно от фаустпатронов, бригада Горелова потеряла 23 танка, 3 самоходные артиллерийские установки, 2 орудия, было убито 45 человек и 120 ранено[268].

На другой день бои усилились. Возникла напряженная ситуация после того, как в танк Горелова попал снаряд и комбриг был ранен. Его сразу же отправили в госпиталь.

Командование принял его помощник подполковник С. А. Миндлин, которому удалось отбить атаку.

Немцы с каждым часом наращивали удары по передовому отряду, бросали в бой бомбардировочную и истребительную авиацию, которая базировалась в Замостье, Львове, Цунюве, Мелеце, Жешуве, Стрые. И все же танки 1-й гвардейской бригады прорвались к Порыцку.

Передовой отряд нуждался в помощи, но командующий фронтом медлил, не вводил в бой основные силы 1-й гвардейской танковой армии и конно-механизированную группу генерала Баранова, ждал, пока стрелковые части 13-й армии прорвут, вторую полосу обороны противника.

Только 16 июля линия «Принц Евгений» была прорвана — и последовал приказ о начале общего наступления.

Катуков решает 8-м гвардейским мехкорпусом нанести удар на Сокаль, к исходу дня 17 июля форсировать Западный Буг, передовым отрядом захватить переправы и выйти на линию Печигуры — Хоробрув — Опульско; 11-му гвардейскому танковому корпусу приказывает выйти на линию Савчин — Боратыш — Острув — Крыстынополь[269].

Ночью войска танковой армии сосредоточились в выжидательном районе. Уточнив задачи командирам, Михаил Ефимович отправился отдыхать, предупредив адъютанта Кондратенко, чтобы разбудил его перед рассветом.

В 10 часов утра 17 июля армия пошла в наступление. Бригады развили высокие темпы движения. Первые доклады на КП: немцы не успели занять вторую линию обороны, теперь откатываются к Западному Бугу. Это известие и радовало, и настораживало командарма. Он старался успокоить себя: ведь в том, что сейчас происходило на переднем крае, есть определенная закономерность. Гитлеровское командование все же удалось ввести в заблуждение, что основной удар наносится на Порыцк, где сражаются 1-я гвардейская танковая бригада и другие части.

Когда противник понял, что главный удар советские войска наносят на Сокаль и Доброчин, было уже поздно. Даже поспешное переформирование войск, переброска к Сокалю 80 танков и штурмовых орудий 848-го тяжелого артдивизиона РГК ничего уже не могли изменить. Жесткие удары в направлении Завишни привели лишь к большим потерям[270].

1-я гвардейская танковая армия пробивалась к Западному Бугу, выходила на государственную границу. Об этом сначала доложил командир корпуса Гетман, затем последовал такой же доклад и комкора Дремова. В районе Доброчина к форсированию реки приступила бригада Гусаковского. Первым перебрался на противоположный берег батальон капитана К. Я. Усанова, который обеспечивал переправу другим подразделениям. Вовсю кипел бой, он шел на земле и в воздухе.

Утром 18 июля бой возобновился с новой силой. К этому времени разведывательные группы капитана А. П. Иванова захватили железнодорожную станцию Клусов, недалеко от Доброчина, куда стали подходить главные силы 11-го гвардейского танкового корпуса.

Катуков по радио запрашивает комкора Гетмана, интересуется, как идет переправа. Андрей Лаврентьевич докладывает, что все идет нормально. Противник пытается бомбить, но наши истребители отгоняют немецкие самолеты.

В связи с тем, что 8-й мехкорпус Дремова несколько задержался с выходом к Западному Бугу, у Катукова возникла мысль пропустить по переправам у Доброчина и этот корпус, нежели строить вторую переправу у Сокаля, где немцы, опираясь на укрепленный район, могут оказать сильное сопротивление.

Уже к вечеру 8-й мехкорпус, форсировав Западный Буг, вышел на свое направление, в район Сокаля, где вступил в бой с основными силами немцев, сосредоточивших здесь до 100 танков[271].

Тесня части 16-й и 17-й танковых дивизий, а также 29-й пехотной дивизии противника, 1-я гвардейская танковая бригада значительно расширила плацдарм на Западном Буге, установила взаимодействие с конно-механизированной группой Баранова, что позволило потом окружить бродскую группировку противника. Через два дня она прекратила свое существование, оказавшись под ударами танковых и общевойсковых соединений.

Развивая наступление, Катуков направил свои войска к Сану, нацеливая их на Ярослав и Перемышль. Дело в том, что после освобождения Равы-Русской и Деревлян путь практически оказался свободным, да и Конев торопил как можно быстрее овладеть Пшевурском, Зажечьем, Косткувом, чтобы перехватить пути отхода противника из Львова на Ярослав и Перемышль, перерезать дорогу Перемышль — Кросно[272].

Противник, потерпевший поражение у Равы-Русской, отступал, сколько-нибудь значительного сопротивления не оказывал. Перед фронтом танковой армии отходили 72-я, 88-я, 291-я пехотные, 213-я охранная и 17-танковая дивизии, тылы 16-й танковой дивизии и других частей, боевая группа «Беккер», некоторые части 4-й танковой армии.

Немецкое командование принимало все меры, чтобы любой ценой вывести львовскую группировку, избавить ее от окружения и уничтожения. С этой целью из Румынии была переброшена полнокровная 24-я танковая дивизия, которая стала действовать в направлении Ярослав — Перемышль, оказывая сильное сопротивление нашим войскам.

Вечером 22 июля корпуса Дремова и Гетмана почти одновременно подошли к Сану, полноводной реке, ширина которой достигала до 100 метров, глубина в отдельных местах 1,5–2 метра. Передовые отряды форсировали ее и захватили плацдарм на противоположном берегу. Саперы быстро навели переправы — 12- и 16-тонные мосты — севернее и южнее Ярослава. По ним вскоре пошли основные силы танковой армии[273].

На переправе Катуков встретил начальника инженерных войск армии генерал-майора Ф. П. Харчевина и корпусного инженера подполковника П. Абакумова, под руководством которых возводились мосты. Поблагодарив за оперативную работу, он попросил их заранее готовиться к форсированию Вислы, которая потребует еще больших усилий. Вездеход командующего пристроился в хвост проходившей автоколонне, а через полчаса был уже на противоположном берегу. При виде бронетранспортера водители старались притормаживать, механики-водители сдавали в сторону свои грозные машины, пропуская вперед Катукова. Вскоре командирская машина, обгоняя войска, скрылась в туманной дымке за голубым Саном.

Выход 1-й гвардейской танковой армии за реку Сан имел огромное значение для развития дальнейшего наступления всего фронта. Советские войска вбили острый клин в стык между 1-й и 4-й танковыми армиями немцев, неудержимо рвались к Висле. Теперь огромные массы войск — танки Катукова и Рыбалко — двигались параллельными дорогами, все шире отворяя ворота в Польшу.

Советская пресса отметила это важное событие. Газета «Красная Звезда» писала в эти дни: «Парабола, которую описали танки Катукова на правом, заходящем крыле наших войск, поражает своей редкой в истории танковых рейдов протяженностью. Катуков совершил прыжок длиной в сотни километров, и это потребовало широкого трамплина. Смешались обычные понятия о вводе танков в прорыв. Лишь после 40-километрового пробега по проложенному пехотой коридору танки Катукова должны были прыгнуть в оперативную глубину»[274].

Командующий фронтом И. С. Конев ставит перед Катуковым задачу: 11-м гвардейским танковым корпусом овладеть Перемышлем и переправами через Сан у Дубецко, Кшивча и не допустить отхода противника на запад; 8-м гвардейским механизированным корпусом освободить Ярослав, Каньчугу, Яворник-Польски и быть в готовности отразить контрудары с северо-запада и запада[275].

Реализовав этот план, армия рассекала немецкую группировку «Северная Украина» на две части.

Оборона Ярослава и Перемышля опиралась на водную преграду — реку Сан, имела также и другие укрепления. Поэтому при разработке плана операции по штурму этих городов штаб армии старался учесть не только систему укреплений противника, его силы, но и наметить возможные варианты маневра подвижными войсками.

Катуков усилил корпуса Дремова и Гетмана стрелковыми дивизиями 13-й армии, придал силы артиллерийской и авиационной поддержки. Все это, безусловно, сказалось потом при завершении операции. 27 июля Ярослав и Перемышль были взяты войсками 13-й общевойсковой, 1-й и 3-й гвардейскими танковыми армиями. В этот же день были освобождены два крупных областных центра — Львов и Станислав.

На всем протяжении 1-го Украинского фронта гитлеровские войска были скованы Красной Армией. Переброска из Румынии 23-й танковой дивизии уже не могла изменить фронтовую обстановку или существенным образом повлиять на нее.

Позвонил И. С. Конев, поздравил с успешным завершением операции по захвату Ярослава и Перемышля. Тут же поставил новую задачу: сдать свой боевой участок командующему 13-й армией Н. П. Пухову и командующему конно-механизированной группой генералу С. В. Соколову, а свои войска перебросить в район Лежайска.

По приказу Ставки войска Катукова и Рыбалко должны были прорваться к Висле и захватить плацдарм у города Сандомира.

Совершив многокилометровый марш, корпуса армии сосредоточились западнее Лежайска. На подготовку к наступлению дано было двое суток. За это время предстояло осмотреть и подремонтировать 112 танков и 70 самоходно-артиллерийских установок. Опять вся надежда на Дынера, его ремонтные службы. Катуков был уверен в своем помощнике, как в самом себе, знал — не подведет. С большим уважением относился и Павел Григорьевич к командарму, писал о нем: «Все было в жизни… Были и просчеты, и ошибки, и недоделки, но я никогда не скрывал их, старался объективно доложить своему командарму о принятых мерах. И никогда не слышал я брани, упреков, недовольства, даже повышенного голоса.

Глубокое понимание Михаилом Ефимовичем обстановки, в которой приходилось работать техническому составу боевых частей, ремонтным подразделениям, эвакуаторам, — все это придавало нам силы»[276].

Инженерно-технические службы не подвели. Все танки и самоходки прошли осмотр, к началу боевых действий находились в исправном состоянии.

29 июля к Висле двинулся мотоциклетный полк Мусатова и часть понтонного парка. Впереди шла разведка. Бригада Гусаковского наступала на Тарнобжег, бригада Горелова — на Баранув.

Сначала над Вислой развернулись воздушные бои, потом начались бои на земле. Они усиливались по мере подхода к реке танковых и механизированных частей. Обогнав стрелковые корпуса 13-й армии, танки и мотопехота сокрушали на своем пути арьергарды противника, пытавшегося оказать сопротивление нашим войскам.

Не дожидаясь сосредоточения всей армии, Катуков отдал приказ форсировать Вислу на подручных средствах. Пока возводились мосты, разведка и мотопехота переправлялись на лодках, потом в ход пошло все, что держалось на воде. Жители ближайших сел приносили на берег ворота, бревна, плетни. Из этого разнообразия «плавсредств» делались плоты, на которых уходили в ночную темноту автоматчики. Им первым предстояло начинать бои на противоположном берегу по захвату плацдарма.

Тем временем понтонно-мостовая рота капитана М. А. Высокогорца строила мост. Уже были забиты сваи и поставлены рамные опоры, как налетела вражеская авиация, началась бомбежка. От взрывов бомб рамные опоры были сорваны, накренились. Когда самолеты улетели, бойцы с новыми силами взялись за восстановление моста. Почти трое суток без отдыха трудились рулевые катеров ефрейторы А. Ф. Ковальский и З. Н. Ахметзянов. Их самоотверженный труд был отмечен командующим армией, обоим присвоено звание Героя Советского Союза[277].

Форсирование Вислы проходило под непрерывным обстрелом вражеской артиллерией восточного берега и авиационными бомбежками. Гитлеровское командование пыталось сбросить в реку наши войска, выиграть время для сосредоточения своих резервов, подтягивая их из Польши и Германии. В районе Дембица уже развертывалось прибывшее из Крыма управление 17-й армии, которое должно было объединить отходящие под ударами Красной Армии разгромленные части, прибывшие резервы, восстановить оборону между 4-й танковой армией и группой «Раус».

Немцы спешно создавали две группировки: одну в районе города Мелец — из двух пехотных дивизий и остатков 17-й танковой дивизии, другую — в районе Сандомира из соединений 4-й танковой армии. Этими силами планировалось нанести удар по сходящимся направлениям вдоль реки Сан, уничтожить советские войска, вышедшие к Висле[278].

К 1 августа на участке переправы уже действовало 24 парома большой грузоподъемности, на которых переправлялись танки и артиллерия. Вся эта масса войск двигалась под неослабным контролем командарма. Его вездеход постоянно сновал между Тарнобжегом и Баранувом. Командир 8-го гвардейского механизированного корпуса И. Ф. Дремов вспоминал: «В ходе боев нас не раз навещали командарм Катуков и начальник оперативного отдела штаба армии полковник М. Т. Никитин. Бывая в подразделениях войск, они спокойно и ловко делали перебежки под артиллерийским огнем и разрывами бомб. Успевали заглянуть всюду: в окопы, траншеи, землянки, на артиллерийские позиции. Их любили в наших войсках за простоту, сердечность, за бесстрашие… Командарм требовал от меня ускорить форсирование и выход на плацдарм за рекой Висла. Вскоре вездеход устремился туда, где наступали войска генерала Гетмана»[279].

Рядом с 1-й гвардейской танковой армией шла танковая армия П. С. Рыбалко. Павел Семенович связался с Катуковым и попросил разрешения воспользоваться его переправами. Михаил Ефимович дал соседу добро. Все шло хорошо, но Рыбалко не оставил никакой охраны для прикрытия своего левого фланга. Этим, конечно, воспользовалось немецкое командование. Собрав довольно сильный кулак танковых и пехотных подразделений, немцы нанесли мощный контрудар со стороны Кольбушова, поставив в трудное положение как 3-ю, так и 1-ю танковые армии.

Противник планировал, захватив Кольбушов, крупный узел шоссейных и грунтовых дорог, продвинуться на северо-запад, соединиться со своей группировкой, действовавшей в районе Тарнобжега, отрезать наши войска от Вислы.

Катуков сразу понял, к чему стремится противник. На левом фланге он выставил сильный заслон — 64-ю гвардейскую танковую бригаду полковника Бойко. Затем сюда подошел 7-й гвардейский танковый корпус из армии Рыбалко. Совместными усилиями атаки немцев были отбиты, положение восстановлено.

Тогда противник попытался изменить направление удара — сначала на Майдан, потом на Баранув, бросив в бой 23-ю и 24-ю танковые дивизии. Достигнуть цели ему не удалось: танковые атаки парируются силами 13-й гвардейской танковой и 13-й общевойсковой армий, фронт форсирования Вислы был расширен до 30–35 километров, создан плацдарм для дальнейшего наступления[280].

Немцы не раз пытались разгромить 1-ю гвардейскую танковую армию, бросая против нее значительные силы. Все чаще вражеские самолеты сбрасывали листовки, в которых писалось о том, что Висла — последний рубеж, до которого дошли советские танки. В одном из писем Катуков писал корреспонденту «Комсомольской правды» Юрию Жукову: «Когда начались контратаки немцев на плацдарме за Вислой, самолеты сбрасывали листовки, где говорилось, что Катукова они утопят в Висле, но, как видите, им это сделать не удалось. С приветом Катуков М. Е.»[281].

На фронте в районе Сандомира сложилась трудная и весьма своеобразная обстановка. 13-я армия наступала на запад, 1-я гвардейская танковая армия стремилась соединиться с ней и окружить сандомирскую группировку противника. В свою очередь, противник из района Сандомира тоже развивал наступление, старался окружить и уничтожить 1-ю гвардейскую танковую армию.

С первых же дней выхода советских войск за Вислу немцы проявляли особую активность.

Сил у них было достаточно. Помимо уже упоминавшихся 25-й и 24-й танковых дивизий здесь действовал 42-й армейский корпус, спешно пополнялись танками 16-я и 17-я танковые дивизии. К месту боев подтягивались 1-я, 3-я танковые и 20-я механизированная дивизии. Удары по нашим войскам наносили также авиационные соединения, базирующиеся на ближайших аэродромах.

1 августа Конев по ВЧ передал Катукову: 162-ю стрелковую дивизию 13-й армии повернуть фронтом на север, наступать на Климантув, 64-ю гвардейскую танковую бригаду снять из-под Кольбушова, а оборону участка возложить на части Пухова; 9-му мехкорпусу 3-й гвардейской танковой армии предписывалось вести наступление на Мелец, двум бригадами 1-й гвардейской танковой армии — на Опатув[282].

Такое решение командующего фронтом было вызвано тем, что нашим войскам угрожала сандомирская группировка немцев. Не разгромив ее, нечего было думать о продвижении вглубь Южной Польши.

Как потом выяснилось, войска 13-й общевойсковой и 3-й гвардейской танковой армий не были готовы к наступлению. На фронте действовали лишь передовые отряды 1-й гвардейской танковой армии, и только 6 августа пошли в наступление ее основные силы и части других армий. Обходя узлы сопротивления немцев в районе Климантува, Богорья, танковые и механизированные бригады начали теснить противника к Сандомиру и Влостуву[283].

Немцы готовились оказать серьезное сопротивление. Они создали в районе Хмельника, Бруске-Здруя, Жабче ударный кулак из четырех танковых и одной моторизованной дивизий во главе с опытным генералом Бальком, командиром 11-й танковой дивизии. Бальк планировал выйти в тыл нашим войскам, действуя в направлении на Опатув[284].

Планы сандомирской группировки противника определялись приказом Гитлера. Разведчики в недавних стычках с немцами раздобыли его, и Катуков имел возможность с ним познакомиться:

Развернулись тяжелые бои на западном берегу Вислы. Противник предпринял ряд мощных контратак, 7 августа из дальнобойной артиллерии в течение четырех часов обстреливал командный пункт штаба армий в районе Завидза.

Земля гудела от разрыва тяжелых артиллерийских снарядов и мин шестиствольных минометов. Особенно упорные бои шли в районе реки Опатувка, где проходила шоссейная дорога Сандомир — Опатув. Катуков получил приказ совместно со 102-м стрелковым корпусом 13-й армии и 7-м гвардейским танковым корпусом 3-й гвардейской танковой армии прорвать оборону противника на фронте Даромин — Лопата и уничтожить группировку немцев в районе Собутка, Шляхецка, Стодолы и оседлать дороги Завихост — Ожарув, Завихост — Опатув[286].

Этим маневром предполагалось завязать прочный узел на гитлеровской группировке, обороняющей Сандомир.

К исходу дня 14 августа 8-й гвардейский мехкорпус перерезал железную дорогу Сандомир — Островец, овладел Даромином, Ботанцином и Лопатой, 11-й гвардейский танковый корпус, отбив девять атак, вел наступление на Яновице и Кунице[287].

Войска продвигались к Сандомиру медленно, захват любого населенного пункта требовал огромных усилий. Немцы везде оказывали упорное сопротивление, бросали в бой свежие резервы, прибывавшие из Германии. В эти дни на фронте появились тяжелые танки T-VI B, или «королевский тигр», машины внушительных размеров, толщина лобовой брони у которых достигала 180 мм, бортовой — до 80 мм. Танки, скорее всего, предназначались для того, чтобы произвести психологическое воздействие на наши войска. Эффекта не получилось. Несколько «королевских тигров» было подбито, несколько захвачено вполне исправными. Один из них впоследствии экспонировался на выставке трофейного оружия в Парке культуры и отдыха им. Горького в Москве[288].

С раннего утра 16 августа на всем 120-километровом участке фронта вспыхивали дымки от разорвавшихся снарядов и мин: шла десятиминутная артподготовка. Когда грохот стих, 1-я гвардейская танковая армия во взаимодействии со 102-м стрелковым корпусом перешла в наступление, отбрасывая противника за реку Опатувку. К исходу дня войска вели бои за населенные пункты Лукава, Кихары, Грабув Новый и Грабув Старый[289].

Немцы сопротивлялись отчаянно. Части корпуса Гетмана заняли село Лукаву, закрепились на реке Опатувке, затем овладели Кадарами, но переправу у Оцинска занять не сумели. Незначительно продвинулся и Дремов. У села Двикозы он был остановлен.

Битва за Сандомир продолжалась и на следующий день. Вокруг города вспыхивали танковые бои, они затихали только с наступлением темноты. Перелом мог бы наступить значительно раньше, будь у Катукова под руками лишняя танковая бригада. Увы, этого не было. И ждать помощи сейчас от командования фронта не приходилось: слишком много дыр приходилось закрывать не только на плацдарме у Баранува и Магмушева, но и на всем фронте.

Хотя сандомирская группировка противника находилась в котле, у Катукова были опасения, что немцы, разорвав кольцо окружения, нанесут удар изнутри и извне. Если удар последует на Яновице, Стодолы, Адамув, то некоторые наши части окажутся в окружении.

Заняв круговую оборону, корпуса стойко отбивали атаки агонизирующего противника. Бои то затихали, то вспыхивали вновь. Бригады несли большие потери, выбывали из строя люди и техника. В этот период армия имела всего 184 танка и самоходно-артиллерийские установки, в мотострелковых батальонах нередко оставалось от 50 до 100 бойцов[290].

В ожесточенных боях был ранен комбриг А. Х. Бабаджанян, погибли командир 27-й гвардейской мотострелковой бригады полковник С. И. Кочур, командир моторизованного батальона автоматчиков 44-й гвардейской танковой бригады капитан К. Я. Усанов, бесстрашный разведчик В. Н. Подгорбунский.

Командующий фронтом требовал от Катукова ускорить разгром окруженной сандомирской группировки, приказал силами 11-го гвардейского танкового корпуса во взаимодействии с 3-й гвардейской танковой армией нанести удар на юг.

