«Убивайте каждого, кто против нас, убивайте, убивайте» (Геринг).

«Верхом подлости является обращение с гражданским населением. Специальные команды по реквизиции были отправлены, чтобы отнять у людей последнюю корову или мешок картошки. Одна женщина, мать троих детей, не хотела подчиниться, ее беспощадно убили. Дети, независимо от их возраста и состояния здоровья, выбрасывались на улицу при морозе в 35-40 градусов. Скажите, разве это еще Германия Шиллера и Гёте?»

(Готфрид Юзеф, ефрейтор 7 роты 19 пехотного полка 7 пехотной дивизии.)

«У Пети в избе немцы варили обед. Петя съел кусок мяса и одну картошку. За это немцы Петю сожгли. Зина Петушкова шла по улице и увидела у немцев открытый ящик с конфетами. Ей было пять лет, она не знала, какие немцы, и съела конфетку. Немцы ее убили. Брат Зины, Коля, за это поджег избу, где они стояли. Наутро фашисты повесили всю Зинину семью — шесть человек. В нашей деревне вешали, кого могли поймать. Повесят, а внизу разведут костер».

Это написала Лида Рябцева из деревни Угорово Московской области. К записке она приложила свои рисунки: два немца в зеленых мундирах бросают мальчика в ярко горящую печь. Немцы стреляют из пистолетов в маленькую девочку, на груди у нее красное пятнышко — кровь. На дереве висят люди — мужчина, женщина, дети. Люди помечены крестиками; под каждым крестиком аккуратная надпись: мать Евгения Федоровна, 40 лет; дочь Аня, 17 лет; дочь Вера, 15 лет; сын Коля, 13 лет; Тася, 7 лет; Толя, 2 лет.

«Папа, мы остались без мамы. Папа, фашисты хватали самых маленьких детей, подбрасывали их вверх и подставляли штыки».

Такое письмо прислал на фронт красноармейцу Хромых его сын Леня.

«В четыре часа на рассвете мы вдруг услыхали стрельбу. На нашей улице рвались гранаты, падали бомбы. Я стояла возле грузовика последней, места больше не было; я ни за что не хотела уезжать, я хотела остаться с мамой. Но мама сказала: «Идите, дети мои, спасайте свою жизнь. Вы еще молоды, вы должны еще жить, а мы с отцом уже прожили больше половины своей жизни». Грузовик тронулся, мама кричала: «Садись!» Я быстро вскарабкалась в машину. Так мы уехали, не попрощавшись ни с матерью, ни с отцом. Больше мы их не видели».

Так уезжала Рая Озер из литовского городка Таураге.

«Наш поезд стоял под Конотопом. Фашисты налетели тучей, тринадцать самолетов зараз. Это было днем, солнышко светило. Мама мне сказала: «Ты посиди на воле, а я буду варить обед». Она в вагоне и стирала, и варила, и все. Я села возле нашего вагона и начала читать книжку журнала «Затейник». Там были смешные пьесы. Вдруг он налетел. Люди сразу попрятались под вагонами. Он спустился низко, не выше, чем в рост человека, и начал под вагоны застрачивать. Я побежала, не знаю куда в поле. Он начал бросать и теперь попал в поезд. Вагоны загорелись, я побежала по полю. Поле было широкое-широкое, хлеб уже в снопах стоял. Гляжу из-под хлеба — поезд горит и тот вагон, где была мама».

Это рассказала писательнице Лидии Чуковской Таня Айзенберг в детском доме в Ташкенте.

Воспитательница детского дома спросила детей, есть ли у них какие-нибудь документы. Дети подали ей аккуратно сложенную справку:

«Выдана колхозом Боровского района Московской области Вите и Ивану Сергеевым в том, что у них мать сгорела, отец убит, дом и все имущество сожгли немцы».

«По нашей улице ехал танк. Вдруг он остановился, что-то испортилось. Я видел, как оттуда вылезли два фашиста, оба в черном, а на рукавах череп и скрещенные кости. Один стал чинить машину, а другой зашел в соседний дом, открыл шкаф, пошарил там, нашел хлеб, сел за стол и начал есть. К нему подошел хозяйский мальчик лет четырех и сказал: «Дядя, дай и мне хлебца». Немец не обращал на него внимания. Тогда мальчик сам взял со стола кусочек хлеба. Немец увидел это, схватил ключ, которым завинчивают гайки, ударил мальчика изо всей силы и пробил ему череп. Мальчик упал, а он спокойно доел хлеб и вышел из дому».

Это видел Витя Бессонов в Клину.