18 августа Катуков провел оперативное совещание с командирами корпусов и бригад. Комкору Гетману и комбригу Бойко поставлена была задача: войти в боевую связь с частями 3-й гвардейской танковой армии в районе Двикозы, при поддержке основных сил 13-й армии начать штурм Сандомира; мехкорпус Дремова также входил в боевую связь с армией Рыбалко и наступал в том же направлении из района Кихары и Черника[291].

Артиллерийская подготовка началась в 7.00 утра 19 августа, она длилась относительно недолго, и сразу же войска пошли на штурм Сандомира.

Армии Катукова и Рыбалко сближались, их наступление прерывалось частыми атаками противника. Немцы простреливали цепи наступающих частей артиллерией разного калибра как извне, так и со стороны окруженной группировки.

Два с лишним часа шли напряженные бои за Сандомир. Постепенно, квартал за кварталом, танкисты и пехотинцы освобождали город. Каждая улица, каждый дом доставались ценой огромных усилий. Обычно, оставляя города, немцы взрывали дома. На этот раз сделать ничего не успели, надо было уносить ноги. Когда утих бой, наши солдаты, проходя по брусчатым мостовым, с любопытством разглядывали острые шпили костелов, древних замков, от которых веяло седой стариной.

Однако торжествовать победу было рано. В районе Ожарува немцы скрытно сосредоточили 17-ю и 23-ю танковые дивизии, при поддержке полка тяжелых минометов нанесли сильный удар по ослабленному в боях корпусу Дремова. Комкору пришлось отводить свои войска на рубеж Винярки, Чернина, Гуры Высокие, Кихары, Головине, Лукавы, Ярошувки, Стодолы[292].

Затем последовал второй удар — на Оцинек. Потеряв в боях немало людей и техники, немцам все же удалось пробить коридор в нашей обороне и в ночь на 20 августа вывести на север остатки сандомирской группировки. В основном это были части 42-го армейского корпуса[293].

Закончилась Львовско-Сандомирская наступательная операция, в результате которой были освобождены западные области Украины и юго-восточные районы Польши. 1-я гвардейская танковая армия прошла с боями сотни километров, совместно с частями 13-й общевойсковой и 3-й гвардейской танковой армий были разгромлены 17-я танковая, 881-я, 72-я, 291-я пехотные, 213-я охранная дивизии, артиллерийские и пехотные полки, группа 19-й танковой дивизии «Зайферт» и другие части[294].

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 сентября 1944 год за образцовое выполнение заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом отвагу и героизм генерал-полковнику М. Е. Катукову было присвоено звание Героя Советского Союза.

21 августа 1944 года 1-я гвардейская танковая армия была выведена во второй эшелон, а через неделю — в резерв Ставки. Совершив 200-километровый марш, она разместилась в лесах Львовщины, недалеко от городка Немиров. Штаб обосновался в селе Лазенки, в трех километрах от Немирова.

Немировские леса надежно укрывали армию от глаз противника. Уже в сентябре она начала готовиться к новым боям, ведь никто не знал, сколько придется стоять в резерве. Начало поступать новое пополнение, молодые воины сразу же попадали в заботливые руки. «Старики», участники многих сражений, передавали им свой опыт в вождении танков, в стрельбе из пушки, в умении обращаться с техникой, поступавшей на вооружение армии.

Шло время, и части восстанавливали свою боеспособность. С заводов приходили новые танки, артиллерийские установки, автомобили. Заметно прибавилось американских «студебеккеров», которые стали незаменимыми тягачами в осеннюю и весеннюю распутицу.

Произошли некоторые изменения и в организационной структуре армии, в ее состав влились новые части и подразделения: артиллерийские, танковые, инженерные. Была произведена некоторая перестановка командного состава. В Москву убыл помощник командарма генерал Баранович. Теперь у Катукова стало два заместителя: А. Н. Слышкин и А. Л. Гетман. Командование 11-м гвардейским танковым корпусом по настоянию Катукова принял полковник А. Х. Бабаджанян. Амазасп Хачатурович показал себя в прошедших боях как талантливый командир, умелый воспитатель подчиненных. Полковник Горелов ушел в заместители к генералу И. Ф. Дремову, а 1-ю гвардейскую танковую бригаду возглавил подполковник А. М. Темник. Абрам Матвеевич — в прошлом политработник, участник боев на Халхин-Голе, войну начал на Гродненском направлении, защищал Москву, сражался под Сталинградом, на Дону, награжден двумя орденами Красного Знамени, многими медалями, в 1943 году окончил курсы переподготовки офицерского состава, командовал танковым полком 21-й механизированной бригады.

В октябре — ноябре 1944 года в Немирове прошла целая серия конференций — научно-теоретических, практических, технических. Они проводились с целью обобщить опыт интересных боевых операций, извлечь из них полезные уроки, чтобы применить в предстоящем наступлении.

С 12 по 20 октября Военный совет бронетанковых и механизированных войск Красной Армии провел совещание с командующими и командирами корпусов 1-й и 3-й гвардейских танковых армий, командующими бронетанковыми и механизированными войсками 13-й и 60-й армий на тему «Чему учит опыт ввода в прорыв и действие в оперативной глубине танковых армий». Совещание проводили заместитель командующего БТ и МВ Красной Армии маршал бронетанковых войск П. А. Ротмистров, член Военного совета генерал-полковник Н. И. Бирюков. На совещании присутствовал командующий БТ и МВ 1-го Украинского фронта генерал-полковник Н. А. Новиков и начальник Военной академии бронетанковых и механизированных войск генерал-лейтенант Ковалев[295].

Заслушивались доклады командующих армиями, командиров корпусов, командующих артиллерией.

Внимание присутствующих привлекло выступление М. Е. Катукова. Он подробно проанализировал четыре крупнейшие боевые операции, в которой принимала участие 1-я гвардейская танковая армия: Богодуховскую, Казатино-Жмеринскую, Днепровско-Прикарпатскую, Висло-Одерскую. Во всех указанных операциях танки, введенные в прорыв, развивали наступление в оперативной глубине, создавали условия для закрепления занятой территории общевойсковыми армиями.

Михаил Ефимович высказывал свою точку зрения по многим вопросам взаимодействия танков с пехотой и авиацией, говорил об использовании в боях самоходной артиллерии. СУ-57 и СУ-76, как правило, он использовал для сопровождения танков и пехоты, СУ-85 и ИСУ-122 должны были «выполнять главную роль в борьбе с тяжелыми танками и самоходными орудиями противника, сковывать и уничтожать их своим огнем, высвобождать наши танки для маневра»[296].

Интересно его мнение относительно применения реактивной артиллерии: «Дивизионы РС в наступлении следует придавать головным бригадам и использовать как мощное средство борьбы с опорными пунктами обороны противника и его узлами сопротивления. Кроме того, подразделения РС могут вести успешную борьбу с подходящими резервами, скоплениями и отходящими колоннами противника. Следует лишь рационально их использовать, не давать огонь по малозначительным целям, с которыми может справиться ствольная артиллерия, экономить их залпы. Значительную долю средств РС необходимо иметь в резерве командарма и командиров корпусов, как мощное средство усиления частей того или иного направления, где этого потребует обстановка»[297].

В ноябре 1944 года 1-я гвардейская танковая армия покинула немировские леса и перешла в полосу 1-го Белорусского фронта, в составе которого ей теперь предстояло сражаться, участвовать в Висло-Одерской наступательной операции. Марш в район сосредоточения — польский город Люблин — осуществлялся комбинированным порядком, по железной дороге и автотранспортом.

После прибытия на новое место Катуков и Попель представились командующему фронтом маршалу Г. К. Жукову. Георгий Константинович был приветлив, тепло поздоровался, сказал, что хорошо помнит дела гвардейцев, специально выпросил эту армию у Верховного. Выслушав короткие доклады командарма и члена Военного совета, он спросил, в чем нуждается армия и какая нужна помощь.

В разговоре с маршалом речь не шла о планах Висло-Одерской операции, в общих чертах они были известны, а вот устную ориентировку по ее замыслу Катуков получил на военной игре в штабе фронта. Войскам предстояло разгромить варшавско-лодзинскую группировку противника и выйти на линию Лодзь, в дальнейшем предстояло наступать на Познань с выходом на линию Бромберг — Познань, чтобы занять исходное положение для выполнения основной стратегической цели — взять Берлин и закончить войну[298].

Подготовкой армии к наступлению Катуков руководил уже из киевского госпиталя, куда угодил в начале декабря 1944 года. Старая болезнь постоянно давала о себе знать, и перед наступлением надо было хотя бы немного подлечиться. Михаил Ефимович горько шутил по этому поводу: «Начало войны встретил в госпитале, теперь и конец ее тоже буду встречать там же».

В Киев его отвез адъютант А. Ф. Кондратенко. «Там командарм пробыл около недели, — писал Александр Федорович Юрию Жукову, — хотя врачи говорили, что ему надо лечиться несколько месяцев — болезнь он свою запустил на войне. Но вы упрямый характер Михаила Ефимовича знаете. Он держал связь с начальником штаба Шалиным прямо из госпиталя и давал ему оттуда все нужные указания, а когда пришло время наступления, оделся, и мы с ним выехали на фронт, — я при нем тогда находился опять безотлучно».

3 января 1945 года Катуков возвратился в армию и приступил к исполнению своих обязанностей. Шалин, оставаясь за командарма, сделал достаточно много для подготовки к наступлению частей и соединений: в конце декабря провел с командирами штабные игры на картах, отработал боевую документацию, отдал необходимые распоряжения по артиллерийскому и инженерно-техническому обеспечению[299].

В 1-й гвардейской танковой армии отрабатывались вопросы взаимодействия с армией прорыва — 8-й гвардейской В. И. Чуйкова, с соседней — 2-й гвардейской танковой армией С. К. Богданова, устанавливались контакты с командирами, завязывались личные знакомства с авиаторами — 2-й и 11-й гвардейской штурмовыми и 232-й и 286-й истребительно-авиационными дивизиями. Проведены отрядные учения на местности по теме «Как лучше организовать взаимодействие танков и авиации на поле боя», в которых принимали участие группы танков и авиационные подразделения.

Перед наступлением Катуков перенес свой командный пункт на Магнушевский плацдарм, участок земли, отвоеванный у немцев южнее Варшавы, 46 километров по фронту и 18 километров в глубину. Нам впервые приходилось начинать наступление с плацдарма, до сего времени его обычно захватывали и только потом на нем сосредоточивали главные силы.

Разведчики изучали передний край обороны противника, состоящий из семи рубежей, глубиной до 500 километров. Ежедневно полковник Соболев приносил командарму листки с разведывательной информацией о противнике, который готовился отразить наше наступление. Что и говорить, трудно придется — и танкистам, и пехотинцам. На переднем крае выявлено до 80 минных полей при средней плотности до 1000 мин на каждый квадратный километр[300].

На пути армии было немало естественных препятствий — реки Пилица, Варта, Обра, более мелкие речки — Джевичка, Равка, Бзура, Нер, Верешница, Могильница, Плейске. Поймы рек заболочены, имеют широкие долины.

Оборонительный рубеж вдоль германо-польской границы и в глубине до реки Одер носил название «Восточный вал». Он представлял собой оборонительную полосу долговременных сооружений по линии Штольц, Дризен, Ратибор. В систему обороны были включены также старые немецкие крепости Познань, Кюстрин, Глогау, Бреслау, частично модернизированные в 1941 году[301].

Далее шел Мезеритцкий укрепленный район, который представлял собой на участке Лангер — Зее — Буршен противотанковую линию с законченной системой оборонительных сооружений.

В полосе наступления 1-й гвардейской танковой армии держали оборону соединения противника: 6-я и 45-я пехотные, 19-я и 25-я танковые дивизии. Разведотдел, давая командарму информацию о противнике, прилагал к каждой части и соединению справку, в которой указывался не только номер, но и где и когда формировались часть или соединение, наличие у них вооружения и личного состава.

Такая подробная информация позволяла иметь полное представление о противнике и его возможностях противостоять нашим войскам. Зная, например, упрямство командира 6-й танковой дивизии барона Вальденфальса или нахальство командира 7-й танковой дивизии барона Функа, Катуков всегда старался противопоставить им наиболее боеспособные бригады Горелова или Гусаковского.

На этот раз 1-я танковая армия имела многократное превосходство над немцами. Это вселяло уверенность в успехе. В ее составе было 40 300 человек, 752 танка и самоходно-артиллерийские установки, 620 орудий и минометов, 64 реактивные установки, 47 боевых единиц — корпусов, бригад, частей армейского подчинения[302].

Превосходство над противником в вооружении и численном составе армии еще не означало, что победа будет легкой. Поэтому командарм ориентировал свой командный состав на необходимость серьезной подготовки к предстоящим боям. Он говорил: «Противник на границе Германии создал сильную, глубоко эшелонированную оборону… Кроме того, все населенные пункты имеют каменные постройки, которые также могут быть подготовлены к обороне. Все это, безусловно, будет влиять на свободу маневра наших подвижных войск. Мы должны быть готовы к тому, чтобы разрубить всю систему немецкой обороны и не дать противнику отсидеться за построенными им оборонительными линиями»[303].

Отсидеться в бункерах фашистское руководство уже не могло. Немцы терпели одно поражение за другим на Восточном фронте, а открытие Второго фронта летом 1944 года ускоряло процесс разгрома вермахта. Гитлер надеялся, что ему удастся расколоть антигитлеровскую коалицию. В декабре 1944 года на совещании высшего командного состава армии он заявил: «В мировой истории еще не существовало коалиции из столь чужеродных элементов, преследующих столь различные цели, какую создали наши противники… Если теперь нанести по ним несколько мощных ударов, то в любой момент может случиться, что этот „единый“, искусственно поддерживаемый фронт внезапно рухнет с оглушительным грохотом, подобным раскатам грома»[304].

С этой целью немцы решили нанести удар по англо-американским войскам на западе, в Арденнах. 19 декабря 1944 года они перешли в наступление и прорвали фронт. Англичане и американцы вынуждены были отступать к реке Маас.

В связи с тяжелым положением союзников Черчилль обратился к Сталину, просил ускорить наступление на Восточном фронте. Висло-Одерская операция началась раньше срока на 6 дней.

Общее наступление началось 14 января 1945 года, но 1-я гвардейская танковая армия вводилась в прорыв на второй день операции — 15 января. Форсировав Пилицу, она занимала Нове-Място, на четвертый день операции — Лович, на пятый — Кутно и Ленчицу[305].

На дорогу Бялобжеги — Едлинск выдвигался передовой отряд, в который входили 1-я и 44-я танковые бригады. Катуков лично инструктировал комбригов Темника и Гусаковского, которым ставилась задача: прикрыть ввод армии в прорыв и развертывание ее главных сил, к концу второго дня наступления захватить переправы на реке Пилице, чтобы обеспечить выход войск на оперативный простор[306].

13 января в армию прибыл командующий фронтом Г. К. Жуков. Вместе с Катуковым и Попелем он побывал в корпусах и бригадах, проверял их готовность к боевым действиям. Маршал остался доволен состоянием войск. Уезжая на другой участок фронта, он еще раз напомнил командарму о том, что его танки должны стремительно двигаться в глубину обороны противника, избегать затяжных боев за населенные пункты, их возьмут части Чуйкова. Вперед, и только вперед!

Наступила тревожная ночь перед началом атаки. Крупными мокрыми хлопьями валил снег. Катуков надел валенки, накинул на плечи неразлучную бурку и отправился на свой КП. В небольшом блиндаже, обустроенном заботливыми хозяйственниками генерала Харчевина, он решил скоротать ночь. Не спалось: сказывалась все-таки напряженная работа, да и предстоящее наступление волновало не меньше. Сделано много. Корпуса выведены на исходные позиции, командиры ждут приказа. Увязаны все вопросы с авиационным начальством, командиры авиационных полков находятся при штабах танковых бригад, откуда будут управлять радиодействиями самолетов. Участок фронта должны прикрывать 2500 самолетов. Такого еще никогда не было. Хватает и артиллерии, на каждый километр линии фронта приходится 320 орудий, причем на двухчасовую артподготовку предполагается израсходовать в общей сложности три миллиона снарядов[307].

Неплохо сработал и тыл. Генерал Коньков позаботился о боеприпасах, продовольствии, горючем. Часть всех запасов была сосредоточена в выжидательном районе, у мостовых переправ через Вислу, другая часть переброшена на Магнушевский плацдарм.

Всю ночь на плацдарме играла музыка, мощные усилители прокручивали военные марши, звучали «Катюша», «Вечер на рейде», «Огонек» и другие популярные в то время советские песни. Это была своего рода небольшая военная хитрость: музыка заглушала шум моторов танков, выдвигаемых к переднему краю.

В 8.30 утра началась артиллерийская подготовка. От нее ожидалось много, и она себя оправдала. От мощных залповых ударов противник потерял, как показывали позже пленные, до 60 процентов личного состава своих частей[308].

И вот уже армия Чуйкова устремилась вперед, ее ударную силу составляли 230 танков, самоходно-артиллерийский полк СУ-35 и полк ИСУ-12. Танки дальнего действия имели задачу: двигаться в полосе наступления, выйти на шоссе Радом — Варшава, затем повернуть фронтом на юг, чтобы в случае атаки 19-й и 25-й танковых дивизий немцев парировать их удары[309].

Вначале в 8-й гвардейской армии обозначался успех. Стрелковые корпуса, выбив немцев с первой линии обороны, на несколько километров продвинулись вслед за танками. Дальше произошла заминка: 6-я пехотная дивизия противника оказала сильное сопротивление. Оборону и тактическую глубину прорвать не удалось. Это означало, что для танковой армии Катукова не были подготовлены условия для ввода ее в прорыв.

Командарм Чуйков переживал случившееся, готовился с утра после очередной артподготовки продолжить наступление. В связи с создавшейся обстановкой командующий фронтом Г. К. Жуков приказал Катукову задержаться в исходном районе и ввести армию в прорыв не в 7.00, как намечал ось ранее, а в 13.00 15 января.

В середине дня Чуйкову удалось осуществить то, к чему он стремился с первого дня наступления — прорвать главную оборонительную линию противника. И сразу же последовал приказ Катукова: «Танки, вперед!»

С исходного рубежа двинулся передовой отряд — бригады Гусаковского и Темника. Перед наступлением командарм побывал у танкистов. Им первыми предстояло пробиться к Пилице, захватить переправы и удерживать их до подхода основных сил армии. Михаил Ефимович проверял готовность каждого батальона, интересовался, как и чем обеспечены бойцы.

На Магнушевском плацдарме гвардейцы давали клятву советскому народу, заверяли командование армии, что свой долг они выполнят до конца. «Клянемся тебе, великий народ, — произносил комбат капитан Бочковский торжественные слова, — что мы, идя в последний и решительный бой, будем драться до последнего дыхания, пока бьется сердце в груди, а глаза видят землю.

Клянемся тебе, наша Родина, что сполна рассчитаемся с немецко-фашистскими подлецами за сожженные города и села, за сожженных в дьявольских печах и отравленных в душегубках, за расстрелянных и замученных наших жен и детей, братьев и сестер, отцов и матерей. Мы жестоко отомстим за все!»[310].

Прошло не более часа. Катуков с волнением ждал донесений от командиров передового отряда. Вскоре они доложили, что обогнали стрелковые части армии Чуйкова, помогая им наращивать удары, громя отходящего противника. Перерезав дорогу Бялобжеги — Радом, бригада Гусаковского к 21.00 овладела населенным пунктом Кеджин, вышла к реке Пилица, южнее Темницы, а бригада Темника к исходу дня была на рубеже Кадлуб — Турск.

В середине дня Катуков ввел в прорыв основные силы армии. Корпуса Бабаджаняна и Дремова, форсировав Пилицу, развивали наступление на запад. Продвигаясь вперед, они все больше захлестывали петлю над попавшей в окружение варшавской группировкой противника.

Для оперативного руководства войсками создается специальная группа штабных работников, в которую вошли член Военного совета Попель, начальник оперативного отдела Никитин, командующий артиллерией Фролов и офицеры связи. Оперативники передвигались на бронетранспортерах под охраной двух танков и взвода автоматчиков. Штаб армии оставался во втором эшелоне. Катуков поддерживал связь с Шалиным по радио и давал ему команду на перемещение только после того, как войска уходили далеко вперед.

Бой грохотал далеко за Пилицей, терялась связь с корпусами и бригадами — командирские танки оказывались вне зоны досягаемости, настолько быстро продвигались передовые отряды. У населенного пункта Нове-Място Катуков решил остановиться и разобраться в обстановке, наладить связь с ушедшими вперед частями.

Из ранее полученной информации можно было сделать вывод, что 6-я пехотная дивизия немцев отступает по всему фронту. Командир дивизии генерал-майор Брюкнер был в отчаянии, когда узнал, что артиллерийские и минометные части, не имея прикрытия пехоты, бросали технику и откатывались на запад. В районе Лукава, Воля Лукавска 103-й минометный полк РГК оставил 30 шестиствольных минометов, лишь 920-я учебная бригада штурмовых орудий оказывала сопротивление до рубежа Бялобжеги — Едлинск. Однако 11 орудий из 30 были подбиты нашими танкистами[311].

Передовые части 1-й гвардейской танковой армии уже вели бои с народно-гренадерской дивизией, 19-й и 25-й танковыми дивизиями, которые германское командование бросило в бой из своего ближайшего резерва. Остановить наступление было невозможно. Часто местное польское население оказывало помощь передовым разведывательным отрядам, проводники указывали броды на реках, проходимые места на заболоченных участках или минных полях, что, естественно, способствовало быстрому продвижению к цели.

Рядом успешно продвигалась и 2-я гвардейская танковая армия. Командарму Богданову удалось зайти в тыл варшавской группировки противника. Опасаясь окружения, немцы поспешно стали откатываться назад. 17 января 1945 года столица Польши Варшава была освобождена.