«Очень было тяжело уходить из родного города из-за немцев. Мы шли по Бежецкому шоссе. Немецкая авиация била по нас из пулеметов. Убило много женщин, детей и стариков. Женщины шатались от усталости, а ребята держались за своих матерей и громко плакали».

Такое сочинение написала ученица 6-й школы города Калинина Клава Чижова.

«В деревню, куда мы ушли из Калинина, пришли немцы. Они пришли к бабушке в избу, стали везде шарить и кричать: «Рус, где хлеб, мясо, сало? Не скажешь — застрелю». Мы все стояли молча. Один немец подошел к бабушке и ударил ее по лицу».

Это школьное сочинение ученицы Нади Зверевой.

«Деревню Башмаково тоже захватили немцы, — пишет третий ученик, Володя Прощаев. — Жить нам стало очень плохо. Мы стали голодать. Людоеды начали отбирать последние вещи. Мы пошли в город. По дороге фашист стащил с меня валенки».

«Невозможно описать, как немцы обращались с нашими бойцами. Они их морили голодом. Один боец насилу взобрался по лестнице в наш дом и попросил есть. Мама дала ему хлеба. Когда я слушал его рассказы, по моим щекам катились слезы, и я долго не мог успокоиться. Эти три месяца при немцах мне показались годом. За это время я стал совсем серьезный, пропала вся моя шалость».

Это написал Витя Сенин из Калинина.

«Я вышел на улицу и увидел, что в нашей школе хозяйничают немцы. Они кололи парты, разламывали шкафы с книгами и все это жгли в печке. Я заплакал, пошел домой и рассказал маме».

Это видел в Калинине Аля Веселов.

«Один раз, когда я пошла за водой на реку, я видела, как фашисты, не знаю за что, убили старого еврея. Жизнь была страшная».

Это рассказала ученица Сарра Рощина.

«Откуда ни возьмись выскочил рыжий немец и ударил меня кулаком по лицу. Так я в первый раз почувствовал фашистскую руку. А еще больше возненавидел я немцев после одного случая. Они боялись ходить за водой, потому что шла сильная стрельба. Один немец послал за водой меня, но я не хотел услуживать фашистам и не пошел. Тогда он ударил меня, и я упал».

Так переживал встречи с немцами Андрюша Терентьев.

Когда Зоя Феоктистова из Спасо-Помазкина под Волоколамском вышла из родного села, откуда их выгнали немцы, их было пятеро. Мать несла малышей двух и трех лет. Десятилетняя Зоя взяла грудного — он легче.

Мороз был около пятидесяти градусов. Если на таком морозе плюнуть, то плевок застывает и, падая на землю, стучит, как камешек. И земля становится тоже подобна камню. Все живое прячется в берлоги, в дупла, зарывается в снег. Человек в такие ночи сидит дома у печи.

У Зои тоже была жарко истопленная печь. Дети уже спали. Немцы вошли неожиданно и сразу приказали им покинуть избу.

Зоя и ее мать знали, что просьбы бесполезны, и вышли.

Небо разрезали молнии снарядов, ветер сбивал с ног. Мать тяжело ступала, сгибаясь под двойной ношей. У Зои стыли ручонки, маленький как-то странно затих.

«Мамочка, мне больно рукам!..» стонала Зоя.

Мать молчала и шла. Она понимала, что это значит.

«Мамочка, он падает, я не могу больше!» кричала в отчаянии Зоя.

И мать сказала ей глухо и хрипло:

«Брось его в снег».

«Мамочка, он умрет!» кричал в тоске ребенок.

«Брось его в снег», повторила мать, шагая все тише, все тяжелее. Ей надо было выбирать между двумя детьми. Она выбрала.

Пусть бросит в нее камнем тот, кого жизнь не заставляла делать такой выбор!

— И я положила его в снег, — говорит девочка, задыхаясь от слез. — Нет, нет, я его не бросила, я его положила тихонько.

Ребенок давно умолк, но ей казалось, что он кричит все громче и громче. Может быть, это только звенело в ушах, но она схватилась за голову и бежала вперед. За ней тяжело ступала мать.

Снаряд разорвался так близко, что убиты они были все трое сразу — и мать и оба мальчика. Смерть была к ней добрее, чем гитлеровцы, она взяла ее с обоими сыновьями, чтобы не пришлось выбирать еще раз. Зоя осталась одна в безмолвии ночи.

— Отрезали мне пальчики, которые его бросили, — говорит она, как взрослая, глядя на свои культяпки.

Глаза у Симы Малкиной оба живые и черные, но видит она только одним. И все лицо под глазами тщательно закрыто белой марлей, как маской.