Теперь перед 1-м Белорусским фронтом открывалась перспектива захвата нового оборонительного рубежа противника. Поэтому Г. К. Жуков стремился как можно быстрее выдвинуть общевойсковые и танковые армии на линию Тори, Коло, река Зарта. Он считал, что если не удастся сделать это в течение ближайших трех дней, то придется иметь дело с подошедшими немецкими резервами. Разведка доносила: из Восточной Пруссии по железной дороге спешно перебрасывалась в район Кутно гренадерская дивизия «Бранденбург».

Командующий фронтом ставит Катукову задачу: наступать на Раву-Мазовецкую, Стрыкув, Поддембице, чтобы к исходу дня 17 января выйти в район Ленчице, Поддембице, Згеж[312].

С постановкой этой задачи менялось направление удара армии. Раньше, как известно, он направлен был на Лович, Кутно, теперь предстояло держать курс на Познань, Поддембице. Такая переориентировка связана была с успешными действиями правого крыла войск 1'-го Белорусского фронта. Одним словом, создавалась благоприятная ситуация для нанесения удара на крупный польский город Познань.

Оценив складывающуюся обстановку, Катуков принял решение вести армию в наступление двумя эшелонами по четырем маршрутам, имея на правом фланге корпус Бабаджаняна, на левом — Дремова.

Обстановка на фронте менялась постоянно. Отступая, немцы не применяли массированных танковых контратак, как это было раньше, но на засаду можно было нарваться в любом месте. Мелкие группы немецкой пехоты и танков, попавшие в окружение, старались пробиться к своим войскам. Хотя их попытки, как правило, заканчивались плачевно, но дрались они отчаянно.

Например, во второй половине дня 17 января 1945 года небольшой городок Нове-Място, где размещалась оперативная группа Катукова, был атакован довольно крупным отрядом, в котором насчитывалось до двух тысяч солдат и офицеров, имевших артиллерию и 5 танков. Отряд был разбит, но с фронта пришлось отзывать дополнительные силы, в частности 64-ю танковую бригаду полковника Бойко[313].

Корпуса армии уходили все дальше и дальше на запад. Глубина задач дня для них была небывалая — 100–125 километров. Разумеется, это расстояние они проходили с боями, но танкисты и мотопехота действовали смело, напористо, командиры усвоили прописную истину, что их основная задача — не освобождение населенных пунктов, а нанесение ударов по коммуникациям и тылам противника, перекрытие путей его отхода и путей переброски резервов.

Из докладов командиров передовых бригад Темника и Гусаковского можно было составить картину состояния войск противника. Пленные говорили на допросах, что в 25-й танковой дивизии осталось не более 40 танков, в 19-й — не более 60–80 машин.

Кстати, полковник Гусаковский лично допрашивал командира батальона 19-й танковой дивизии капитана Бинатиля, о чем он, конечно, умолчал в своем докладе Катукову, но, когда закончились бои, рассказал фронтовому корреспонденту.

Когда автоматчики подвели немецкого танкиста и сказали, что он из 19-й дивизии, комбриг окинул его пристальным взглядом:

— А-а! Старый знакомый, Ахтырку помнишь?

Бинатиль расстегнул шинель и показал крест:

— Ахтырка.

Гусаковский усмехнулся, посмотрел на пленного, расстегнул дубленый полушубок. Вся грудь его горела и сияла орденами.

— Вот Ахтырка! — сказал он.

Немец долго не мог оторвать глаз от груди прославленного танкиста.

— Да, нам тогда здорово попало, — кисло улыбаясь, промямлил немец.

— А сейчас?

— Сейчас… Кажется, от дивизии ничего не осталось. — Помолчав, он добавил: — Скоро ничего не останется от всей Германии[314].

Продвигаясь вперед, 1-я гвардейская танковая армия сковала действия войск противника, не давала ему останавливаться и создавать оборону, продолжала гнать его все дальше и дальше на запад. Лишь на отдельных участках фронта, преимущественно в городах, немецкие гарнизоны оказывали сопротивление.

Развивая наступление, армия углубилась на территорию противника на 60 километров, расширила фронт прорыва до 45 километров, овладела городами и узлами дорог: Рава-Мазовецкая, Скерневице, Лович, Мышковице, Глухов, Бжезина, Стрыкув, Ленчице, Озоркув, Згеж, Александрув, вышла к реке Нер в районе Поддембице.

Катуков стремился добить части 8-го армейского корпуса, отрезать гарнизон города Лодзь от основных сил 9-й армии. К концу дня 18 января эту задачу удалось выполнить. Лодзь обойдена с севера, с юга ее обошли войска армии Чуйкова, а также 9-й танковый и 7-й кавалерийский корпуса.

19 января 1945 года Лодзь — крупнейший промышленный центр Польши — была очищена от немецких оккупантов.

Германское командование, стремясь оказать помощь терпящей поражение 9-й армии, начало переброску резервов с разных фронтов и из Германии. Кроме уже упоминавшейся дивизии «Бранденбург» из Познани шли минометные полки 10-й моторизованной дивизии, батальоны фольксштурма, части учебного артдивизиона и саперные подразделения. Все чаще на фронте стали появляться группы истребителей танков, вооруженных фаустпатронами. По указанию Катукова разведотдел армии создал специальные контргруппы, которые занимались выявлением фаустников и их уничтожением.

Никто не сомневался в том, что по мере продвижения армии к границам Германии будет расти сопротивление немцев. Нередко на пути движения корпусов и бригад появлялись эсэсовские части и специальные команды, на которые возлагалась задача остановить наступление советских войск.

Делались попытки из разгромленных пехотных, танковых и артиллерийских частей создать боеспособную группу, чтобы противопоставить ее танковой армии Катукова. Такая группа появилась в районе Коло, Кутно, Конин. Она насчитывала свыше 9 тыс. человек, имея на вооружении 40 орудий, 20 самоходных установок и 300 фаустпатронов. Остановить танковую армию она, конечно, не могла, но оказать серьезное сопротивление на каком-нибудь участке фронта была в состоянии[315].

В соответствии с приказом командующего фронтом Катуков проталкивал свои войска к реке Варте, чтобы захватить плацдарм на ее западном берегу. Для прикрытия Лодзи были оставлены 20-я и 21-я гвардейские механизированные бригады.

Эти планы уже начали претворяться в жизнь, как вдруг их срочно пришлось менять. Уже говорилось, что это «вдруг» в боевой обстановке — явление не редкое. Позвонил Жуков и потребовал овладеть районом Сампольно, Слесин, Конин, Коло, передовыми отрядами занять Вильчин, Клечев, Голино. Так что вместо южного берега Варты армию пришлось перенацеливать на северное направление[316].

Связавшись с командирами корпусов, Катуков объяснил им поставленную командованием фронта задачу: форсировать Варту, обходить вражеские резервы, прорываться на познанско-варшавскую автостраду. Ближайшая цель — Познань!

Наступая на Сампольно и Гнезно, корпус Бабаджаняна вел упорные бои с моторизованной дивизией «Бранденбург». Отбив контратаки немцев, 20 января войска заняли Сампольно, через день бригада Гусаковского вошла в Гнезно, старинную резиденцию польских королей.

Успешно наступал и Дремов. Форсировав Варту в районе Унеюва, комкор направил 21-ю мехбригаду на захват Коло, а 1-ю гвардейскую танковую — на Конин. Коло и два других населенных пункта — Свенте и Слупца — взяты нашими частями если не с ходу, то после непродолжительных боев, с городом Конин, крупным опорным пунктом противника, пришлось повозиться. Здесь почти каждое здание было превращено в дот, подступы к городу простреливались артиллерийским и минометным огнем, окопы вдоль шоссе занимали фаустники.

Командарм постоянно запрашивал Дремова, требовал как можно скорее покончить с Конином. Иван Федорович делал все, что от него зависело, но фаустники выбивали танки, основную ударную силу корпуса, и лишаться ее не хотелось. Пришлось создавать специальные штурмовые группы.

Как только штурмовые группы достигли северных окраин городка, немцы взорвали мост через Варту. Час от часу не легче! Разведке пришлось искать новые переправы. В 7 километрах от Конина жители селения Славска показали броды, по которым войска перешли реку.

Приведя себя в порядок, мехкорпус со средствами усиления и несколькими подразделениями 64-й гвардейской танковой бригады, присланными Катуковым, нанесли удар по Конину с запада. Сопротивление гитлеровцев было сломлено, и 21 января город был очищен от оккупантов.

Впереди была крепость Познань. Чтобы ее взять, предстояло все обстоятельно продумать и взвесить. Исходить пришлось из того, что войскам придется штурмовать три обвода, включавшие в себя доты и дзоты, противотанковые рвы и надолбы, чтобы добраться до старой части города и цитадели.

План обороны крепости не был известен командованию армии. Помогли разведчики Соболева. Им удалось захватить в плен заместителя командира гарнизона Познани подполковника Флакке. На допросе гитлеровец дал важные сведения.

Обсудив с Шалиным, как лучше брать Познань, Катуков отдал приказ: Бабаджаняну ударить с северо-запада, Дремову — с востока. С утра 22 января передовые отряды приступили к форсированию Варты, основные силы армии выступали во второй половине дня: произошла задержка с подвозом горючего.

В ночь на 25 января на нашу сторону перешел шофер коменданта Познани, который, как и подполковник Флакке, рассказал о том, как гарнизон готовится отразить удар советских частей. За последние дни в город постоянно прибывали танки, артиллерия, эсэсовские части, полиция и жандармерия. Комендант крепости заявил, что намерен оборонять Познань до последнего солдата[317].

Крепость была окружена, начался штурм ее предместий. Вокруг города танкисты Дремова захватили аэродромы, на которых базировались до 700 фашистских самолетов. В дальнейшем к штурму подключился и 11-й отдельный танковый корпус И. И. Ющука. Однако крепость оставалась неприступной.

Стало ясно, что армия может надолго застрять на Варте, а тем временем противник подтянет в Мезеритцкий укрепленный район свои резервы — и прогрызать его оборону придется с большими потерями.

Военный совет армии обратился к командующему фронтом Г. К. Жукову с предложением возложить штурм Познани на общевойсковые армии, а 1-ю гвардейскую танковую бросить на запад, к государственной границе Германии.

Это было вполне разумно. Ведь куда целесообразнее использовать танки по их прямому назначению — взламыванию обороны противника.

Оказывается, Жуков уже принял такое решение и вскоре довел его до сведения Катукова. Познань, по решению штаба фронта, должны брать 8-я гвардейская армия В. И. Чуйкова и 69-я армия В. Я. Колпакчи. 1-я гвардейская танковая армия, получив свободу маневра, главными силами развивала наступление на Мезеритц и Швибус, а частью сил механизированного корпуса блокировала Познань с севера и запада[318].

Под Познанью оставалась группа войск под командованием заместителя командира 8-го гвардейского мехкорпуса В. М. Горелова, которая держала блокаду города до подхода войск Чуйкова и Колпакчи.

Основные силы армии Катуков повел к Одеру. Утром 25 января корпус Дремова переправился через Варту в районе Чапуры. Как только войска были сосредоточены на западном берегу, вперед была брошена бригада Темника. Вечером в этом же месте Варту перешел 11-й гвардейский танковый корпус Бабаджаняна, и его 45-я бригада под командованием полковника Моргунова с ходу вступила в бой с группой генерала Штрека, которую германское командование сколотило из запасных частей, учебных и саперных батальонов[319].

В ближайшие дни армии Катукова предстояло штурмовать Мезеритцкий укрепленный район, а там — на Берлин.

Советские войска подходили к границам Германии. Можно было с уверенностью сказать, что война вступила в завершающую стадию, хотя еще требовала немалых усилий страны, народа, армии и флота.

В феврале 1945 года 1-я гвардейская танковая армия отмечала вторую годовщину со дня своего создания. За это время она прошла с боями тысячи километров, нанесла врагу огромные потери в живой силе и технике. Ею уничтожено и пленено 207 900 немецких солдат и офицеров, уничтожено и захвачено 4438 танков, 3318 орудий, 1857 минометов, 654 самоходных установок и много другой техники[320].

730 дней на фронте, из которых, пожалуй, половина — в непрерывных боях. Завидная доля живучести армейского объединения.

23 февраля 1945 года по армии отдается приказ № 049:

Но до такой торжественной минуты, как празднование второй годовщины, армии еще предстояло изрядно повоевать — разгромить Мезеритцкий укрепленный район противника. Разведка установила: Мезеритц станет крепким орешком для армии. Еще до войны Германия построила на западе линию Зигфрида, на востоке — Одерский треугольник. Передний край его предполья идет по западному берегу реки Обры, за ним начинается главная полоса обороны. Она находится в 20 километрах западнее Обры и простирается по рубежу Шверин — Мезеритц — Швибус.

Катуков понимал: армия готова разгромить любой укрепленный район. Но какой ценой? Разведка дает лишь ориентировочные данные, истинного положения вещей никто не знает. Только после того как войска прошли через укрепленный район, стало известно, что же на самом деле он собою представлял. Мезеритцкий УР — это долговременные огневые сооружения из бетона и железа в два-три этажа с поднимающимися и опускающимися пушечно-пулеметными бронеколпаками. Внизу — настоящий подземный город с автономной системой электро- и водоснабжения, вентиляции и канализации.

При разработке плана наступательной операции начальник штаба Шалин заметил, что в истории войн еще не было примера, чтобы танковая армия прорывала мощные укрепленные рубежи противника, обычно это делали общевойсковые соединения со своей тяжелой артиллерией, при поддержке авиации, саперных и других частей.

Катуков уже два года воевал с Михаилом Алексеевичем, ценил его огромный военный опыт. Понять, почему он затеял этот разговор, было не так сложно. У него появились сомнения: сможет ли армия с небольшими потерями пройти Мезеритц?

Уверенности у Шалина прибавилось после того, как разведчики донесли: противник не успел ввести в Мезеритцкий УР свои войска. Передний край занят немецкими солдатами лишь очагами. Значит, есть возможность найти лазейки между отдельными узлами сопротивления — «панцерверке».

26 января поступил приказ командующего фронтом Г. К. Жукова, предписывающий передовым отрядам армии захватить города Бирнбаум на Варте и Шверин на Обре, удержать их до подхода главных сил армии Чуйкова[322].

Катуков приказал Бабаджаняну выделить из 44-й гвардейской танковой бригады, находящейся в районе Пинне, два танковых батальона, роту мотопехоты, батарею самоходно-артиллерийских установок и двигаться к Бирнбауму.

Противник успел подтянуть резервы на рубеж Бирнбаум, Гожин, Дормово. Здесь завязался тяжелый бой. 28 января Бирнбаум был взят основными силами 44-й гвардейской танковой бригады[323].

Шверин уже брали подошедшие части 35-й стрелковой дивизии армии Чуйкова, а комбриг 44-й Гусаковский получил новую задачу — двигаться как можно быстрее к Обре, чтобы захватить там плацдарм.

Главные силы танковой армии подошли к Обре и приступили к форсированию. Под огнем противника наводились мосты, особенно упорно немцы обороняли город Бомст и его пригороды. Здесь сосредоточены были силы берлинской офицерской и двух унтер-офицерских школ, конно-полицейский батальон СС, два батальона боевой группы «Балл», запасной учебный батальон «Бранденбург» и тяжелый зенитный дивизион противовоздушной обороны Берлина[324].

Бомст взяли штурмом войска гвардейского мехкорпуса Дремова и 11-го отдельного танкового корпуса Ющука, участок севернее Альт-Тирштигеля захватил корпус Бабаджаняна[325].

Теперь все внимание Катуков сосредоточил на форсировании Обры. Операция эта непростая, трудоемкая, сопряжена с немалыми трудностями технического порядка. К тому же противник всегда стремился задержать на переправе наши войска, бросал в бой артиллерию и авиацию.

Мосты на Обре немцы успели взорвать и даже пытались обстреливать из артиллерии передовые отряды, но, не добившись успеха, вынуждены были отступать. Форсировав реку, 1-я гвардейская танковая армия продолжала наступление, она шла уже по территории Германии.

Первым попробовал прочность Мезеритцкого укрепленного района полковник Гусаковский. Его 44-я гвардейская танковая бригада, усиленная 1454-м самоходно-артиллерийским полком, начала прорыв оборонительной полосы противника в районе Хохвальде, в 12 километрах юго-западнее Мезеритца. Комбриг имел на руках карту минных полей района, добытую разведчиками. Это в значительной степени облегчало выполнение боевой задачи.

Разведка, постоянно шедшая впереди, доложила, что доты и дзоты заняты немецкими полевыми войсками, но дорога в укрепленный район свободна, через противотанковый ров переброшен мост. Донесение насторожило комбрига. Что это, противник устроил ловушку? Только потом стало ясно, что дорога оставалась открытой на случай, если свои танки пойдут в атаку.

Только по этой дороге пошли не немецкие, а наши танки. Не дожидаясь подхода главных сил корпуса, Гусаковский принял решение прорваться ночью через укрепленный район. Саперы растащили по сторонам рельсы, на скорую руку вставленные в гнезда надолбы, цепочкой встали у дороги, освещая ручными фонариками путь, чтобы машины не напоролись на минное поле, и, как говорится, благословили на подвиг батальоны Карабанова, Боридько и Пинского.

Услышав шум танковых моторов, немцы открыли огонь. Но было уже поздно, наши танкисты начали громить вражеские доты и дзоты, уходя вглубь оборонительного района.

Вслед за 44-й гвардейской танковой бригадой должна была идти 45-я гвардейская. Комбриг Моргунов начал атаку в районе Нитнера, но мощный огонь вражеской артиллерии заставил его отойти назад. Часа через два его танки все же вышли на дорогу, по которой прошла бригада Гусаковского. Немцы, однако, пришли в себя, приняли меры, перекрыли мост через противотанковый ров, заняли круговую оборону.

«Долгое время штаб армии не знал, что стряслось с моей бригадой, — рассказывал генерал армии Ираклий Иосифович Гусаковский при встрече с автором этого очерка на его даче в подмосковном селе Архангельское летом 1990 года. — Там высказывали догадку, что мы отрезаны не только от основных сил армии, но и от своего корпуса. Мог бы помочь Дремов, но он вел бои за Либенау, городок, расположенный южнее Мезеритца.

Было ясно, что противник в ближайшее время подтянет свои резервы и разгромит 44-ю гвардейскую танковую бригаду. Уже начали действовать боевые группы из корпуса генерала Претцеля. Генерал потребовал на позициях драться до последнего солдата, в первую очередь выбивать советские танки. Вся надежда была на командарма».

Узнав о положении бригады, Катуков начал действовать без промедления, направил весь корпус Бабаджаняна по следам бригады Гусаковского, а корпус Дремова, после ликвидации блуждающей группы противника, тоже нацелил на Мезеритцкий УР. Одновременно с этими войсками на помощь 44-й гвардейской танковой бригаде был брошен подвижной отряд, созданный из 6-го мотоциклетного и танкового полков под командованием начальника разведотдела армии полковника Соболева. Катуков поставил ему задачу: пробиться сквозь вражеские укрепления, соединиться с Гусаковским и тянуть за собою всю армию[326].

Подвижной отряд, пройдя несколько десятков километров, добрался до Швибуса, где только что закончились бои с «блуждающим котлом», то есть с блуждающей группировкой противника, иначе — которая безуспешно пыталась пробиться на запад. Севернее Швибуса Соболев вышел к каналу, форсировав который можно было выбраться на дорогу, ведущую к небольшому городку Лагову.

Разрозненные немецкие части с приближением советских танков оставляли поселки и города, уходили вглубь Германии. Так было и в Лагове. Когда танкисты вошли в город, над ратушей колыхался на ветру белый флаг, означавший полную капитуляцию.

31 января 1945 года командарм Катуков приказал корпусам Дремова и Бабаджаняна следовать по маршруту отряда Соболева. Танки стремительно продвигались к Одеру, сбивая на ходу бронированные колпаки на вражеских укреплениях. Воины и командиры проявляли массовый героизм, каждый горел желанием поскорее уйти в бой, чтобы разгромить противника, приблизить конец войны. Без жертв, конечно, победа не давалась. На пути к Германии многие сложили свои головы. У города Згежа пал смертью храбрых командир 19-й гвардейской мехбригады полковник Ф. И. Липатенков, у Александрова механик-водитель М. В. Пивовар заслонил своим телом комбата В. А. Бочковского, под Познанью сражен был бандитской пулей заместитель командира 8-го гвардейского мехкорпуса полковник В. М. Горелов. На выходе из Мезеритцкого УРа погиб командир батальона майор Карабанов — фаустпатрон ударил в тот момент, когда комбат открыл люк…

Позже, когда войска стояли у Одера, Катуков писал Юрию Жукову в «Комсомольскую правду»: «Поработали мы как будто бы неплохо, но за победы приходится платить. И платить очень дорого, а это особенно горько, когда уже виден впереди конец войны…»[327]

Когда подошли основные силы армии, завязались бои с отступающими немецкими войсками у Куннерсдорфа и Геритца. Город Куннерсдорф памятен многим по учебникам истории. В годы Семилетней войны (1756–1763) русские войска фельдмаршала П. С. Салтыкова наголову разбили превосходящие силы прусского короля Фридриха II. В бою под Куннерсдорфом отличился будущий полководец Александр Суворов.

Наследники русской славы и на этот раз не посрамили своего оружия. Корпуса Дремова и Бабаджаняна, несмотря на сопротивление немцев, выполнили свой долг, — отбросив противника, вышли к Франкфурту-на-Одере.

«В результате стремительного удара с применением широкого маневра армия успешно преодолела „Восточный вал“ противника, долговременную оборонительную полосу в междуречье Варты и Одера и передовыми частями форсировала этот крупный водный рубеж на подступах к Берлину, — говорилось в одном из приказов по армии тех дней. — Артиллеристы и гвардейцы-минометчики армии послали первые снаряды в Франкфурт-на-Одере»[328].