Когда доктор поднимает эту маску, непривычные люди отшатываются: вместо щек ужасные впадины, губы изуродованы. Осколок попал ей в одну щеку и вышел в другую, задев язык.

Она пытается говорить, но ее трудно понять. Хорошо еще, что она пишет, и там, где ей нехватает слов, она берется за карандаш.

Она из Ново-Александровки, из-под Волоколамска. 16 января немцы отступали. Большую часть домов они подожгли, взрослых угнали в тыл.

В их избе лежали раненые бойцы и собрались греться женщины и дети. Уже замолкали последние выстрелы, в село входили наши части.

Где прятался этот последний фашист, непонятно. Трудно сказать также, хотел ли он уйти и запоздал, или остался специально, чтобы выполнить свой адский замысел, но только, когда наши уже «закрыли бой», как выражается Сима, он выхватил гранату и бросил ее в самую середину раненых и детей.

— Его даже не ранило, — говорит девочка, — его убили наши бойцы.

А их выносили из горящей избы — мертвых и раненых, бойцов и детей.

Симочке хочется сказать еще что-то, но мы никак не можем ее понять. Должна вмешаться сестра.

«Историю я любила больше всего, — поясняет она, — я про немцев знала — мы проходили Александра Невского, — только я никогда не думала, что мне самой придется воевать с немцами».

В одной из палат у окна две кровати. На них две сестры Чикины — Люба восьми и Лидочка пяти лет.

Их привезли в разное время, они так радостно встретились. Впрочем, радовалась одна только Люба, Лидочка вообще почти не говорит, она слишком страдает.

Когда немцы вошли в деревню Оскол Волоколамского района, они сожгли почти все дома. Дети собрались в школе, они знают, что школа это место, где заботятся о ребенке.

Школьники привели малышей. Люба уже училась целых две недели; она вела Лидочку и говорила ей покровительственно:

«Не бойся, Лидочка, в школе хорошо».

За детьми потянулись старухи, матери с грудными детьми. Сторожиха жарко истопила печь — на улице было больше 40 градусов мороза. Дети легли вповалку — наплакавшиеся, бездомные, иззябшие, они скоро уснули. Снаружи стояла черная ночь — ледяная и неподвижная.

Безмолвие нарушили шаги немецкого отряда. Грубый стук в дверь, топот в сенях, резкие голоса. Приказ был короток и сух:

«Рус, вон!»

Дети плакали. Они хватались за руки, за сапоги убийц. Они отказывались итти в эту черную страшную ночь. Других домов в деревне не было. Взрослых угнали, ближайшая деревня в двух километрах.

Офицер повторил:

«Рус, вон!»

— А потом они вытащили пистолеты и стали стрелять, — в возбуждении рассказывает Люба.

Внезапно оживляется и неподвижная Лидочка.

— Штали штрилять, — произносит она шопотом, и глаза ее расширяются.

Дети с криком бросились из школы. Сестры потеряли друг друга, потеряли мать с грудным ребенком.

— Я пошла с народом, — говорит Люба, — только притомились ноженьки, я и села на дороге. Все ушли, а я одна. Села и заплакала, а больше ничего не помню.

А Лидочка не пошла с народом, ее испугала ночь. Она была босая, ботинки спросонок оставила на печке. Она уцепилась за крыльцо и спряталась. Все ушли, двери захлопнулись. Снег и ветер набросились на дитя.

И ту и другую нашли наши бойцы.

— У меня все хорошо, — хвастает Люба. — У меня только пяточка отвалилась и пальчики, а ходить я все-таки буду.

— А вот у Лидочки хуже, — шепчет мне сестра, поправляя на малютке одеяло.

В постели съежился обрубок человеческого тела. Ни рук, ни ног, одно прозрачное личико и на нем синие глазки. Она лежит тихо-тихо, ей больно двигаться, она стонет, когда мимо нее проходят по половице. В день, когда у нее перевязка, педагог не может заниматься с другими детьми — так она кричит.

И сейчас, услышав страшное слово «перевязка», девочка дрожит и шепчет:

— Не надо перевязки, у меня сухие ножки.

А ножки не сухие. Слишком долго она лежала в снегу, такие раны не заживают скоро.

Привычная ко всему сестра молча накрывает девочку и отворачивается.

Женя Соколов из-под Ржева ждал, когда закончится бой, чтобы пойти за водой. Жизнь не останавливается — отец у него в лесах, а он остался в доме за хозяина.