Родина высоко оценила подвиг танкистов, первыми прошедших Мезеритцкий укрепленный район. Командир бригады полковник И. И. Гусаковский был награжден второй медалью «Золотая Звезда». Звание Героя Советского Союза присвоено также майорам Ф. П. Боридько, М. С. Пинскому, А. А. Карабанову (посмертно), капитану П. А. Днепрову, старшему лейтенанту А. М. Орликову, лейтенантам П. Ф. Колесникову, И. Х. Кравченко, К. П. Никонову, младшим лейтенантам В. И. Бенберину, Г. А. Виноградову и старшине С. Г. Амеличкину. Многие воины получили ордена и медали[329].

У войск, вышедших к Одеру, была теперь одна задача — активными действиями закрепить успех, у командования — подтянуть отставшие части, пополнить запасы горючего, боеприпасов, продовольствия, затем стремительным броском взять Берлин. Эту задачу понимал каждый — от солдата до маршала. Других задач на данном этапе пока не ставилось.

Командующий фронтом Г. К. Жуков настоятельно требовал от Катукова как можно быстрее подтянуть армию к переправам, форсировать Одер, захватить плацдарм до того, как немцы успеют занять там оборону. Уже было известно, что противник снял с Западного фронта 4 танковые и 5–6 пехотных дивизий и перебрасывал их на восток. К Одеру шли войска из Прибалтики и Восточной Пруссии, чтобы прикрыть Померанию, не допустить наши войска к Штеттину и в Померанскую бухту[330].

В соответствии с шифрограммой командующего фронтом от 2 февраля 1945 года Катуков начал выдвигать свою армию в район Фридеберга, Берлинхена, Ландсберга. Предстояло форсировать Варту в районе Центоха, Герлахстали, где, по сведениям штаба фронта, имелись мосты. Но эти сведения оказались неточными. Прибывшая к Центоху 64-я гвардейская танковая бригада моста не обнаружила. Мост, как оказалось, был только на реке Нитца, у ее впадения в Варту. Комбриг Бойко поступил так: артиллерию и минометы переправил по льду у Боков, а танки повернул на Герлахсталь, куда теперь держал направление весь 8-й гвардейский мехкорпус.

Местность в районе Варты и Одера была низменной, и Катуков опасался, что немцы могут преподнести сюрприз, как это было в начале 1945 года, когда они произвели пропуск воды на реке Дунаец, вследствие чего уровень воды в Висле повысился на 110 сантиметров. К счастью, тяжелых последствий тогда не произошло. Верхнее же течение реки Одер зарегулировано плотинами и шлюзами, всякое может случиться.

Штаб армии предупредил командиров корпусов и бригад о возможном затоплении поймы рек Варты и Одера. Шалин писал в приказе: «В связи с выходом наших войск к реке Одер следует учесть, что верхнее течение реки Одер до г. Бреславль сплошь зарегулировано — плотины, шлюзы, водохранилища.

В целях создания искусственного паводка, взламывания льда, срыва переправы наших войск и затопления водой противник, несомненно, попытается разрушением плотин и шлюзов создать водные заграждения.

К этому надо быть готовыми»[331].

Переправа через Варту задержала армию на целые сутки. 4 февраля она вышла в район Берлинхена, Карцига, Ландсберга, Фридеберга, где находилась почти неделю, готовясь к Берлинской наступательной операции.

13 февраля Катуков получил оперативную директиву Военного совета фронта, которая определяла место 1-й гвардейской танковой армии в общем наступлении на Берлин. Форсировав Одер на участке Гросс-Ноендорф, Каленциг, с выходом пехоты 5-й ударной и 47-й общевойсковых армий на рубеж Блисдорф, Ригенвальде, она должна была на второй день ввода в прорыв с севера и северо-востока, во взаимодействии с 2-й гвардейской танковой армией, овладеть северо-восточной частью Берлина[332].

В течение нескольких дней штаб армии должен был разработать план наступательной операции и представить его на утверждение Военному совету фронта к 12.00 17 февраля 1945 года.

Предстояло проделать кропотливую работу, учесть свои возможности и силы противника. Свои возможности, в общем-то, были известны, в штабе все было учтено, а вот что выставит противник? Разведке было известно, что германское командование стягивало на берлинское направление пехотные дивизии «Гросс-адмирал Дениц», «Дебериц», 212-ю, 25-ю моторизованную и 21-ю танковую дивизии, большое количество боевых групп, танковых и моторизованных батальонов, артиллерийских и других частей[333].

Приходилось учитывать и то, что советские войска, углубившиеся на германскую территорию, встречали упорное сопротивление противника, который превращал свои города в крепости, улицы — в оборонительные полосы.

Видимо, поэтому командование фронта вслед за оперативной директивой направило указание по ведению боя за крупные города Германии и потребовало создания специальных штурмовых групп и отрядов, хорошо вооруженных противотанковыми ружьями, трофейными фаустпатронами, ранцевыми огнеметами и средствами задымления. Отрядам и группам придавались танки и самоходно-артиллерийские установки, при необходимости — орудия калибром 152 или 203 миллиметра, а также 160-миллиметровые минометы[334].

14 февраля Катуков издал распоряжение о том, чтобы указание штаба фронта было изучено всем офицерским составом соединений и частей. «В ходе подготовки войск, — говорилось в его распоряжении, — широко использовать опыт, накопившийся у генералов и офицеров в боях за города Казатин, Бердичев, Жмеринку, Черновцы, Станислав, Ярослав, Перемышль, а также учесть все ошибки, допускавшиеся в боях за города»[335].

До начала наступления, как предполагал командарм, оставались считаные дни. Что ж, армия готова к нему. В исправности танки, артиллерия, автомобильный транспорт. И на этот раз порадовали ремонтные службы. В январских боях в болотах и реках было потеряно много техники — танков, бронетранспортеров, автомашин. Но потеряно не навсегда, а временно. Специальные группы эвакуаторов не оставили без внимания ни одной машины. Позже Дынер докладывал: с 15 января по 3 марта 1945 года отремонтировано и введено в строй 642 танка[336].

Катуков высоко ценил специалистов технических служб, старался, чтобы они не были обойдены вниманием, наградами. Сразу же после окончания боев приказал Павлу Григорьевичу Дынеру, а также командирам корпусов и бригад представить к правительственным наградам отличившихся бойцов, сержантов и офицеров ремонтных служб. В приказе отмечал, что «личный состав ремонтных и эвакуационных частей и подразделений проявил самоотверженность, мужество и героизм, восстанавливая танки бесперебойно, без отдыха, день и ночь, в боевых условиях, вытаскивая затонувшие машины из-подо льда, часто опускаясь в ледяную воду для прицепки танков. Успешное техническое обеспечение дало возможность боевым частям армии выйти на рубеж реки Одер, имея 75 процентов матчасти в строю»[337].

На 20 февраля армия имела 415 танков и 152 самоходно-артиллерийские установки, она готова была к выполнению любой боевой задачи[338].

Только задача у нее теперь была другая. Наступать пришлось не на Берлинском направлении, а, круто повернувшись на север, к Балтийскому морю. Что же произошло?

В январе — феврале 1945 года приостановилось наступление 2-го Белорусского фронта, которым командовал К. К. Рокоссовский. Тем временем активизировалась крупная немецкая группа «Висла» в Померанской провинции. К 20 февраля в состав этой группы входило 20 пехотных, 4 танковые, 4 моторизованные дивизии и много других частей общей численностью 450 тыс. человек. Командование группы имело в своем распоряжении 500 боевых самолетов, около 1 тысячи танков и до 5 тысяч орудий и минометов[339].

«Было ясно, — писал Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, — что немецко-фашистское командование постарается использовать свою вострчно-померанскую группировку, чтобы дать решительный бой советским войскам и этим задержать их продвижение к Берлину. Нам уже было известно, что фашистское руководство, сосредоточивая усилия своих войск против Красной Армии, преднамеренно ослабляет свой западный фронт и уже ищет пути для сговора с правительствами США и Англии о заключении сепаратного мира»[340].

Так что группа армий «Висла» угрожала не только 2-му Белорусскому фронту, но и правому крылу 1-го Белорусского. Кроме того, в нашем тылу оставались окруженные группировки немецких войск, которые не складывали оружия, для их ликвидации приходилось отвлекать немало сил. Нужно было учитывать и то обстоятельство, что наши коммуникации растянулись более чем на 500 километров, большинство мостов на реках выведено противником из строя, истощены запасы, требовалось время, чтобы восстановить технику и пополнить части и соединения.

В силу этих причин наступление на Берлин в феврале 1945 года не состоялось.

Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение сначала разгромить немецкую группу армий «Висла», обезопасить свой тыл, а уж потом продолжить наступление на Берлинском направлении.

А пока — путь в Померанию!

1-му Белорусскому фронту предстояло прорвать оборонительные рубежи противника в районе Арнсвальд, развить наступление на Кольберг, Каммин, разгромить 3-ю танковую армию, выйти на побережье Балтийского моря от Кольберга до Померанской бухты и, развернувшись на запад, очистить от врага правый берег Одера.

В этой операции должны участвовать 3-я ударная, 61-я, 47-я общевойсковые армии, 1-я армия Войска Польского и две танковые армии — 1-я и 2-я гвардейские.

17 февраля 1945 года немцы предприняли попытку контратаковать наши войска в районе Мадю-Зее, Арнсвальд. Жуков сразу же распорядился вывести 1-ю гвардейскую танковую армию в район Берлинхен, Фридеберг, Вальденберг, чтобы, в случае продолжения наступления противника, ввести в действие ее главные силы[341].

Катуков получил оперативную директиву, в которой ставилась конкретная задача: после прорыва главной полосы обороны противника силами 3-й ударной армии генерал-лейтенанта Н. П. Симоняка начинала действовать 1-я гвардейская танковая армия и развивала успех пехоты в общем направлении на Неренберг, Вангерин. В первый день ввода ее в прорыв она овладевала районами Гросс-Зее, Гинов, Вангерин, Цейнике и удерживала их до подхода главных сил 3-й ударной армии, потом передовыми отрядами занимала Драмбург, Лебес, Рекков. Артиллерийское обеспечение возлагалось на 3-ю ударную армию, авиационное — на 16-ю воздушную[342].

В штабе армии анализировали детали предстоящего наступления. Уже изучена территория Восточной Померании, и командиры отдавали себе отчет в том, что путь к Балтийскому морю будет усеян отнюдь не розами, а надолбами, бронеколпаками, противотанковыми рвами да плюс ко всему этому десятками ручьев, рек, озер, болот, межозерных дефиле, которые противник приготовил к обороне.

Опыт прорыва укрепленных районов у 1-й гвардейской танковой армии был богатый, и Катуков был уверен, что удастся разбить группу армий «Висла», хотя ею и командует шеф гестапо Гиммлер. Беспокоило другое: удастся ли в связи с весенней распутицей выдержать предписываемый штабом фронта темп наступления в 40 километров?

Перед наступлением 1-я гвардейская танковая армия насчитывала в своих рядах 35 470 человек, имела 419 танков и 143 самоходно-артиллерийские установки. Соотношение сил было таково: по численности войск — 1:5, по артиллерии — 1:1. Однако соотношение сил по артиллерии увеличивалось в нашу пользу за счет 3-й ударной армии, прорывавшей оборону противника и осуществлявшей артиллерийское обеспечение танковой армии при вводе ее в прорыв[343].

А что противопоставлял противник? По сведениям разведки, в первый день ввода армии в прорыв она могла встретить сопротивление 5-й легкой пехотной дивизии и дивизии СС «Шарлемань», 7-й танковой дивизии СС «Гольштейн», 911-й бригады штурмовых орудий, 503-го тяжелого танкового батальона СС, а также части 402-й запасной дивизии и 1.1-й моторизованной дивизии СС «Нордланд», занимавших рубеж западнее города Реетца. В общей сложности противник имел до 15 тыс. солдат и офицеров, 300 орудий и около 80 танков и штурмовых орудий[344].

26 февраля командующие армиями Катуков и Симоняк утвердили план взаимодействия войск, определявший порядок ввода в прорыв 1-й гвардейской танковой армии и порядок замены заслонов. Была достигнута договоренность о том, что с началом атаки оба командующих будут находиться на общем КП в Либенове. При штабе Катукова будет присутствовать представитель 3-й ударной армии со своей рацией. Все это даст возможность более эффективно управлять войсками в период прорыва оборонительных линий Померанского вала.

В последние дни февраля Катуков вместе со своими заместителями Гетманом и Дынером побывал в корпусах и бригадах, проверял готовность материальной части. И командарм, и его помощники хорошо знали, что многие машины выработали положенный моторесурс, двигатели требовали замены отдельных узлов. Хорошо бы, конечно, заменить хотя бы половину машинного парка, однако новые танки придут только через неделю. Об этом сообщил член Военного совета фронта К. Ф. Телегин. Значит, придется воевать с той техникой, которая имелась в армии. До сих пор «тридцатьчетверки» и КВ не подводили, а люди уж тем более не подведут!

Интересно отметить, что в батальонах, полках и бригадах было много танков, которые носили имена заводских коллективов, колхозов, отдельных людей, отдавших свои денежные сбережения на строительство боевой техники.

Победным маршем шел от Вислы танк «Георгий Хаджинов», которым командовал капитан Иван Белов. Интересна история создания этой боевой машины. Рабочий из Донбасса Георгий Федорович Хаджинов обратился к Верховному Главнокомандующему с просьбой предоставить возможность на свои средства приобрести танк самой последней конструкции и вручить своему земляку капитану И. Т. Белову. «Пусть мой танк отомстит фашистским бандитам за смерть моих семерых братьев, за разрушенные города и села», — писал в своем обращении донецкий патриот.

Сталин ответил, что «его желание будет исполнено»[345].

Капитан Белов получил «тридцатьчетверку». На ней он уже прошел от Вислы до Одера. Экипаж машины боевой направил в Донбасс письмо, в котором говорилось: «Недавно исполнилась наша заветная мечта. Мы пересекли границу Германии и теперь бьем врага в его же логове… Мы пришли в Германию, и вместе с нами пришел в фашистское логово и танк патриота Родины Георгия Хаджинова. Мы будем мстить врагу беспощадно. Мы приложим все силы, чтобы на нашей боевой машине ворваться в сердце фашистского логова и вместе с боевыми друзьями водрузить победное знамя над Берлином»[346].

Теперь танку «Георгий Хаджинов» и всей танковой армии предстояло наступать в Померании. Боевой приказ о наступлении был получен 28 февраля. Кроме конкретных задач ввиду весенней распутицы и плохих дорог предписывалось брать с собой как можно меньше автотранспорта. Артиллерию и автомашины с горючим и боеприпасами рекомендовалось тянуть танками на буксире[347].

Утром 1 марта 1945 года началась артиллерийская и авиационная подготовка. О ее эффективности судить было пока трудно — стоял туман и моросил мелкий дождь. Но она сделала свое дело. Вскоре пехота прорвала первую линию обороны противника. В то время, когда Катуков и Симоняк решали вопрос о вводе в бой танков, позвонил командующий фронтом. Жуков тут же приказал без промедления бросать на врага танки, не давать немцам опомниться.

С исходного рубежа рванулись вперед бригады Темника и Гусаковского. К 11 часам они уже углубились на 20–25 километров, 1-я гвардейская танковая повела бой в районе Гросс-Зее, а 44-я гвардейская танковая — приступила к штурму Неренберга.

Скверная мартовская погода все же сказывалась на ходе наступления. Передовые отряды, а следом и остальные силы армии, введенные в бой, не выдерживали темпов наступления, да и противник каждый населенный пункт защищал с особой яростью.

Только к утру 3 марта пали Неренберг и Вангерин, удалось прорвать оборону немцев на всю глубину, и для танковой армии открылся путь к Балтийскому морю.

Часть немецких войск отошла на север, другая часть была отброшена к Драмбургу. К этому времени войска 2-го Белорусского фронта завязали бои за город Кезлин, а 2-я танковая армия успешно наступала на Наугард и Каммин.

В ходе наступления армий фронта получилось так, что левый фланг 1-й гвардейской танковой армии оказался оголенным, возникла опасность удара немцев с запада или востока. Оценив обстановку, Катуков вносит поправку в приказ по армии от 1 марта 1945 года, направляет корпус Дремова на захват Драмбурга, Бельгарда. Взяв их, войска должны перейти к обороне и не допустить прорыва противника с востока на запад. Корпус Бабаджаняна получает задачу овладеть Кольбергом, Трантовом и Гросс-Эстином, затем переходит к обороне и готовится отразить удары немцев с запада[348].

3 и 4 марта возросли темпы наступления: главные силы немцев были разгромлены и отступали по всему фронту. Нашим войскам сдавались города и поселки, о чем с радостью докладывали командиры на КП Катукова.

4 марта Москва салютовала доблестным войскам 1-го Белорусского фронта, а также 1-й Польской армии генерала С. Г. Поплавского, прорвавшим немецкую оборону в районе города Штаргарда и овладевшим другими городами в Померании: двадцатью артиллерийскими залпами из 224 орудий[349].

В эти дни был освобожден поселок Рыбино, в котором находился филиал Штуттгофского концлагеря. В нем содержалось 1800 человек — люди разных национальностей: русские, поляки, французы, англичане, норвежцы, датчане. Рядом с лагерем находился ров, где расстреливали узников. Круглосуточно действовали газовая камера и крематорий. За годы пребывания в неволе люди здесь были настолько измучены и истощены, что еле держались на ногах. Танкисты накормили их, обогрели, поделились одеждой и обувью из своих запасов. Покидая поселок, они увезли для командования армии письмо такого содержания:

Когда Катуков прочитал переданное Попелем письмо рыбинских узников, лицо его сделалось белым, как ватман. Среди мужских имен с указанием национальности и профессиональной принадлежности — датский журналист, профессор из Варшавы, польский юрист, инструктор райисполкома Ленинградский области, заместитель председателя Красного Креста Латвии. Привлекло внимание два женских: Егорова Надя — учащаяся из Керчи и Буланова Дина — партизанка из Орла. Даже детей не пощадили фашистские изверги!

Продвигаясь вперед, 1-я гвардейская танковая армия освободила городки Шандемин и Шифельтайн, к 12 часам 4 марта подошла к Кольбергу, портовому городу на берегу Балтийского моря. Несколько раз атаковала его 45-я гвардейская танковая бригада полковника Моргунова — и все безрезультатно. Гарнизон упорно оборонялся. На помощь подошла 40-я гвардейская танковая бригада полковника Смирнова, и Кольберг был полностью блокирован с суши, а потом выбросил белый флаг.

Вечером 4 марта в штабе армии появился офицер связи из корпуса Бабаджаняна, доставивший донесение и бутылку морской воды. С донесением все было ясно, но зачем бутылка с водой? С удивлением командарм посмотрел на столь странный предмет, потом понял: танкисты дошли до берега Балтийского моря. Как свидетельство тому комбриг Смирнов решил отрапортовать таким необычным способом.

С отчаянием обреченных под ударами войск 2-го Белорусского фронта и 1-й армии Войска Польского прорывались на запад 10-й корпус СС и его ударная группа «Теттау». Им удалось сбить заслоны 21-й бригады 8-го мехкорпуса и 5 марта захватить города Шлегвитц, Лабензе, Длифенбайн и отрезать 11-й гвардейский танковый корпус от основных сил армии[351].

Катуков принимает срочные меры. Для разгрома гитлеровцев он вводит в бой свой резерв — 64-ю гвардейскую танковую бригаду И. Н. Бойко, генералу И. Ф. Дремову приказывает силами 20-й гвардейской мехбригады удерживать позиции в районе Бельгарда и Кезлина, а 1-й гвардейской танковой бригадой из района Гросс-Рабин нанести удар на Польцин. Корпус А. Х. Бабаджаняна должен был силами 44-й гвардейской танковой бригады наступать из района Штольценберга на Нелеп, во взаимодействии с бригадой А. М. Темника разгромить прорывающуюся на запад группировку противника[352].

Несколько дней продолжались кровопролитные бои.

Совместными усилиями 1-й гвардейской танковой армии, 134-го стрелкового корпуса 19-й армии и 1-й армии Войска Польского к исходу дня 7 марта вражеская группировка была разгромлена и прекратила свое существование.

Разгром немецкой группы армий «Висла» был неизбежен. Но Гиммлер и его окружение гнали солдат в бой, надеясь задержать войска Красной Армии на подступах к портовым городам Данцигу и Гдыне, чтобы успеть сбежать с поля боя.

Победа дается всегда дорогой ценой, человеческими жертвами. На берегах Балтийского моря погибли многие танкисты, артиллеристы и пехотинцы. И среди них — заместитель командира 1-го танкового батальона 1-й гвардейской танковой бригады А. Г. Самусенко, единственная в армии женщина-танкист. Она прошла большой боевой путь, воевала в Испании и Финляндии. Во время ночной атаки она попала под обстрел вражеской артиллерии.

6 марта Катуков получил шифротелеграмму Военного совета 1-го Белорусского фронта, в которой говорилось о том, что армия переходит в оперативное подчинение 2-го Белорусского фронта. Такое переподчинение в ходе боевых действий было неожиданным как для командарма, так и для начальника штаба Шалина: ломались все планы дальнейшего наступления.

Михаил Ефимович надеялся выкроить денек-другой, чтобы привести в порядок материальную часть — танки. Дынер уже не раз напоминал о том, что пора менять масло в моторах, иначе они начнут рассыпаться: возможности машин не беспредельны.

Переподчинение армии означало немедленное наступление, что никак не вписывалось в армейские планы. Надо было действовать, и Катуков с членом Военного совета Попелем направился на встречу с командующим 2-м Белорусским фронтом. Когда Рокоссовскому доложили о состоянии танковой армии, он задумался. Потом, подойдя к карте, жирно обвел карандашом район, куда вышли его войска. Это была река Лупов-Флисс.

Катуков переглянулся со своим членом Военного совета, ожидая, что же последует дальше. Константин Константинович стал объяснять, что эта злополучная река может сыграть роковую роль в ходе дальнейшего наступления. Немцы уйдут за нее, закрепятся, придется потом пролить немало крови, прежде чем удастся их там разгромить.

Опасения командующего фронтом были не напрасны. Ситуация требовала незамедлительного решения. Конечно, положение с танковым парком в армии было незавидным: всякие нормы пробега машин давно перекрыты, отработали гарантийные сроки танковые двигатели, к тому же существует инструкция, которую командарм должен выполнять.

И все же в интересах дела пришлось на время забыть об инструкции. Не будешь же ею громить войска 2-й немецкой армии, которые в это время представляли наибольшую опасность! Решено было масло в моторах танков не менять, а лишь долить, заменить самые необходимые детали, на что требовалось всего несколько часов.

Тут же маршал Рокоссовский поставил армии задачу: главными силами выйти на рубеж частей 19-й армии генерала В. З. Романовского в район Лупов, Рексин, Гловиц, Манвитц, развить удар в направлении Лауенберг, Нойштадт, к исходу 9 марта захватить переправы на реке Леба и канал Бренкенхоф[353].

Вернувшись в штаб после встречи с Рокоссовским, Катуков занялся разработкой плана предстоящей операции. Обычно эта работа выполнялась всеми работниками штаба. Перво-наперво командарм заслушал разведку. Полковник Соболев дал подробную информацию о противнике. Картина получалась такая: на отрезанном участке Восточной Померании площадью 7700 квадратных километров вражеская группировка имела 11 пехотных дивизий, 2 танковые, одну мотодивизию СС и четыре боевые группы общей численностью до 80 тысяч человек. Войска были основательно потрепаны, но еще могли сражаться и оказать серьезное сопротивление[354].

Для всех было ясно, что противник будет сопротивляться, даже переходить в контратаки, преследуя две цели: с одной стороны, ему важно сковать наши действия в Померании, чтобы Гитлер получил возможность лучше организовать оборону Берлина. Ведь ни для кого не секрет, в том числе и для германского командования, что, разгромив померанскую группировку, войска 2-го Белорусского фронта вернутся на Берлинское направление. С другой стороны, немцы будут драться, не щадя живота своего, особенно арьергарды, чтобы морским путем через порты Данциг и Гдыню вывезти свои войска.

Окончательный вариант плана предусматривал поворот армий на восток на 90 градусов. Впереди основных сил решено пустить два передовых отряда — 19-ю самоходно-артиллерийскую бригаду полковника В. И. Землякова, с приданием ему 1430-го легкого артиллерийского полка, инженерного и понтонно-мостового батальонов, и 6-й мотоциклетный полк подполковника В. Н. Мусатова, тоже усиленный 1170-м легким артиллерийским полком, инженерным и понтонным батальонами.

9 марта в 5 часов 30 минут передовые отряды направились по указанному маршруту, чтобы к исходу дня захватить плацдарм на берегу реки Лебы. Через два часа Катуков двинул в том же направлении главные силы армии, имевшие задачу выйти на рубеж частей 19-й армии. Утром 10 марта они должны нанести удар на Нойштадт и к исходу следующего дня выйти на побережье Данцигской бухты на участке Гдыня, Путциг.

Танковая армия шла двумя маршрутами. На правом фланге двигался корпус Дремова, усиленный танковой бригадой 1-й армии Войска Польского, на левом — корпус Бабаджаняна.

Передовые отряды, продвигаясь на восток, обогнали передовые порядки 19-й армии Романовского, сбили на участке Горен, Штоентин немецкую пехоту, захватили переправу через реку Лебу. Канал Бренкенхоф тоже взят с боем. Полковник Земляков прошел свой маршрут без особых осложнений, у подполковника Мусатова встретились определенные трудности, которых, впрочем, и следовало ожидать: немцы взорвали мост у Цаценова. Пришлось Лебу форсировать на подручных средствах.

Утром 10 марта по мостам, захваченным отрядом Землякова, переправились основные силы армии. Корпус Дремова развивал наступление на Нойштадт и Яново, корпус Бабаджаняна — на Мерзин и Путциг.

Вездеход Катукова шел в передовых порядках наступающих войск. Командарм попросил водителя ехать побыстрее, но набрать скорость было просто невозможно. Дороги забиты беженцами. Гитлеровская пропаганда засорила головы людям, что с приходом советских войск всех будут расстреливать. Вот и метались по дорогам войны целые семьи в поисках пристанища, таская за собой домашний скарб. Людей можно было понять и посочувствовать им. Картина знакомая: так же летом 1941 года, бросив насиженные места, метались и наши женщины с детьми и стариками. Война страшна не только тем, что несет смерть, она несет и человеческие страдания.

Основные силы армии успешно продвигались вперед. Корпус Дремова начал штурмовать город Нойштадт, корпус Бабаджаняна вышел к реке Пяснице и громил немецкую пехоту.

12 марта Бабаджаняну удалось прорвать оборону немцев на реке Пяснице, овладеть Путцигом и выйти к Данцигской бухте. Дремов застрял у Нойштадта. Нойштадт — важный опорный пункт — прикрывал дальние подступы к Гдыне. Немцы защищали его с особым ожесточением, создав круговую оборону. Большой помехой для танкистов были доты и дзоты, а на улицах — баррикады.

Перегруппировав силы, Дремов снова обрушился на город. 20-я и 21-я гвардейские механизированные бригады отражали атаки немцев с юга и не участвовали в штурме Нойштадта. Задачу решили три другие бригады, нанеся рассекающие удары в нескольких направлениях: 1-я гвардейская танковая била с востока, 19-я гвардейская механизированная — с юго-запада, 1-я польская танковая — с севера и тыла. Окруженный город не выдержал напора и сдался.

В Нойштадте было захвачено 15 танков и самоходно-артиллерийских установок, 500 автомашин, 7 тяжелых орудий, а также 250 солдат и офицеров[355].

После выхода танковой армии к Данцигской бухте группировка противника была рассечена на две части. Одна из них отошла к Гдыне, другая — на косу Путцигер-Нерунг.

Рокоссовский ставит новую задачу: ударом танкового и механизированного корпусов прорвать Гдынский укрепленный район и освободить Гдыню.

Но для начала надо было покончить с остатками немецких войск, ушедших на косу Путцингер-Нерунг. Нельзя было допускать, чтобы они ушли морем. Эту задачу Катуков поручил полковнику Бабаджаняну.

На косу был послан небольшой отряд 40-й танковой бригады в составе 5 танков, двух батарей 550-го легкого артиллерийского полка, инженерной роты и взвода автоматчиков. Прочесав косу, отряд вышел в район Гроссендорф, отрезав противнику единственный путь отхода[356].

Теперь все внимание командарм сосредоточил на Гдыне. Город чем-то напоминал крепость Познань: три оборонительные полосы, внешний и внутренний обводы будут трудным препятствием при штурме, здесь все приспособлено к длительной осаде. Не случайно еще в сентябре 1943 года гитлеровцы надолго застряли у этой крепости. А сейчас ее будут защищать не только сухопутные войска, но и флот. По показаниям пленных, в порту Гдыни находятся тяжелые крейсера «Шлизен» и «Шер», вспомогательный крейсер «Гектор», две флотилии минных тральщиков и восемь подводных лодок[357].

17 марта Катуков перебросил 11-й танковый корпус на правый фланг армии и поставил ему задачу: во взаимодействии с частями 134-го стрелкового корпуса наступать из района Глодовкен в направлении Бюкенберг, Кляйн-Катц, ударом с юга, поддерживая 8-й гвардейский мехкорпус, овладеть городом и портом Гдыней[358].

Перед прорывом вражеских укреплений в армиїр прибыл командующий фронтом К. К. Рокоссовский. Он познакомился с планом штурма Гдыни, одобрил его, затем решил побывать в 11-м гвардейском танковом корпусе, совместно с которым действовала 1-я польская танковая бригада.

Катуков позвонил на командный пункт Бабаджаняна и спросил: не обстреливают ли НП и дороги к нему? Комкор не скрывал, что противник изредка постреливает, но снаряды ложатся вдалеке.

В середине дня Рокоссовский и Катуков подъехали к наблюдательному пункту. Их сразу же отвели в свежевырытые траншеи.

«Не успели мы пройти несколько шагов, — вспоминал Бабаджанян, — как прямо перед нами разорвался снаряд. Через несколько минут второй, сзади. „Вилка!“ — мелькнуло в голове. М. Е. Катуков, наклонившись ко мне, громко зашептал: „Что же ты, а говорил…“ Константин Константинович услышал, улыбнулся, сказал Катукову:

— Не пили, не парад — война. Стреляет же не он — противник, не запретишь же ему. Давайте пока что в надежный окоп, а машины с бугра прикажите убрать.

Мы сидели в окопе молча минуты три-четыре, пока обстрел прекратился.

— Ну, — сказал Рокоссовский, — доложите коротко ваши соображения по наступлению.

Слушал внимательно, все время глядя на карту.

— Когда хотите начать?

— Завтра с рассвета, если разрешите, товарищ маршал.

— Хорошо, начало в 8.00. Но город должен быть освобожден»[359].

Начальство уехало, а Бабаджанян отдал приказ войскам сосредоточиться в лесу в районе Кениглих, Форст, Гневау, отсюда корпус совместно с пехотой должен начать атаку.

19 марта после 40-минутной артподготовки пошла в бой пехота, за ней — танки. Севернее корпуса Бабаджаняна немецкие позиции атаковали 40-й стрелковый и 8-й механизированный корпуса.

Сопротивление гитлеровцев возрастало с каждым часом. Вели огонь артиллерийские батареи Гдыни и Данцига, стреляли дальнобойные корабельные пушки. Наши танки и самоходные установки с трудом продвигались вперед, лишь в конце дня танкисты овладели районом Витцлин, Биркенберг и вывели туда пехоту. Начальник штаба 11-го гвардейского танкового корпуса Н. Г. Веденичев писал в донесении: «Условия местности для действия были очень трудные. На направлении действия корпуса имелось только одно шоссе. Распутица, сильно пересеченная местность, покрытая лесом, заставляли действовать вдоль шоссе, так как попытки наступать вне дорог приводили к тому, что танки застревали в грязи, становились мишенью для самоходок и артиллерии противника»[360].

21 марта Бабаджанян овладел населенным пунктом Гросс-Катц, через два дня — Кляйн-Катц. Оставалось перейти речку Качу, чтобы развить дальнейшее наступление. Только куда ни ступишь, везде минные поля. За работу принимались саперные части. Те же трудности встретились и на пути корпуса Дремова. Его частям тоже приходилось преодолевать густую сеть траншей, дотов, дзотов и минных полей.

Держа нити управления боем, Катуков не упускал ни на минуту из поля зрения свои войска, «прогрызавшие» вражескую оборону. Когда Дремов донес, что артиллерия противника положила в грязь его пехоту у высоты 165,0, командарм сразу догадался, что на этой высоте кто-то корректирует огонь дальнобойной корабельной артиллерии, и приказал «пригладить» ее своими пушками. Но даже после артподготовки высота оставалась неприступной. Пришлось предпринять обходной маневр: 1-я гвардейская танковая и 21-я гвардейская механизированная бригады обошли высоту, уничтожили огневые точки противника — несколько бронеколпаков, доты и дзоты. Это дало возможность возобновить наступление.

Когда обозначился прорыв в районе Виттомина, Катуков сразу же бросил туда весь корпус Бабаджаняна и 27-ю стрелковую дивизию. Они действовали на западе, с юга выступала 1-я польская танковая бригада.

В ночь на 26 марта 44-я и 45-я танковые бригады, преодолев противотанковый ров, совместно с частями 310-й стрелковой дивизии вышли к западным окраинам Гдыни, где заняли несколько кварталов. Главную роль в уличных боях стала играть пехота, но без поддержки танков и самоходок продвижение было просто невозможно.

Добить противника на последнем участке его обороны в Померании стало важнейшей задачей армии Катукова. Родина ждала от нее только победы. Поэт Михаил Матусовский написал в эти дни стихи, посвященные войскам, штурмовавшим балтийские порты:

На следующий день по улицам Гдыни прошел, лязгая стальными гусеницами, танковый батальон 40-й гвардейской танковой бригады, которым командовал майор Б. П. Иванов. Несколько позже подошли 44-я и 64-я танковые бригады.

Немецкий гарнизон был разгромлен. Часть гитлеровской армии бежала на кораблях, часть ликвидирована и пленена.

1-я гвардейская танковая армия прекратила боевые действия. В кратком отчете ее командование писало: «В боях на подступах к Гдыне и за город Гдыню войсками 1-й гвардейской танковой армии разгромлены части пяти пехотных дивизий, одна мотодивизия и одна танковая дивизия, целый ряд отдельных артиллерийских и специальных подразделений противника»[361].

Пройден еще один важный этап на пути к победе над врагом. В письме в редакцию «Комсомольской правды», Юрию Жукову М. Е. Катуков писал: «Закончили мы сей этап в Гдыне, и очень быстро, повернув на восток от Кольберга. Навалили на дорогах такие груды утильсырья из гитлеровских танков, пушек, автомобилей и всего прочего, что весело вспоминать, — повсюду на шоссе на десятки километров такой компот. Много пленных, среди них — наши старые знакомые по Курской дуге — эсэсовцы, только теперь у них вид совсем другой — похожи на старых собак, облезлых и мурзатых, одно ухо выше другого»[362].

После освобождения Гдыни в штаб 1-й гвардейской танковой армии прибыл Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. Он поблагодарил танкистов за отличные действия в Померании, отдал распоряжение сдать свои боевые части 19-й армии и 3-му гвардейскому танковому корпусу. На них теперь возлагалась задача по окончательной ликвидации гдынской группировки противника, а 1-я гвардейская танковая армия возвращалась в состав 1-го Белорусского фронта. Прощай, Польша!

Март 1945 года. Последняя военная весна. Весна тревог и больших надежд. Катуков снова привел свою армию на Одер. Совершив 400-километровый марш (автотранспорт шел своим ходом, танки и самоходно-артиллерийские установки — железной дорогой), она сосредоточилась в лесах южнее Ландсберга, где в январе и феврале шли кровопролитные бои.

Началась подготовка к решающей наступательной операции — Берлинской. В войсках армии — небывалый политический и боевой подъем. Война, тяжелая, изнурительная, близилась к концу, и каждый понимал, что путь на Родину лежит через Берлин.

К этому времени Красная Армия одержала ряд крупных военных побед. Она стояла на линии Одер — Нейсе от Балтики до чехословацкой границы, находясь недалеко от Берлина. Завершилось освобождение Венгрии, значительной части Чехословакии, советские танки подходили к Вене — столице Австрии.

Ставка разработала план взятия Берлина. Основной удар с Кюстринского плацдарма наносили войска 1-го Белорусского фронта — пять общевойсковых и две танковые армии — 1-я и 2-я гвардейские. Общевойсковые армии прорывали тактическую зону обороны противника, создавали благоприятные условия для ввода в действие танковых армий. Войска еще двух фронтов — 1-го Украинского и 2-го Белорусского — с севера и юга обходили Берлин и замыкали кольцо окружения.

В армию Катукова начала поступать новая техника — танки. Вот они — двести красавиц «тридцатьчетверок» с 85-миллиметровой пушкой. Давно ждал их командарм. Значит, теперь не придется чинить моторы на каждом шагу, как это было в Померании. Павел Григорьевич Дынер сиял, как медный пятак, осматривая машины. Ему было присвоено звание генерал-майора. Еще не привыкший к своему новому положению, он продолжал носить старую полковничью шинель либо облачался в темный промасленный комбинезон.

Кроме «тридцатьчетверок» армия получила 43 тяжелых танка ИС-2, 20 самоходно-артиллерийских установок СУ-100 и СУ-76[363].

Исходя из того, что 1-й гвардейской танковой армии предстояло наступать на главном направлении, командующий фронтом Г. К. Жуков подчинил Катукову 11-й танковый корпус И. И. Ющука и 4-ю гвардейскую зенитную дивизию И. Г. Каменского, что значительно усиливало огневую мощь армии. Так что теперь было чем воевать и кому воевать.

И все же фронтовая обстановка настораживала. Ходили настойчивые слухи о том, что гитлеровское командование ищет возможности для заключения сепаратного мира с англо-американцами, и уж не по слухам, а по донесениям разведки стало известно, что с Западного фронта на Восточный перебрасывается часть дивизий.

Стало быть, Гитлер и его клика на карту ставят все, чтобы оттянуть конец своей гибели, будут лезть вон из кожи, чтобы не допустить наши войска не только к Берлину, но и за Одер.

Пока 2-й Белорусский фронт и часть сил 1-го Белорусского заняты были ликвидацией группы армий «Висла» в Померании, немцы использовали относительное затишье на Берлинском направлении для создания глубоко эшелонированной обороны на подступах к Берлину. Строительство оборонительных сооружений противник начал в феврале 1945 года в условиях боевого соприкосновения с нашими войсками. У Одера круглосуточно работали пехотные, саперные и строительные части. Рубежи в глубине Германии оборудовались преимущественно силами мобилизованного населения и организации «Тодт»[364].

Бурную деятельность по защите границ Германии развил и известный еще по 1941 году генерал Гудериан. За поражение под Москвой он был уволен со своей должности. Но в 1943 году Гитлер снова передал в его руки бронетанковые войска. Усевшись в кресло генерал-инспектора, «быстроходный Гейнц» сосредоточил в своих руках огромную власть: он ведал вопросами организации и обучения бронетанковых войск и крупных подвижных соединений сухопутных войск, имел право от имени Гитлера давать указания военно-воздушным силам и войскам СС по вопросам организации и обучения танковых частей, в качестве старшего начальника имел прямое отношение к планированию и производству бронетанковой техники, согласовывая все вопросы с рейхсминистром вооружения и боеприпасов.

Гудериан даже сумел убедить Гитлера в необходимости нанести удар по советским войскам в феврале 1945 года. Наступление провалилось, и фюрер снова отправил генерала в отставку. На этот раз навсегда.

Все равно войска вермахта готовы были сражаться и защищать Берлин. Воздушная и наземная разведка установила, что перед фронтом 1-й гвардейской танковой армии противник создал главную полосу обороны на Зеловских (Зееловских) высотах с наличием в ней трех позиций с общей глубиной до 15 километров и ряд промежуточных тыловых рубежей.

Прорыв обороны противника, рейды по его тылам — главная задача армии. Но воображение Катукова уже занимали предстоящие бои в самом Берлине, где танки будут лишены оперативного простора. Порадовал штаб фронта. 2 апреля помощник начальника штаба генерал-лейтенант Бойков прислал офицеров связи с двумя макетами города Берлина и его пригородов в масштабе 1:15 000 и 1:25 000. Макеты позволяли всем командирам, включая комбригов, детально изучить улицы и площади города, расположение правительственных зданий рейхстага, имперской канцелярии, министерства внутренних дел и других[365].

На прошедших затем тактических играх прорабатывались детали будущей операции, все стороны взаимодействия различных родов войск.

«У себя в армии, — отмечал Катуков, — на ящиках с песком, планах и макете, присланном Маршалом Советского Союза т. Жуковым, тщательно прорабатывали все географические особенности будущего театра боевых действий.

Исходя из учета вероятной обороны врага в самом Берлине, мы готовили людей по специально разработанной штабом армии и полученной из штаба фронта инструкции о боях в крупном населенном пункте. Вся подготовка к наступательным боям велась в расчете на то, что танкистам придется не рейдировать по тылам врага, а пробивать его оборону упорными боями, километр за километром»[366].

5 апреля командующий фронтом Г. К. Жуков вызвал в штаб, расположенный в небольшом городке Бирнбаум, командующих армиями, членов Военных советов, командиров корпусов и начальников штабов. Все ожидали, что речь на совещании пойдет о предстоящем наступлении. И не ошиблись.

Георгий Константинович сообщил, что находился в Ставке Верховного Главнокомандования. Ставка торопит с началом наступления. Наши союзники тоже спешат, особенно англичане. Им не терпится первыми быть в Берлине.

Маршал напомнил о Ялтинской конференции, согласно которой советская зона оккупации Германии должна проходить западнее Берлина.

Более подробно Жуков остановился на задаче, которую предстояло выполнить войскам фронта. Сначала на карте, затем на макете он показал основные линии обороны немцев, дал характеристику противостоящим силам противника на Берлинском направлении. Берлин и подступы к нему обороняли две группы армий — «Висла» и «Центр». Кроме пехотных, моторизованных и танковых дивизий гитлеровское командование создало большое число бригад, отдельных полков и других подразделений. А это — около миллиона солдат и офицеров.

Начальник штаба Малинин уделил внимание другой не менее важной проблеме — боям в самом Берлине, заметив при этом, что Гитлер объявил тотальную мобилизацию, поставил под ружье все население города — от безусых юнцов до стариков. Фольксштурм и гитлерюгенд — надежда и опора фюрера и его клики. Советским войскам предстояло пройти три укрепленных обвода, разгромить цепи дотов и дзотов, захватить 30 вокзалов и 120 железнодорожных станций, метро, форсировать каналы, реку Шпрее — словом, преодолеть весь комплекс непростых оборонительных сооружений, за которыми немцы рассчитывали отсидеться в трудные для них дни.

Общая задача армии была ясна. До ее реализации оставалось чуть более недели.

Возвратившись в армию, Катуков вплотную занялся разработкой планов предстоящей, — как считалось, последней, — наступательной операции. Засиживаться за бумагами он не любил. Его идеи и замыслы воплощали в документацию Шалин и Никитин. Просмотрев график переброски войск на левый берег Одера, составленный начальником штаба, Михаил Ефимович остался доволен. По возводящимся 16- и 60-тонным мостам за день-другой удастся переправить основные силы армии. Можно надеяться, что заминки потом на плацдарме не будет.