Едва он вышел из дома, как по нему дали очередь из пулемета. Пуля попала в грудь.

— Сперва не было больно, только очень жарко, а потом стало все больней, больней и вдруг пить захотелось. А воды так и не принес.

Сейчас Женя поправляется, но от потери крови он так ослаб, что еще с трудом ходит и лицо у него совсем белое. О себе и о том, что было раньше, он говорит, как о чем-то далеком и невозвратимом:

— Когда-то я учился в школе... когда-то я очень хорошо читал...

Он жалуется, что все перезабыл — все правила грамматики, всю таблицу умножения.

— Даже почерк у меня стал другой — «неправильный».

А ему очень нужно много писать: он разыскивает свою маму. Может быть, она тоже убита, а может быть, и уцелела, только как узнать?

— Центральная наша почта в деревне, которая еще у немцев, — вздыхает он, и вдруг глаза его загораются: в палату вносят газету. — Может быть, сегодня ее уже взяли?

Галя Боброва из деревни Мантрово при обстреле их деревни с самолета потеряла четырехлетнего братишку и сама была ранена в спину.

Своей раны она сперва даже не заметила: маленький братишка лежал перед ней на лавке с раздробленным черепом, через отверстие был виден мозг, и кровь лилась из раны на пол, на кровать, личико его быстро синело, мертвело, наконец он перестал дышать. А только что он весело смеялся.

О чем бы Галя ни говорила, она опять возвращается к этим страшным минутам; видимо, она не забудет их, даже когда станет седой старухой.

Но это было только первое Галино испытание. Фашисты вошли в их деревню. Всех жителей они пытались угнать в немецкий тыл. Но те не хотели уходить. Вырыли себе ямы и прятались в них. При обстрелах отец относил туда Галю на руках — раненая девочка не могла ходить.

Однажды, когда наши части были уже близко, немцы отдали распоряжение о немедленном выходе всех жителей для отправки. Несколько человек спряталось от фашистов в бане на краю села. Туда притащил отец и Галю, задыхаясь от тяжести: все-таки Гале четырнадцать лет, вес большой, хотя девочка и похудела за эти ужасные дни.

Немецкие части поспешно отступали. Несколько их проходило мимо бани, услышали, что там шевелятся люди, и наугад, не глядя, дали очередь из автомата. Галин отец даже не крикнул — пуля попала ему в сердце.

— Лучше бы меня убили, чем папу, я все равно уже была раненая, — плачет Галя; она всегда плачет, когда рассказывает о папе.

Наши части еще не подошли, но у немцев они уже не могли оставаться и ночью пошли навстречу своим. Мать несла малышей. Галя не могла итти — она ползла.

— Я бы весь свет проползла на коленках, только бы добраться до своих, — повторяет она, сжимая руки на груди.

На этом пути Галя потеряла и всю остальную семью. Где они сейчас, она не знает.

Двенадцатилетний Вася Носиков из деревни Никоново под Калининым видел почти невероятное.

Немцам надо было проверить одно поле, были у них основания думать, что оно минировано. Надо было бы по-настоящему послать саперов, но они придумали другое.

Как раз в это время подготовлялась отправка большой группы населения в их тыл. Немцы так увеличивают число военнопленных, получая бесплатную рабочую силу. Мужчины обычно уходят в леса, им достаются женщины, дети, старики. Тут собрались целиком целых три деревни — Юшино, Никоново и еще Пьянково. Запрягли лошадей, положили на них вещи, посадили детей.

Толпа двинулась по дороге, но едва они стали подходить к Волге, как их с большака повернули в сторону. Весь обоз широко рассыпался по полю.

Вася был со своими — с матерью и старшей сестрой Маней. На возу рядом с ними сидела четырехлетняя дочка соседа Лидочка.

Взрыв был жесток и внезапен. Уже падая, Вася увидал, как подбросило кверху воз, будто невидимой силой. Лидочка с распоротым животом упала подле него.

Когда он пришел в себя, мирное поле походило на поле битвы. Ржали кони, валялись трупы, стонали раненые. В тех, кто пытался убежать с поля, стреляли из автоматов, так что раненых и убитых было огромное количество. Из трех деревень осталось в живых едва полдеревни.

У Васи мучительно болела нога. Он посмотрел на нее — она висела на лоскуте кожи.

— Пропала нога, — вздыхает Вася, но тут же добавляет: — ничего, какую-нибудь другую придумают! Наука и техника!

Он же мужчина, ему нельзя падать духом.