Интересовался состоянием армии и начальник штаба фронта генерал-полковник М. С. Малинин, ее танковым и автомобильным парком. Однажды предупредил, что в ближайшее время 1-ю гвардейскую будет проверять представитель Генштаба Красной Армии.

Проверка — это уже серьезно. Но Катуков не беспокоился за свою технику. Из Померании к месту сосредоточения подошли последние части. Оставалось провести осмотр машин, возможно, сделать мелкий ремонт. Дынер, надо полагать, уже занимается этим.

И все же командарм и член Военного совета Попель решили побывать в ремонтно-восстановительном батальоне и своими глазами убедиться, что ремонт техники идет полным ходом.

Хозяйство у «танкового доктора» большое, что и говорить. На железнодорожной ветке стоял целый ремонтно-восстановительный завод. Тут делали средний и даже капитальный ремонт танков и автомашин. Последнее время специалисты наладили выпуск дефицитных «пальцев» — болтов для соединения траков в гусеницы.

Дынер пообещал, что к началу наступления все танки будут в строю. А слово у него с делом не расходится. Когда проверяющий из Генштаба осмотрел машинный парк, то в акте записал: «Материальная часть — боевые машины, автотранспорт и оружие, находящиеся в подразделениях, — приведена в полный порядок, отремонтирована, содержится в чистом состоянии. Общее состояние дисциплины в частях вполне удовлетворительное…»[367]

Штаб армии, штабы соединений и частей много работали над тем, чтобы хорошо изучить местность в восточной части Бранденбургской равнины, откуда предстояло наступать. Она неоднородная — реки, речные долины, масса озер, отдельные плато, Зееловские высоты. Кроме Одера предстояло преодолеть реки Флисс и Шпрее. Флисс — река небольшая и неглубокая, зато Шпрее — достаточно широкая и глубоководная, на участке Штралау, Кёпеник она достигает 150–200 метров, в пределах Берлина — до 100 метров. Мосты немцы наверняка взорвут при приближении наших войск, так что рассчитывать придется на свои силы.

Внимательно изучалась также представленная полковником Соболевым информация о противостоящих 1-й танковой армии немецких дивизиях. Две из них — 20-я моторизованная и 169-я народно-гренадерская — были уже знакомы по последним боям. Моторизованные дивизии — «Мюнхеберг» и 18-я — были сформированы лишь в марте 1945 года из охранных полков и остатков ранее разгромленных частей. Опыта боевых действий не имели. Такова же история и 303-й пехотной дивизии, сформированной в январе 1945 года, но уже побывавшей в боях под Кюстрином[368].

Соотношение сил складывалось в пользу 1-й гвардейской танковой армии. Противник имел 33 800 солдат и офицеров, 1600 пулеметов, 164 миномета, 134 орудия, 170 зенитных орудий, 170 танков и 106 штурмовых орудий[369]. Армия Катукова насчитывала 45 794 человека, 497 танков, 212 самоходно-артиллерийских установок, 405 орудий разных калибров, 286 минометов и 44 реактивные установки М-13[370].

12 апреля штаб 1-й гвардейской танковой армии получил директиву Военного совета фронта, которая предписывала вывести корпуса за Одер на Кюстринский плацдарм, чтобы они были готовы войти в прорыв в полосе 8-й гвардейской армии В. И. Чуйкова на участке Гузов, Дольгелин и развить наступление в общем направлении на Белов, Оберстдорф, Гарцин, Альт-Ландсберг, Карлсхорст, на второй день прорыва овладеть районом Марцан, Карлсхорст, Шеневейде, Кёпеник, Фридрихсхаген, Ноенхаген.

В дальнейшем ударом на юго-запад танкистам предписывалось во взаимодействии с 2-й гвардейской танковой армией овладеть районом Шарлоттенбург, Вильмерсдорф, Целендорф, Лихтенраде, Рудов, пригородом Трептова и Нейкельном. Артиллерийское обеспечение возлагалось на 8-ю гвардейскую армию, авиационное — на 16-ю воздушную[371].

Готовность к наступлению — к исходу 15 апреля. Последние приготовления, последние рекогносцировки. Кстати, каждую рекогносцировку, которую проводил Катуков с командирами соединений и штабными работниками, приходилось тщательно маскировать. «Чтобы не настораживать немцев, — писал командарм в одном из отчетных документов, — всю разведывательную и рекогносцировочную работу на направлениях предстоящего наступления нам приходилось вести с исключительной предосторожностью. Отправляясь на рекогносцировку к переднему краю, мы с командирами частей и соединений переодевались в красноармейскую форму, брали с собой катушки провода, так что о подлинных целях нашей работы не догадывались ни немцы, ни пехотинцы, занимавшие оборону в районе рекогносцировки»[372].

Армейская суета постепенно спадала: части и соединения подготовлены к наступлению, все расписано, отрегулировано, оружие заряжено, остается только нажать на спусковой крючок. Но Катуков еще и еще раз обращался к штабной документации, выверял расчеты начальника штаба Шалина, советуясь с начальником оперативного отдела Никитиным, начальником отдела разведки Соболевым, начальником артиллерии Фроловым, начальником инженерных войск Харчевиным, начальником тыла Коньковым, начальником политотдела Журавлевым, командирами корпусов и бригад.

Днем свободного времени у командарма не было, оставалась только ночь. В ночной тиши он умудрялся почитать книжку (с собой возил небольшую библиотеку), отвечал на письма многочисленных корреспондентов, заводских коллективов и просто граждан страны. Вот так же пришлось отвечать на письмо Юрия Жукова, с которым Михаил Ефимович поддерживал отношения с 1941 года. Хотелось поделиться своей радостью перед началом наступления:

Утром 14 апреля 1945 года получен приказ командования фронта о вводе армии в прорыв. Катуков решил вести ее по шести маршрутам. На правом фланге поставил корпус Бабаджаняна, в центре — Ющука, на левом фланге — Дремова. Каждый корпус продвигался двумя эшелонами. В резерве у командарма оставались 64-я гвардейская танковая бригада, 11-й гвардейский танковый полк, армейская артиллерийская группа в составе 197-й легкой артиллерийской бригады, 316-го отдельного гвардейского минометного полка, а также подвижная группа — 19-я самоходно-артиллерийская бригада[374].

По приказу Военного совета фронта 8-й гвардейский механизированный корпус должен был в этот день начать разведку боем. Преследовалась простая цель: заставить немцев оттянуть на передний край побольше войск и техники, чтобы все это перемолоть при артиллерийской и авиационной подготовке. Катуков позвонил Дремову, поинтересовался готовностью. Комкор ответил, как пионер: всегда готов!

Два дня — 14 и 15 апреля — части 8-го гвардейского мехкорпуса завязывали бои то в одном, то в другом месте, активно «давили» на первую линию обороны противника. Немцы, видимо, приняли огневой налет артиллерии и танковые атаки за начало большого наступления. Дремов никак не ожидал, что германское командование сразу же начнет отвод своих войск на второй рубеж обороны, к Зееловским высотам. Удивлен был и Катуков, когда комкор доложил, что части 20-й моторизованной и 303-й пехотной дивизий отошли на рубеж Ортвиг, Золиканте, Лечин, Бушдорф, Гольцов. Мотодивизии «Мюнхеберг» и «Курмарк» по тревоге выведены за линию Гузов, Вербиг, Зелов, Либенихен.

Чтобы удостовериться в том, что произошло в стане противника, командарм еще раз переспросил Дремова: не напутал ли он чего-нибудь? Комкор с твердостью в голосе ответил, что его помощники все аккуратно обозначили, а он доверяет начальнику штаба Шарову, начальнику оперативного отдела майору Бондарю и начальнику разведывательного отдела подполковнику Андрияко.

Командарм поблагодарил Дремова за информацию и положил трубку. «Неужели немцы поверили, что мы начали общее наступление? — задавал себе вопрос Михаил Ефимович. — Тем хуже для них».

На исходе дня 15 апреля армия начала выдвигаться к Одеру. Первыми пошли бригады Темника и Гусаковского. Это — передовые отряды. На переправах строгий порядок. По заранее наведенным мостам, рыдерживая жесткий график, проследовали колонны танков и артиллерии. Иногда между ними вклинивается мотопехота. Переправившись на левый берег Одера, части заняли исходные позиции на участке Альт-Малиш, Дольгелин, Зеелов, где в это время уже находилась 8-я гвардейская армия В. И. Чуйкова.

На Кюстринский плацдарм прибыл командующий фронтом Г. К. Жуков. Он побывал у Чуйкова, затем заглянул к танкистам. Михаил Ефимович коротко доложил о готовности армии к боевым действиям, на карте показал переправы, маршруты выхода корпусов на исходные позиции, сообщил, что ждет докладов от своих командиров, занимающихся вопросами увязки взаимодействия с армией Чуйкова и авиаторами.

Жуков остался доволен ходом событий на плацдарме, в частности развертыванием войск 1-й гвардейской танковой армии. Позже он писал: «Меня обрадовала предусмотрительность генералов М. Е. Катукова и М. А. Шалина. Оказывается, они еще со вчерашнего утра послали командиров соединений, назначенных к действию в первом эшелоне танковой армии, на наблюдательные пункты командиров корпусов 8-й гвардейской армии, чтобы согласовать подробности взаимодействия и условия ввода в прорыв, а в случае необходимости и для допрорыва обороны противника»[375].

16 апреля в 5.00 тысячи залпов взорвали предрассветную тишину: началась 30-минутная артиллерийская подготовка. Волна за волной пошли на запад краснозвездные бомбардировщики. За Одером стоял страшный грохот от разрывов снарядов и бомб. И вдруг — тишина, но она длилась недолго. Сразу же вспыхнуло 140 зенитных прожекторов, ослепляя противника, которого атаковали пехотные части 8-й гвардейской армии.

Все, кто находился на наблюдательном пункте Катукова, были заворожены невиданным зрелищем. Прожекторы — это та самая «хитрость», о которой Михаил Ефимович упоминал в письме Юрию Жукову. Доселе они не применялись в бою в таком количестве.

В грохоте и дыму прорывалась вперед пехота. Пройдена ничейная земля, начались бои на первой и второй оборонительных линиях противника. Немцы не выдержали натиска и отошли к Зееловским высотам. Здесь наши войска были встречены мощным артиллерийским огнем. Одновременно в боевых порядках 303-й пехотной немецкой дивизии и мотодивизии «Мюнхеберг» появилось до 40 танков и штурмовых орудий. 20-я мотодивизия, понесшая большие потери в первые часы боя, отошла в полосу действия дивизии «Мюнхеберг».

В это время на исходных позициях стояли в готовности корпуса 1-й гвардейской танковой армии. Им только что было зачитано обращение Военного совета 1-го Белорусского фронта, в котором говорилось:

Стрелковые корпуса армии Чуйкова замедлили движение, потом совсем остановились. Повторная артиллерийская подготовка позволила продвинуться на незначительное расстояние. Успех обозначился только в направлении Дольгелина. Чистого прорыва не получилось.

Тем не менее командующий фронтом все же решил ввести в действие 1-ю гвардейскую танковую армию. Он позвонил по ВЧ и поставил задачу Катукову: совместно с частями 8-й гвардейской танковой армии завершить прорыв тактической зоны обороны противника.

Бросать танки на артиллерию врага было рискованно, но другого выхода не было. Бой идет уже около шести часов, а успехи пока незначительные. Под угрозой может оказаться вся наступательная операция.

В 13.00 Катуков приказал передовым отрядам — 65-й и 36-й танковым бригадам (корпус Ющука), 44-й и 40-й гвардейским танковым бригадам (корпус Бабаджаняна), 1-й гвардейской танковой и 20-й гвардейской механизированной (корпус Дремова) — обогнать пехоту армии Чуйкова, выйти на свои маршруты и развить наступление в общем направлении на Берлин[377].

Танкисты буквально вгрызались в Зееловские высоты и все же не смогли к концу дня их преодолеть, прорвать оборону на всю глубину. С выступов била артиллерия врага, в атаку бросались «тигры» и «пантеры», на каждой тропинке стояли фугасы и мины. Враг отразил удар.

Оборона Зееловских высот не шла ни в какое сравнение даже с Мезеритцким укрепленным районом. Тут и техники побольше, и солдат достаточно. Проанализировав с Шалиным еще раз результаты боя, Катуков решил подтянуть всю артиллерию к переднему краю, бросить штурмовую и истребительную авиацию для расчистки путей танковым бригадам — только так можно было рассчитывать на определенный успех.

Начальник артиллерии генерал Фролов начал незамедлительно перемещать к Зееловским высотам артиллерию, оперативно был решен вопрос и с авиаторами. Командиры авиационных корпусов, обеспечивающих 1-ю гвардейскую танковую армию, генералы Крупский и Сиднев со своими помощниками прибыли на КП Катукова и в дальнейшем руководили действиями своих подразделений по указанию командарма. Командиры авиационных дивизий, соответственно, находились на НП командиров корпусов и совместно с ними решали все вопросы наступления[378].

Всю ночь на 17 апреля готовились армии Чуйкова и Катукова к штурму второй линии обороны противника — Зееловских высот. В 10 часов утра началась артиллерийская и авиационная подготовка. Она длилась ровно полчаса. Над высотами еще не успели рассеяться клубы дыма и пыли, как пехота снова пошла в атаку.

Наблюдая за ходом боя, Катуков с тревогой думал о последствиях танковой атаки. Сколько людей погибнет в бою, сколько машин потеряет армия? Но это война, она без жертв не бывает. Артиллерия и авиация наверняка разрушили значительную часть укреплений противника и уничтожили технику. Практика, однако, показывает, что подавить все огневые средства не всегда удается. Значит, танки снова пойдут под губительный огонь противотанковой артиллерии в тот момент, когда будут преодолевать восточные скаты Зееловских высот, крутизна которых достигает 30–40 градусов.

К счастью, атака удалась — и у пехотинцев, и у танкистов. Вражеская оборона полыхала огнем. Преодолевая различные укрепления, стрелковые корпуса 8-й гвардейской армии значительно продвинулись вперед. Уверенно пошли танки. К 12 часам корпуса Дремова и Бабаджаняна овладели Фридерсдорфом, Дольгелином и Либбанихеном. К 14 часам корпус Ющука во взаимодействии с 4-м гвардейским корпусом разгромил противника у Зеелова. Оборона была прорвана, и наши войска форсировали реку Флисс и захватили городок Вульков.

Учитывая сложившуюся ситуацию, Катуков решил воспользоваться успехами Ющука и направил корпус Бабаджаняна к реке Флисс, в районе Гельсдорфа он должен переправиться и захватить плацдарм на левом берегу.

Отбив атаку немецких танков и пехоты у Фридерсдорфа, 11-й гвардейский танковый корпус тоже вышел к Гельсдорфу. Но противник успел взорвать мосты. Пришлось под огнем наводить переправу. Первой перешла на левый берег 27-я гвардейская механизированная бригада, обеспечивая захват плацдарма для остальных частей[379].

16 апреля Катуков повернул и 8-й гвардейский механизированный корпус следом за 11-м гвардейским танковым, чтобы он, обойдя узлы сопротивления противника, снова вышел на свой прежний маршрут. Маневр вполне удался.

Спохватившись, немецкое командование решило любой ценой ликвидировать прорыв советской пехоты и танковых частей, введя в бой до 100 танков и самоходно-артиллерийских установок. Танки поддерживала истребительная и бомбардировочная авиация[380]. Весь день шли жаркие бои, немцы контратаковали наши войска, стараясь ударом во фланг ликвидировать прорыв в направлении Мюнхеберга. Кроме 20-й мотодивизии, мотодивизий «Мюнхеберг» и «Курмарк» германское командование ввело в действие 23-ю моторизованную дивизию СС «Нидерланды» и другие части, надеясь решить главную задачу — задержать советские войска на Берлинском направлении.

1-я гвардейская танковая армия оказалась в довольно сложном положении. Помимо немецких сил, действующих с фронта, на ее левый фланг, на корпус Дремова, стала напирать крупная франкфуртская группировка противника. Предполагалось, что она будет разгромлена войсками 1-го Украинского фронта, но они отстали, и теперь 8-му гвардейскому мехкорпусу пришлось распылять силы — держать свой участок фронта и громить франкфуртскую группировку.

Но как бы тяжело ни приходилось, армия Катукова продолжала наступать. Совместно с войсками Чуйкова она захватила Хайнерсдорф, Требниц, Дидерсдорф, Янсфельде, Марксдорф, важные опорные пункты на пути к Мюнхебергу[381].

Потеряв Зееловские высоты, германское командование не могло уже сдерживать наступление советских войск, хотя и ввело в бой новые резервы — танкоистребительную бригаду «Дора», 404-й артиллерийский корпус, 18-ю моторизованную дивизию и другие части[382].

На пути лежал Мюнхеберг. Немцы здесь прочно держали оборону, и Катуков решил не тратить попусту свои силы. Он приказал Дремову и Бабаджаняну обойти его, совместно с 4-м и 29-м стрелковыми корпусами армии Чуйкова развить наступление на Берлинском направлении, форсировать Шпрее, одну из последних крупных рек, выйти на юго-восточные окраины Берлина[383].

Шел четвертый день наступления. Все эти дни командарм находился то на наблюдательном пункте, то на командном. Ему сюда привозили завтрак, обед и ужин. Его адъютант А. Ф. Кондратенко писал: «Он (Катуков. — В. П.) относительно здоров — эти две недели его держали на диете, но в боях опять все нарушится. У него ведь такая привычка — когда воюет, почти ничего не ест, только хватит иногда ломоть хлеба с солью и луком, и все…»[384].

Напряжение боев не спадало ни днем ни ночью. Они шли на рубеже Нойе-Мюле, Кинбаум, Эгерсдорф, Темпельсберг. Утром 20 апреля Катуков нанес удар главными силами армии в направлении на Мюнхеберг. Пробив в обороне 20-й моторизованной дивизии солидную брешь, он ввел в нее корпуса Дремова и Бабаджаняна и, выйдя на оперативный простор, стал громить в лесах под Мюнхебергом 303-ю пехотную дивизию и дивизию «Мюнхеберг».

С выходом войск 8-й гвардейской и 1-й гвардейской танковой армий в район Нойе-Мюле, Кинбаум, Хангельсберг создавалась угроза коммуникациям франкфуртской группировки противника. Для обеспечения левого фланга этой группировки немецкое командование перебросило часть сил этой дивизии из района Ней-Малиш к Фюрстенвальде. К 16.30 20 апреля противник, сбив наши заслоны, овладел Буххольцем, затем предпринял попытку продвинуться на север. И это все, что ему удалось сделать.

С каждым днем 1-я гвардейская танковая армия все ближе подходила к цели. Корпуса Ющука, Бабаджаняна и Дремова уже вели бой на правом берегу Шпрее.

Следует признать, что темпы наступления были невелики, но танки нередко отрывались от стрелковых частей на 6–10 километров. Командующий фронтом Г. К. Жуков сердился, нервничал, требовал от Катукова ускорить продвижение к Берлину.

Но как ускоришь, если немцы в каждом населенном пункте, в каждом городе организовывали жесткую оборону, превращали каменные здания в опорные пункты автоматчиков и фаустников. В отличие от прошлых боев немцы теперь вели залповый огонь фаустпатронами по нашим танкам с верхних этажей зданий. Потери техники значительно возросли.

Война для фашистской Германии была давно проиграна, но Гитлер еще верил: Запад придет ему на помощь. Ведь не могут англичане и американцы согласиться с тем, чтобы Красная Армия взяла Берлин. 17 апреля фюрер обратился по радио к населению: «Мы имеем достаточно сил, чтобы расправиться с большевиками перед Берлином. Требуется применение всех сил и самопожертвование — в этом спасение Германии. В эти дни решается все. Если перед Берлином большевики получат кровавую баню, то это будет означать поворот в войне. В настоящее время — решительная битва против большевизма»[385].

Поздно вечером штаб 1-й гвардейской танковой армии получил телеграмму маршала Г. К. Жукова: «Катукову, Попелю 1-й гвардейской танковой армии поручается историческая задача: первой прорваться в Берлин и водрузить Знамя Победы… Пошлите от каждого корпуса по одной лучшей бригаде в Берлин…»

Военный совет армии текст этой телеграммы передал корпусам со следующим указанием: «Выделить усиленные бригады и выполнить поставленную задачу… О выходе к Берлину доложить»[386].

Телеграмма командующего фронтом заставила Катукова пересмотреть планы дальнейших военных действий. Части 8-го гвардейского мехкорпуса, подошедшие к Шпрее, уже навели 60-тонный мост в районе Фюрстенвальде и готовились начать переправу. Дремов вдруг получает приказ командарма: переправу через Шпрее прекратить, понтонный парк с переправы снять[387].

Командарм решил не втягивать в бои на берегах Шпрее корпус Дремова с франкфуртской группировкой, полагая, что это значительно ослабит силу удара на Берлин, тем более что Жуков выдвигал в район Фюрстенвальде новые части. Приказал Дремову оставить в районе Фюрстенвальде, Буххольц заслон из одной танковой бригады, двух истребительно-противотанковых полков, дивизиона РС и 48-го тяжелого танкового полка, чтобы не допустить прорыва немцев на запад и северо-запад, а главными силами нанести стремительный удар в направлении Хангельсберг, Эркнер, Карлхорст и к утру 21 апреля выйти на юго-восточную окраину Берлина[388].

Выполнить приказ командующего фронтом поручено было лучшим танковым бригадам армии — 1-й гвардейской полковника Темника и 44-й гвардейской полковника Гусаковского. Впереди танков шли разведка и мотострелки, уничтожая засады противника, в первую очередь фаустников. Такое построение войск позволяло поддерживать довольно высокие темпы движения.

Вслед за этими бригадами двигались в таком же темпе основные силы армии, громя на своем пути разрозненные части противника. Катуков нацеливал войска на те места, где обнаруживалось слабое звено во вражеской обороне. Ход тут всегда подсказывала разведка. Но известно, что и она не всесильна. Только бой на широком участке фронта позволял судить, насколько прочно противник держит оборону в том или ином районе. Задача командарма как раз состояла в том, чтобы вовремя заметить признаки успеха своих частей и без промедления это использовать.

В последующих боях 1-я гвардейская танковая армия, форсировав Шпрее, захватила города Эггерсдорф, Рюдерсдорф, Эркмер, Вильгельмехаген, вышла к пригородам Берлина. Части корпуса Бабаджаняна выбили немцев из Уленхорста, восточной окраины города, подняли государственный флаг СССР над зданием штаба фольксштурма[389].

23 апреля 1945 года Катуков, Попель и Шалин докладывали Военному совету 1-го Белорусского фронта: «1-я гвардейская танковая армия, взаимодействуя с 8-й гвардейской армией, в результате ожесточенных пятидневных боев с танковыми и механизированными соединениями противника, последовательными ударами с широко применяемым маневром на поле боя, прорвала глубоко эшелонированную, заранее подготовленную оборону противника на ближних подступах к Берлину и завязала бои в предместьях города»[390].

В этот день радио принесло приятную весть — приказ Верховного Главнокомандующего, в котором отмечались боевые успехи войск 1-го Белорусского фронта, в том числе и 1-й гвардейской танковой армии, на Берлинском направлении.

В приказе, в частности, назывались имена отличившихся танкистов-первогвардейцев в боях при прорыве обороны немцев в наступлении на Берлин начальника штаба генерал-лейтенанта Шалина, командиров корпусов генерал-майора Дремова и полковника Бабаджаняна[391].

Москва салютовала доблестным войскам 1-го Белорусского фронта двадцатью артиллерийскими залпами из 220 орудий.

Тем временем к южным границам Берлина вышла и 3-я гвардейская танковая армия П. С. Рыбалко. В результате этого маневра завершилось окружение франкфуртской группировки немцев. Она была отсечена от Берлина.

Катуков с оперативной группой прибыл на командный пункт генерала Дремова, расположенный на окраине горящего города Кёпеник. Комкор поспешно доложил, что его войска готовятся форсировать Шпрее. Но немцы постоянно бомбят и обстреливают переправу.

Командарм тут же связывается с начальником артиллерии генералом Фроловым и командиром авиационного корпуса Крупским, приказывает подавить огневые точки противника на левом берегу Шпрее.

Уже через несколько минут на противоположный берег обрушивается лавина артиллерийских и авиационных ударов. Немцы на время притихли.

Разобравшись в обстановке, Михаил Ефимович приказывает Дремову, форсировав Шпрее, нанести удар на Йоханнесталль, Нейкельн, к исходу дня выйти на рубеж Герлицкого вокзала и аэропорта Темпельхоф; корпусу Бабаджаняна — к исходу дня 24 апреля овладеть рубежом Силезского и Гёрлицкого вокзалов. Практически бои уже должны идти в центре Берлина[392].

Армия за восемь дней боев потеряла немало людей и техники, но ее боевой дух был довольно высоким. Катуков весьма сожалел, что с некоторыми соединениями и частями пришлось расстаться. По приказу командующего фронтом корпус генерала Ющука с утра 23 апреля переходил в оперативное подчинение командующего 5-й ударной армией генерала Н. Э. Берзарина. Чуйкову для непосредственной поддержки пехоты передавались 64-я гвардейская танковая бригада, 11-й гвардейский тяжелый танковый и 399-й гвардейский тяжелый самоходно-артиллерийский полки[393].

И тем не менее корпуса Дремова и Бабаджаняна продолжали штурмовать пригороды Берлина. Успешно переправившись через Шпрее, они заняли выгодные позиции от Шеневейде до Бонсдорфа, что давало возможность наступать к центру города с юго-востока.

Бои не прекращались даже ночью. В адском грохоте, занимая квартал за кварталом, продвигалась пехота, поддерживая ее, шли танки и самоходно-артиллерийские установки. Батареи орудий разных калибров и минометов вели огонь по зданиям, площадям и садам, где затаился противник.

«Перед нами лежал огромный город, изрезанный сетью каналов, с узкими коридорами улиц, перерезанных многочисленными завалами у перекрестков, укрепленных вкопанными в землю танками, где в каждом доме засели автоматчики и фаустпатронщики, — писал Катуков перед решительным штурмом Берлина. — Враг, чувствуя приближение конца, сопротивлялся с исключительным упорством и яростью. Каждый метр пространства на пути продвижения к центру города приходилось преодолевать с предельным напряжением, каждый дом на нашем пути вставал, как крепость, которую надо было брать штурмом. Узкие улицы мешали маневру, пехота, осыпаемая градом пуль и осколков, медленно продвигалась вперед по подвалам и чердакам. Танки, самоходная артиллерия, полевая артиллерия и минометчики были зажаты в узких коридорах улиц, мешавших введению в бой всех огневых средств одновременно. В кварталах, еще не прочесанных пехотой, фаустпатронщики дерзкими, внезапными налетами зажигали танки и самоходные орудия. Все ожесточение четырехлетней войны достигло предела на этом последнем этапе»[394].

Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись. Геббельс, возглавивший оборону Берлина, считал, что город может продержаться 10–12 недель. Против наступающих советских войск были брошены последние резервы: специальные подразделения, несшие охрану правительственных зданий, батальоны фольксштурма и полиции, боевые группы 3-й авиадесантной дивизии, 20-й моторизованной дивизии и дивизии «Мюнхеберг». Из танковых дивизий перед фронтом армии появилась только 1-я танковая. Других уже не было в помине, или их жалкие остатки пробивались на запад, навстречу англо-американским войскам[395].

Советские войска наращивали удары с каждым часом. Части, переправившиеся через Шпрее, Катуков сразу же вводил в бой. Оборона гитлеровцев в самом Берлине трещала по всем швам. Не спасали здания-крепости. В городе их было до 600 тысяч. На многих намалевано: «Берлин останется немецким». Правда, кто-то из наших бойцов к одной такой надписи постарался добавить: «Только без фашистов».

25 апреля штурмовые группы форсировали канал Тельтов. Бои шли на улицах Бергштрассе и Рихардштрассе. Грохот артиллерийской канонады сливался с ревом танковых и авиационных моторов.

Части корпуса Бабаджаняна, сломив сопротивление противника, вышли к каналу Ландвер. Впереди двигалась разведгруппа старшего лейтенанта З. К. Мирошникова. Мотострелки корпуса Дремова достигли южной части Нейкельна и завязали бои на перекрестке улиц Донауштрассе и Инштрассе.

Еще одна разведгруппа — под командованием майора В. С. Графова — действовала в районе аэропортов Адлерсхоф и Темпелсхоф. Графов донес на КП Катукова о том, что аэропорты уже захвачены. На летном поле Адлерсхофа было уничтожено до 70 самолетов. Кроме бомбардировщиков и истребителей здесь находились и личные самолеты главарей фашистского рейха.

Сражение за Берлин достигло своей кульминации. Чтобы протолкнуть вперед танки, всегда приходилось прибегать к помощи разведчиков и автоматчиков, которые выкуривали из щелей фаустников. И все же машины горели. С канала Ландвер Бабаджанян донес, что потерял несколько «тридцатьчетверок», опасался, что не дотянет до рейхстага.

Катуков посоветовал менять тактику боя, пускать танки по обеим сторонам улиц, при этом машины, идущие по левой стороне, должны вести огонь по домам правого порядка, машины с правой стороны должны, соответственно, бить по домам левого порядка. Совет оказался дельным, потери в танковых группах значительно уменьшились.

К условиям городского боя пришлось подстраивать не только танки, но и артиллерию. Применить массированный огонь не всегда удавалось: мешали здания. Орудия часто ставили на прямую наводку, огневую позицию выбирали ближе к цели — на площадях, в парках, а то и просто на середине улицы. Минометы затаскивали на балконы, чердаки, крыши, откуда только можно было вести огонь. Использовали, конечно, реактивные установки БМ-13.

Двигаясь самостоятельно, а в некоторых случаях за стрелковыми частями 8-й гвардейской армии, танкисты к 27 апреля выбили противника из 80 кварталов города и вышли к Ангальтскому и Потсдамскому вокзалам.

Начальник штаба генерал Шалин уточнил задачу командирам корпусов: Бабаджанян должен был форсировать канал Ландвер западнее Потсдамского вокзала и нанести удар по рейхстагу, затем — по парку Тиргартен. Дремову предписывалось продолжать наступление вдоль южного берега канала, очищая его берега от противника.

События в Берлине развивались с неимоверной быстротой. До разгрома берлинской группировки оставались считаные дни, но бои становились все яростнее и ожесточеннее. К утру 28 апреля были заняты Ангальтский и Потсдамский железнодорожные вокзалы. Они достались ценой больших потерь. В боях погибли командиры 19-й и 21-й гвардейских механизированных бригад полковники И. В. Гаврилов и П. Е. Лактионов, ранены командиры танковых бригад И. И. Гусаковский и А. М. Темник.

На командном пункте 8-го гвардейского мехкорпуса Катуков узнал, что Абрам Матвеевич Темник скончался в госпитале. Это известие словно взрывом снаряда оглушило командарма. Сколько потерь было во время войны! И вот новые на завершающем ее этапе. Каждую потерю Михаил Ефимович переживал тяжело, страдал молча. Себя не щадил. Адъютант А. Ф. Кондратенко вспоминал: «Бои очень тяжелые. Столько огня и дыма, что нечем дышать. За все эти дни спали только несколько часов. Мы все время под артиллерийским обстрелом. Падают снаряды. Очень волнуюсь за Михаила Ефимовича — все дни и ночи он в войсках, и как его уберечь, прямо не знаю…»

Бои уже шли за центр Берлина. Атаки шли волной — одна за другой. С юга наступали 26-я, 8-я гвардейская армии, 1-я и 3-я гвардейские танковые армии, с востока — 5-я ударная армия, с севера 3-я ударная армия, с северо-запада — 2-я гвардейская танковая армия и 1-я армия Войска Польского.

Вечером самолет из Москвы доставил газеты, письма, телеграммы. В газетах были опубликованы призывы ЦК ВКП(б) к празднику 1 Мая. Получил и командарм Катуков поздравление от редакции «Комсомольской правды». В период затишья между боями ответил: «Телеграмму получил. Благодарю за поздравление, заканчиваем бой на улицах Берлина. Фашистам скоро полный конец. Поздравляю весь коллектив „Комсомольской правды“ с майским праздником.

Генерал-полковник Катуков»[396].

С рассветом бои возобновились с новой силой, и командарм на бронетранспортере уже мчался в корпус Бабаджаняна. Уточнив с комкором план дальнейшего наступления, Михаил Ефимович спешил к Дремову. По пути заехал на переправу в район Бонсдорфа, куда выходили последние боевые части и тыловые учреждения армии. Переправа, хоть и под бомбежкой, работала исправно. По 60-тонным паромам переправлялась тяжелая техника — танки, САУ, пушки. Маленькие юркие катера перетаскивали к противоположному берегу небольшие паромы с боеприпасами и другими военными грузами.

У причальной стенки Катуков обратил внимание на работу рулевого такого катера. Солдат, ловко причалив к берегу понтон, торопил бойцов с разгрузкой. Рулевым оказался ефрейтор Сосов. Он уже двое суток, почти без отдыха, работал на переправе. Поблагодарив ефрейтора за ратный труд, командарм от имени Президиума Верховного Совета СССР наградил его орденом Отечественной войны I степени.

Эту встречу командарма с рулевым катера описал потом фронтовой корреспондент. Сосов ему поведал: «Я видел командующего на берегу, у самого причала, он интересовался, сколько перевезено техники, какое у нас самочувствие, спрашивал о моей службе.

Потом он объявил мне, что награждает орденом Отечественной войны I степени. Признаться, я растерялся, не знал, преодолением какой трудности мог я заслужить внимание командующего и награду Родины… Встречу с командующим никогда не забыть мне»[397].

На 29 апреля назначен был общий штурм берлинской группировки противника. Он начинался в 12.00 после тридцатиминутной артподготовки.

В штабе 1-й гвардейской танковой армии собрался весь командный состав — Шалин, Попель, Никитин, Фролов, Харчевин, Соболев, Дынер, Слышкин. Не могли присутствовать лишь командиры корпусов Дремов и Бабаджанян. Катуков ставил войскам последнюю боевую задачу: во взаимодействии с частями 8-й гвардейской армии овладеть имперской канцелярией, парком Тиргартен, Зоологическим садом и соединиться с 3-й ударной и 2-й гвардейской танковой армиями, наступавшими с севера и северо-запада[398].

Бои на улицах Берлина то затихали на время, пока шла перегруппировка сил, то возобновлялись с новой силой. Чувствовалось: противник вот-вот выдохнется. Немецкий гарнизон испытывал недостаток боеприпасов и продовольствия. Резервов ждать было неоткуда. Попытка наладить снабжение по воздуху ничего практически не дала. К тому же выход 1-й гвардейской танковой армии в район Зоологического сада, а 1-й Польской армии — к Спортплощадке фактически отрезал юго-западную группировку противника от северо-восточной.

Войска облетела радостная весть: вечером 30 апреля над рейхстагом водружено Знамя Победы. Это сделали бойцы 3-й ударной армии генерала З. И. Кузнецова, а не танкисты Катукова, как предполагалось ранее, — не беда. Они были рядом, помогали пехоте как могли.

Немцы особенно яростно сопротивлялись в районе Зоологического сада и в парке Тиргартен. Здесь было построено много железобетонных бункеров, каждое каменное здание стало опорным пунктом. Чтобы разбить эти очаги сопротивления, Катуков направил сюда дивизион 152-миллиметровых орудий и бросил авиацию. Причина столь упорного сопротивления немцев в этом районе выяснилась позже. Оказалось, что в подземелье находились командный пункт и узел связи коменданта и командующего обороной Берлина генерала Вейдлинга. Генералу пришлось покинуть свой КП и перейти на запасной, по улице Фоссштрассе, куда вскоре тоже добрались наши танкисты.

Немецкому командованию неоднократно предлагалось прекратить бессмысленное сопротивление: гарнизон города был обречен. Но лишь в ночь на 1 мая на КП генерала Чуйкова прибыл начальник генерального штаба сухопутных войск генерал Кребс. Он сообщил, что Гитлер покончил с собой, а новое правительство прислало его для переговоров с советским командованием. Оно предлагает заключить перемирие. Ему ответили, что речь может идти только о безоговорочной капитуляции.

Геббельс и Борман отвергли требование советского Верховного Главнокомандования. В ответ на это наши войска обрушили новый шквал огня на последние очаги сопротивления гитлеровцев. Пылал рейхстаг, горели здания вокруг него, бои шли в воздухе и на земле, в подвалах зданий и на лестничных пролетах.

Танкисты 44-й танковой бригады при поддержке двух батальонов мотопехоты 27-й гвардейской бригады разгромили противника в районе Зоологического сада, оттеснив его к Лихтеналлее. С рассветом предполагалось нанести последний удар. Но он не потребовался.

Было два часа ночи. Радиостанции штаба берлинской обороны объявили о прекращении военных действий. Прозвучал приказ генерала Вейдлинга к солдатам гарнизона: «Каждый час дальнейшей нашей борьбы увеличивает невыносимые страдания гражданского населения Берлина и наших раненых. По соглашению с Верховным командованием советских войск я приказываю вам немедленно прекратить сопротивление»[399].

Неужели долгожданная победа? Катуков поспешно схватил трубку телефона и стал звонить командирам корпусов. Генерал Дремов вспоминал: «Телефонный звонок командарма был для меня неожиданным. Я плотно прижал к уху трубку и сквозь грохот разрывов едва услышал охрипший голос Катукова.

— Иван Федорович, — кричал он, — немедленно прекрати огонь! Немцы капитулировали»[400].

Капитуляция гарнизона города Берлина была важнейшим событием весенних майских дней. 2 мая Катуков с группой офицеров штаба проезжал по горящему, но уже притихшему Берлину. На перекрестке у имперской канцелярии стоял подбитый танк с ромбом на башне — «тридцатьчетверка» 1-й гвардейской танковой бригады. Командарм с гордостью посмотрел на ее обожженные борта, вмятины на броне и подумал: «Где она начала свой боевой путь? Скорее всего, на Одере».

У рейхстага начальник оперативного отдела Матвей Никитин попросил командарма сделать остановку: соблазн посмотреть на здание со стороны был слишком велик. Но ни имперская канцелярия, в которой многие побывали во время боя, ни теперь рейхстаг удовольствия не доставили. Скорее — удовлетворение от увиденного.

На площадях — людские толпы, не протолкнуться, ликуют пехотинцы, танкисты, летчики, рядом артиллеристы зачехляют пушки, из которых недавно вели огонь. На стенах рейхстага уже появились первые надписи. Писали кто чем мог — мелом, углем, краской, писали, не стесняясь, оставляя свой памятный адрес.

Эти надписи на центральных зданиях Берлина вдохновили поэта Николая Тихонова, фронтового корреспондента, на такие строки:

Поздно вечером, отправив боевое донесение в штаб 1-го Белорусского фронта, Катуков взялся за письмо в редакцию «Комсомольской правды». Оно представляет немалый интерес, так как говорит о состоянии души человека, закончившего свой ратный труд, нелегкий труд солдата: «Пишу из притихшего Берлина. Мы доконали наконец гитлеровцев. Берлин еще позавидует Орлу, Севастополю и многим другим городам, разрушенным вермахтом, — он выглядит гораздо страшнее, чем они.

Этого можно было бы избежать, если бы не безумство Гитлера, который заставлял своих людей драться до последнего человека, хотя сопротивление было абсолютно бессмысленным, и не слепое послушание вермахта, которое в данном случае обернулось против жизненных интересов самих немцев.

Ну, пусть во всем этом разбираются теперь сами немцы и пусть извлекают свои уроки, им есть о чем подумать.

Мы же свое дело сделали. Вот только жаль до слез наших лучших людей, которых мы потеряли в последние часы боя… Здесь, в этих последних боях, погибли многие из наших ветеранов, в том числе наш дорогой командир первой гвардейской танковой бригады Темник и его лучший комбат Жуков, прошедший всю войну, тяжело ранен наш Бочковский — об этом вам уже написали. Ранен и Герой Советского Союза Пинский, который, как и Бочковский, все время шел с передовым отрядом.

Корреспондентов у нас нынче много… Им есть о чем рассказать и есть что показать и сохранить для истории в назидание потомкам…

Крепко жму руку.

Катуков»[401].

Мир, в первую очередь Советский Союз, внесший огромный вклад в дело разгрома фашизма, ждал заключительного аккорда войны — подписания Акта о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. И вот настал день 8 мая 1945 года. В Карлсхорст — пригород Берлина — съехались представители союзных армий — СССР, США, Англии и Франции.

Великая Отечественная война длилась 1418 дней и ночей. Для подписания Акта о безоговорочной капитуляции потребовалось всего 43 минуты.

9 мая 1945 года Левитан прочитал по радио приказ Верховного Главнокомандующего войскам Красной Армии и Военно-морскому флоту. Много приказов было во время войны, но этого ждали давно, ждали с нетерпением. В нем, в частности, говорилось: «Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена. Германия полностью разгромлена».

В Берлине завершилась и боевая деятельность гвардии генерал-полковника М. Е. Катукова. Свой долг он тоже выполнил, о чем писал: «Я брал на себя суровую ответственность в тяжелые годы войны и честно выполнил свой долг, закончив войну в Берлине, и самой высшей для меня наградой было сознание, что присягу и данные слова товарищу Сталину я выполнил».

Высшее военное и политическое командование Красной Армии высоко оценило боевую деятельность танкового генерала. В его послужном списке было записано: «… приобрел опыт ведения крупных наступательных операций при участии большого числа танков, на большую глубину, при высоком темпе наступления, доходящем в отдельные дни до 100 километров и выше. Приобрел также большой опыт развития наступательных операций с захваченных плацдармов и ведения боевых действий танковыми соединениями в ночное и дневное время. Имея уже накопленный опыт ведения боевых действий с участием большого числа бронетанковой техники, получил также опыт прорыва сильно укрепленной обороны противника, ведения боевых действий в труднопроходимой местности и в больших укрепленных городах».

Страна торжественно отметила всенародный праздник День Победы. Президиум Верховного Совета СССР постановил считать день 9 мая нерабочим днем. Народ-победитель ликовал. Москва, по установившейся традиции, салютовала воинам Красной Армии тридцатью залпами из тысячи орудий.

Германии же предстояло искать свой путь дальнейшего развития, как писал советский солдат на одном из зданий, «уже без фашистов».

Соглашение с союзниками предусматривало раздел территории Германии в границах, существовавших до 1937 года, на четыре зоны оккупации: восточная — СССР, северо-западная — Англии, юго-западная — США. Франция получила территорию, выделенную из зоны оккупации Англии и США. Берлин также был разделен на зоны оккупации.

Верховная власть в Германии осуществлялась Контрольным советом, состоящим из главнокомандующих оккупационными войсками четырех зон оккупации. В его функции входило: обеспечение соответствующей согласованности в действиях главнокомандующих в их зонах оккупации; выработка планов и достижение согласованных решений по военным, политическим и экономическим вопросам для всей Германии на основе инструкций, получаемых каждым главнокомандующим от своего правительства; контроль германской центральной администрации.

В Контрольный военный совет входил маршал Г. К. Жуков. М. В. Катуков возглавлял военную администрацию земли Саксония. Ему приходилось заниматься вопросами переустройства экономической и политической жизни в послевоенной Германии. Многое, безусловно, зависело от самого немецкого народа, от работы городских и сельских общин. Постепенно советское командование передавало часть управленческих функций коммунистам и антифашистам, стоявшим во главе общин.

Нельзя также забывать, что, возглавляя советскую военную администрацию в Саксонии, М. Е. Катуков был прежде всего командующим танковой армией, которая в 1946 году была преобразована в механизированную. Эта армия стояла на передовых рубежах, и ее боеготовность должна была быть повседневной.

С окончанием войны многие бойцы и командиры, прошедшие с армией многотрудный путь от Курска до Берлина, увольнялись в запас. На смену им приходило молодое поколение, не имеющее боевого опыта. Но он был у людей, знавших войну не понаслышке. Его надо было передавать другим.

6 июня 1945 года Военный совет 1-го Белорусского фронта направил армиям письмо, в котором указывалось на необходимость собирать материал, касающийся боевого опыта подразделений, частей и соединений.

Что касается боевого опыта, то в 1-й гвардейской танковой армии его берегли, использовали и пропагандировали. Сбором материала и описанием боевых подвигов танкистов занималась созданная еще в ноябре 1944 года редакционная коллегия во главе с членом Военного совета генерал-лейтенантом Н. К. Попелем. В ее состав входили генерал-лейтенант М. А. Шалин, генерал-майор А. Г. Журавлев и майор П. А. Павловцев[402].

Почти два года работала редколлегия, собирая материал о боевом пути 1-й гвардейской танковой армии. Он составил 8 обширных томов. У редколлегии было немало энтузиастов и активистов, среди них — известные писатели и журналисты — такие, как Михаил Брагин, Алексей Бурков, Юрий Жуков.

Михаил Ефимович всегда ратовал за то, чтобы история Великой Отечественной войны была написана правдиво, честно, не в угоду отдельным лицам, которые подчас не имели отношения или имели косвенное отношение к тем или иным боям. Еще шла война, а в печати уже появились «труды» по Курской битве. Узнав об этом, Катуков в одном из писем Юрию Жукову заметил: «Спасибо за письмо насчет того, что некоторые описывают Курскую битву на иной мотив и вопреки истине, раздувая заслуги тех, кто лишь кусочком приобщился, мы не беспокоимся. Учтите, что история будет составлена по документам, которые хранятся в анналах Генерального штаба, и будет это сделано, я уверен, беспристрастно и справедливо»[403].

В Германии М. Е. Катуков пробыл почти пять лет. Работы было много, и он был доволен результатами своего труда. Представители советской военной администрации помогали немецкому народу восстановить экономику, брать в свои руки государственную власть. 7 октября 1949 года была образована Германская Демократическая Республика, создано правительство ГДР.

В 1950 году Михаил Ефимович уехал в Москву на учебу. Новое время ставило перед армией новые задачи, решать которые без современных и более совершенных знаний было невозможно. Окончив через год Высшие академические курсы при Академии Генерального штаба, он продолжал командовать механизированной армией. Став в 1955 году генеральным инспектором Главной инспекции Министерства обороны СССР, а затем и заместителем начальника Главного управления Сухопутных войск, Михаил Ефимович много работал над укреплением бронетанковых войск.

В 1959 году ему присваивается звание маршала бронетанковых войск.

Маршалы в запас не уходят, и Михаил Ефимович не помышлял о спокойной жизни. Помимо работы в Главной инспекции Министерства обороны СССР, он уделял большое внимание общественной работе, депутатским обязанностям (депутат Верховного Совета БССР), возглавлял Совет ветеранов 1-й гвардейской танковой армии. Ветеранская организация требовала полной отдачи сил и энергий.

Не забывал М. Е. Катуков и своих земляков, наездами бывал в Большом Уварове, Бояркине, Озерах. Кстати, жители г. Озеры в апреле 1972 года избрали его «Почетным гражданином». О нем помнили, интересовались здоровьем, жизнью, поздравляли с праздниками, днем рождения. Сохранились ответы Михаила Ефимовича, вроде этого:

Катуков поддерживал тесные связи с руководством Бояркинской средней школы Озерского района, оказывал помощь в политехническом обучении школьников. В 1961 году добился через Автотранспортное управление Министерства обороны СССР, чтобы школе был выделен грузовой автомобиль ГАЗ-65.

Машина долго служила доброму делу. Многие выпускники Бояркинской школы вступали в жизнь, получив профессию шофера. Для села это значило очень много. Специалистов в сельском хозяйстве всегда не хватало. Маршал был доволен. «Рад, что автомашина еще жива и приносит пользу», — писал он в одной из записок директору школы В. Я. Субботину.

Последние годы Михаил Ефимович жил на даче у Икшинского водохранилища. Иногда уходил на берег, чтобы посидеть с удочкой, а то брал в руки ружье — в нем просыпался азарт охотника. Но ходить далеко уже не мог. Его донимали старые болезни, с которыми он мужественно боролся. Работал по-прежнему много, торопился закончить книгу «На острие главного удара», в которой старался проанализировать накопленный за время войны опыт боевых действий, вспомнить друзей. Прошлое возвращалось неумолимой памятью о пережитом, о пути, пройденном частями и соединениями, которыми пришлось командовать. Пути — от солдата до маршала.

Ему присылали на рецензию свои рукописи Н. К. Попель, А. М. Соболев, А. А. Рафтопулло и другие авторы, просили написать предисловие, высказать свое мнение. Михаил Ефимович никому не отказывал. Если с чем-то не соглашался, тактично делал замечания, убеждал. Критик он был довольно строгий. Пишущих просил больше рассказывать о простых солдатах — ведь на их плечи легла вся тяжесть войны.

Годы и болезни брали свое. В июне 1976 года Михаила Ефимовича Катукова не стало. Ушел из жизни талантливый полководец, герой минувшей войны, который был грозой фашистских танковых колонн.

На это скорбное событие откликнулись все центральные газеты. 11 июня «Правда» писала о М. Е. Катукове: «В горниле ожесточенных сражений ярко проявилось его личное мужество, незаурядные организаторские способности, талант военачальника. Он умело руководил боевыми действиями вверенных ему войск по разгрому врага под Москвой, при освобождении Правобережной и Западной Украины, Польши и в завершающих операциях на территории Германии».

М. Е. Катуков — выходец из народа и признанный народом. За мужество, храбрость, умелое руководство войсками Родина наградила его 15 орденами, в том числе тремя полководческими разных степеней — Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого, а также 13 медалями. Он был награжден правительствами других стран: ГДР, Монголии, Польши, Англии, Чехословакии, Ирана.

Смерть маршала потрясла однополчан, ветеранов войны, наполнила скорбью их сердца. Многие из них шли в траурном кортеже до Новодевичьего кладбища, прощаясь, долго стояли у могилы.

Простой советский солдат А. Ерофеев, пришедший с похорон, взялся за перо и написал стихи в память о маршале:

Память о маршале бронетанковых войск жива и поныне. Памятник дважды Герою Советского Союза М. Е. Катукову в г. Озеры Московской области — это и признание его заслуг перед Отчизной, и всенародная любовь.

Жуков Ю. А. Крутые ступени. М., 1983. С. 202.

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (далее — ЦАМО РФ), ф. 229, оп. 161, д. 1, л. 1.

История Второй мировой войны. М., 1975. Т. IV. С. 40.

Гальдер Франц. Военный дневник. М., 1971. т. III, кн 1, С. 73.

Якубовский И. И. Земля в огне. М., 1975. С. 12–13.

Катуков М. Е. На острие главного удара. М., 1985. С. 15.

Жуков Ю. А. Люди 40-х годов. М., 1969. С. 39.

Рафтопулло А. А. В атаке «тридцатьчетверки». Саратов, 1973. С. 15–16.

Яковлев Н. Маршал Жуков. Роман-газета. 1986. № 1. С. 26.

Гальдер Франц. Военный дневник. Т. 3, кн. 1. С. 79.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. Смоленск, 1998. С. 317.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. Смоленск, 1998. С. 312.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 32.

Катуков М. Е. Боевые действия танков (Из опыта фронтовика). М., 1942. С. 15.

Рафтопулло А. А. В атаке «тридцатьчетверки». С. 41.

Там же.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 2, л. 2.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 45.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. С. 318.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. С. 315.

См.: Ростков А. Ф. Первые гвардейцы-танкисты. М., 1975. С. 142.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. С. 318.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 52.

Ростков А. Ф. Мастерство и мужество., М., 1983. С. 15.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 55.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 2, л. 4.

Там же.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. С. 333–334.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 36–39.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. С. 295–296.

Люди бессмертного подвига. М., 1975. Кн.1. С. 474.

Кривошеин С. М. Междубурье. Воронеж, 1968. С. 253.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 60.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-a, л. 13.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-а, л. 13.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-а, л. 45.

Телегин К. Ф. Не отдали Москвы. М., 1975. С. 290.

Жуков Ю. А. Крутые ступени. С. 290.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 71–72.

«Известия», 13 ноября 1942 г.

Рафтопулло А. А. В атаке «тридцатьчетверки». С. 79.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-а, л. 95.

Рафтопулло А. А. В атаке «тридцатьчетверки». С. 81–82.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 90.

Из неопубликованных писем автору очерка.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 2, д. 4, л. 17.

Воробьев Е. З. Москва. М., 1986. С. 293.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 94.

Дынер П. Г. Воспоминания. Из архива автора.

Жуков Ю. А. Крутые ступени. С. 303.

Катуков М. Е. Боевые действия танков. Воениздат НКО, 1942. С. 16–17.

Воробьев Е. З. Москва. М., 1986. С. 298.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. С. 351.

Магнитофонная запись, предоставленная автору средней школой им. М. Е. Катукова села Бояркина Озерского района Московской области.

Великая Отечественная война 1941–1945, М, 1985. С. 465.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 2, л. 5.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-a, л. 154.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1965. С. 798.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-а, л. 164.

ЦАМО РФ, ф. 16-a, оп. 5916, д. 64, л. 227.

Рафтопулло А. А. В атаке «тридцатьчетверки». С. 104.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-а, л. 174.

Павловский И. Г. Сухопутные войска СССР. М., 1985. С. 101.

Там же. С. 102.

Воробьев Е. З. Москва. М., 1985. С. 453.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 2, л. 6.

ЦАМО РФ, ф. 5060, оп. 1, д. 2, л. 6.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-a, л. 202.

«Советская Россия», 18 сентября 1999 года.

Солдаты стальной гвардии, М., 1991. С. 13.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 5, л.л. 63, 71, 81.

Там же, л. 86.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 5, лл. 237–239.

ЦАМО РФ, ф. 3063, оп. 2, д. 3-a, лл. 237–239.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3-a, л. 273.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3, л. 9-10.

Там же, л. 149.

ЦАМО, ф. 3060, оп. 1, д. 4, л. 209.

Катуков М. Танковые бои. НКО СССР, 1942. С. 10.

Катуков М. Боевые действия танков. НКО СССР, 1942. С. 18.

Ростков А. Мастерство и мужество. С. 45–46.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 4, л. 14.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1971. С. 358.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3, л. 5–6.

Там же, д. 74, л. 48.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 3, л. 5.

Там же, д. 4, л. 88.

ЦАМО РФ, ф. 3060, оп. 1, д. 4, л. 111.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 10, л. 2.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 2, л. 1–2.

Там же, д. 9, л. 5.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 156.

ЦАМО РФ, ф. 3396, оп. 1, д. 9, л. 24.

Там же, л. 25.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 9, л. 30.

Там же, д. 10, л. 4.

Там же, д. 9, л. 35.

Из записок полевого командира Петра Демидова, присланных автору этого очерка.

Жуков Ю. А. Люди 40-х годов. М., 1975. С. 105.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 1, л. 49–50.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 1, л. 49–50.

Там же, д. 4, л. 43; д. 9, л. 37.

ЦАМО РФ, ф. 3358, оп. 1, д. 2, л. 12–13.

ЦАМО РФ, ф. 3396, оп. 1, д. 6, л. 36.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 1, л. 79.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 6, л. 14–16.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 4, л. 1.

Там же, д. 4, л. 25.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 4, л. 16–17.

Там же, д. 6, л. 36.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 10, л. 7.

ЦАМО РФ, ф. 3396, оп. 1, д. 4, л. 27.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 3, л. 8.

Там же, д. 3, л. 8.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 10, л. 10.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 4, л. 12.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 4, л. 13.

Там же, д. 10, л. 10.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 1, д. 10, л. 10.

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1973. С. 196–197.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 173.

ЦАМО РФ, ф. 3398, оп. 2, д. 3, л. 7.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 2, л. 14.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 181–182.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. М., 1972. С. 70–71.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 1, л. 1–2.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 2, д. 2, л. 15.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 24, лл. 2–3.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 183.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 2, д. 2, л. 48–49.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 22, л. 2.

Там же.

Там же, л. 7–8.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 22, л. 9–10.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 22, л. 70.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 186.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 22, л. 60.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214, л. 13.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 22, л. 25.

Там же, ф. 299, оп. 3070, л. 14, 214.

Там же, ф. 3440, оп. 1, д. 22, л. 27–28.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 22, л. 28–29.

ЦАМО РФ, ф. 3440, оп. 1, д. 22, л. 143–145.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 192.

Ананьев И. М. Танковые армии в наступлении. С. 65.

Ананьев И. М. Танковые армии в наступлении. С. 65.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214, л. 22–23.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 8070, д. 214, л. 23.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 207–208.

Из письма Г. С. Калиничука автору этого очерка.

Попель Н. К. Танки повернули на запад. М., 1960. С. 106.

ЦАМО РФ, ф. 2996, оп. 3070, д. 4, л. 51.

Жуков Ю. А. Укрощение «тигров». М., 1961. С. 7–8.

Попель Н. К. Герой Курской битвы. М., 1971. С. 30.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 217, л. 70.

Ротмистров П. А. Стальная гвардия. М., 1984. С. 204–205.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 5, л. 36–37.

Там же, д. 214, л. 71.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. М., 1982, С. 77.

«Курская битва». Воронеж, 1982. С. 169.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214, л. 78.

Там же, л. 79.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 80, л. 8.

Там же, оп. 8793, д. 182, л. 1.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 8793, д. 8, л. 276.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. М., 1973. С. 46–47.

Ростков А. Ф. Мастерство и мужество. С. 61.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214, л. 91.

Там же, л. 74.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214. л. 76.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 86.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 50.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214, л. 81.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214, л. 222.

Попель Н. К. Герой Курской битвы. С. 127.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 53.

Курская битва. М., 1983. С. 68.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 5070, д. 19, л. 136.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 100.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214, л. 453.

Курская битва. Воронеж, 1973. С. 160.

Прохоровское поле. Белгород, 1998. С. 9–16.

Ростков А. Ф. Мастерство и мужество. С. 64.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 85, л. 4.

ЦАМО РФ, ф. 299, д. 54, л. 28.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 224.

ЦАМО РФ, ф. 239, оп. 5070, д. 55, л. 17.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 85, л. 4.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 62, л. 1.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 71.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 162, л. 7.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 5070, д. 85, л. 7.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 65, л. 8.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 55, л. 118.

Там же.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 237.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 374, л. 213.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 81.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 55, л. 18.

Там же, д. 215, л. 11.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 5070, д. 215, л. 26.

Попель Н. К. Герои Курской битвы. С. 171–172.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 84–85.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 5, л. 78.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 5, л. 79.

Условная фамилия Катукова. — Прим. авт.

Условные фамилии Ватутина, Хрущева, Иванова. — Прим. авт.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 118.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 5, л. 98.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 162, л. 16.

Там же, д. 85, л. 19.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 570, л. 261.

Газ. «На разгром врага», 15 сентября 1943 г.

ЦАМО РФ, ф. 2997, оп. 3070, д. 163, л. 20–21.

Гeтман А. Л. Танки идут на Берлин. с. 122.

Гудериан Гейнц. Воспоминания солдата. с. 435.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 162, л. 19.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 162, л. 2.

Там же.

Гyдериан Гейнц. Воспоминания солдата. С. 436.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 274.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 303, л. 3.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 373, л. 4.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 102.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 244, л. 10.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 277.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 244, л. 14.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 106.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 5070, д. 373, л. 42.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 110.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 374, л. 220.

Там же, д. 373, л. 362.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 112.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 373, л. 49.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 118.

Дремов И. Ф. Наступала грозная броня. Киев, 1981. С. 49.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 373, л. 210.

Соболев А. М. Разведка боем. М., 1975. С. 99.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 162, л. 9.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 125.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 367, л. 34–35.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 233.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 320, л. 8.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 132.

Из письма генерала В. Ф. Конькова автору очерка.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 345, л. 112–116.

Соболев А. М. Разведка боем. С. 103.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 142.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 159.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 345, л. 129.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 244, л. 103.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 571, л. 17.

Там же, д. 345, л. 150.

ЦАМО РФ, ф. 33, оп. 793–756, д. 6, л. 359.

Дремов И. Ф. Наступала грозная броня. С. 83.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. С. 518.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 244, л. 107.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 170.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 554, л. 2.

Там же, л. 16.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 293, л. 9.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 571, л. 497.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 174.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 184.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 5070, д. 572, л. 4.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 560, л. 5.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 570, л. 23.

Там же, д. 379, л. 34.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 560, л. 107-11.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 572, л. 26.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 560, л. 12.

Там же, д. 572, л. 31.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 572, л. 34.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 572, л. 652.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Кравченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 195.

Из воспоминаний П. Г. Дынера, написанных в мае 1979 года.

Музей М. Е. Катукова на станции «Трудовая» под Москвой.

Полушкин М. А. На Сандомирском направлении. М., 1969. С. 109.

Дремов И. Ф. Наступала грозная броня. С. 967–97.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 572, л. 47.

Жуков Ю. А. Путь к Карпатам. М., 1962. С. 155.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 192.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 560, л. 50.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 572, л. 48.

Попель Н. К. Впереди Берлин. М., 1979. С. 64.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 560, л. 67.

Там же, д. 572, л. 49.

Крайнюков К. В. От Днепра до Вислы. М., 1971. С. 134.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 560, л. 73.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Kpaвченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 205.

ЦАМО РФ, ф. 239, оп. 307С, д. 560, л. 61.

ЦАМО РФ, ф. 229, оп. 3070, д. 560, л. 83.

Там же, д. 572, л. 51.

Там же, д. 560, л. 87–88.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 560, л. 110.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 6.

Там же, д. 293, л. 14.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 845, л. 6–7.

Жуков Ю. А. Люди 40-х годов. М., 1975. С. 396–399.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 6.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 7.

Там же, д. 845, л. 14.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 292, л. 52–53.

История Второй мировой войны 1939–1945. 1978. Т. 9, С. 271–272.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 845, л. 14.

Там же.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 578, л. 32.

Там же, л. 39.

Там же, л. 32.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 845, л. 361.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 40.

Там же, л. 4.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 43.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 845, л. 363–365.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 48.

Там же.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 799, л. 54.

Там же.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 56.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 799, л. 86–87.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 799, л. 86–87.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 56.

Там же, л. 57.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 675, л. 27.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Kpaвченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 250–251.

Соболев А. М. Разведка боем. С. 184.

Ростков А. Ф. Мастерство и мужество. С. 97.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 63.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Kpaвченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 255–256.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 712, л. 64.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 5070, д. 603, л. 119.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 582, л. 107–112.

Там же, л. 107.

Там же, д. 581, л. 47.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 582, л. 50.

Там же, д. 673, л. 66.

Там же, ф. 289, оп. 3070, д. 623, л. 66.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 673, л. 66.

Катуков М. Е. На острие главного удара. С. 377.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1986. С. 316.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 607, л. 19.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 582, л. 1187–123.

Там же, д. 580, л. 20.

Там же, л. 19.

«На разгром врага», 22 сентября 1944 года.

«На разгром врага», 27 февраля 1945 года.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 607, л. 20–22.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 603, л. 25–26.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 845, л. 144.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 845, л. 343–347.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Kpaвченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 278.

Там же, С. 279.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 607, л. 28–29.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 581, л. 378.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 581, л. 381.

Там же, л. 382.

Там же, л. 383.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 581, л. 363.

Бабаджанян А. Х. Дороги победы. С. 257.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 843, л. 110.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 843, л. 124–125.

Жуков Ю. А. Люди 40-х годов. М., 1975. С. 407–408.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 4.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 4.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 4.

Там же, д. 644, л. 3.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 653, л. 39.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 8-11.

Там же, л. 6.

Там же, л. 8.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 1–6.

Там же, д. 844, л. 4.

Жуков Ю. А. Люди 40-х годов. С. 407–408.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 12.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. С. 610–612.

Семенов Г. Г. Наступает ударная. М., 1970. С. 245.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 15.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 603, л. 413.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 17.

Там же, л. 18.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 18.

Там же.

Там же, л. 19.

Жуков Ю. А. Люди 40-х годов. С. 409.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 21.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 305.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 5070, д. 766, л. 22.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 5070, д. 766, л. 22.

Гетман А. Л. Танки идут на Берлин. С. 306.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 603, л. 383.

Там же, д. 799, л. 221.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 766, л. 22.

Бабаджанян А. Х., Попель Н. К., Шалин М. А., Kpaвченко И. М. Люки открыли в Берлине. С. 316.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 844, л. 4.

Там же, д. 766, л. 27.

Жуков Ю. А. Люди 40-х годов. С. 642.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 844, л. 246.

Там же, д. 766, л. 34.

Журавлев А. Г. Крепче брони. М., 1974. С. 190.

Дремов И. Ф. Наступала грозная броня. С. 158.

Жуков Ю. А. Крутые ступени. М., 1983. С. 379–380.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 214, л. 1.

Жуков Ю. А. Люди 40-х годов. С. 406–407.