Когда немцы пришли в село Хворостинино под Волоколамском, они, как всегда, всех жителей выгнали из хат. Тринадцатилетний Толя Соболев вышел на снег в одних портянках — валенки его понадобились фашистам. Он забрался в заброшенный блиндаж и семь суток сидел там один, как пещерный человек.

Когда он уходил из избы, его ранило осколком. Окровавленная рубаха прилипала к телу. В блиндаже не было ничего, кроме досок, к которым он прижимался телом, чтобы сохранить тепло. К счастью, поднялась вьюга, окоп засыпало снегом, сверху стал не окоп, а сугроб. И в сугробе этом теплилась жизнь.

Снег служил Толе и питьем и пищей. В кармане еще нашел Толя кусочек жмыха, который он нес корове. Коровы уже давно не было, как не было и дома. Когда Толя выглянул однажды из сугроба, он убедился, что исчезла и деревня. Жизнь исчезает там, где проходят фашисты. Везде лежал густой белый снег, и над ним летели снаряды и шел бой. Наши отвоевывали суровую родную землю.

— И меня тоже, — добавляет Толя.

Он пытался двигаться, часами растирал ноги. Засыпал, опять просыпался. Когда орудия наконец замолкли, он высунулся и, на свое несчастье, был захвачен последним немецким отрядом.

«Ты партизан», сказали ему и погнали в тыл. Толя пошел в чем был — в одних портянках. Шел, едва ступая омертвевшими ногами, шатаясь от голода.

В пути его ранило вторично — в левую руку. Опять шла кровь и уходили силы. Во время ночлега у него отвалились пальцы.

Но и это был еще не конец. Утром его выгнали из дома, где он ночевал. И Толя снова пошел.

Когда Толя доходит до этого места, у него голос срывается и он говорит:

— Я об одном тогда думал — бывают же такие счастливые, которых сразу убивают! А мне ужасно не повезло.

Они шли толпой. Это называлось военнопленные. Наши части били по деревне. Немцы прогнали толпу прямо под выстрелами.

Только в следующей деревне кончились Толины мученья. Первая же выскочившая из избы женщина, увидев измученного ребенка, бросилась ему на шею и завопила:

«Сынок, сыночек мой!..»

«Мать это его, муттер», не сговариваясь, подтвердили спутники.

И мальчика отдали этой названой матери.

В Нину Киселеву стреляли из пулемета, когда они с мамой убегали от фашистов в лес.

Она обернулась.

«И зачем ты только оборачивалась?» много раз спрашивала ее потом мама. А дело было очень просто — ей ужасно хотелось посмотреть в последний раз на Феколку. Феколка — это телочка, совсем молоденькая, с такими мягкими губами и доверчивыми глазами.

Пуля попала Нине в лицо и раздробила челюсть.

Раненная, она все-таки уползала вместе с матерью от врагов.

Им удалось уйти. Но мороз был слишком жесток. Ей пришлось оставить в операционной свои пальчики.

— Как я теперь буду пасти Феколку, когда она вырастет?— спрашивает Нина сестру, задумчиво глядя на свои забинтованные ноги.

Валя Башлыкова из деревни Черная Московской области уже сидит сейчас в своей кроватке. Ей пять лет, она сама ест свой суп и яичко — очень медленно, бережно, еще неуверенными руками. Она так много потеряла крови, что личико ее совершенно прозрачно.

Ее тоже выгнали на мороз без обуви. Мать умоляла оставить девочку в избе — ее в ответ ударили прикладом.

Валя сама сбрасывает одеяло с ножек — она все хочет делать сама. Вместо ног забинтованные обрубки.

Валя говорит серьезно, не улыбаясь:

— Мне сделают башмаки, и я сама буду ходить. Сестрица, я буду ходить?

Она поднимает на сестру огромные и печальные свои глаза.

— Конечно, будешь, Валечка, — отвечает ей сестра неестественно живым и веселым голосом и отворачивается.

Деревня Вани Громова, Новинки Волоколамского района, в начале зимы оказалась на линии фронта.

Ваня видел первую немецкую атаку. Они шли в рост, пытаясь внести панику в ряды наших бойцов. Ваня отнесся к атаке так же спокойно, как и бойцы.

Когда подбило ноги двум связным, Ваня волоком вытащил их из огня, перевязал, отвез в лазарет и опять вернулся.

Наши прикрывали отход на новые позиции. Когда они стали отходить, Ваня нашел еще раненого. Пока он его перевязывал, в деревню вошли немцы. Ваню как пленного отправили в штаб.

Его ввели в избу, где были два офицера, переводчик и еще трое военных. В углу у печки сидела старушка-хозяйка.

Его спрашивали, не солдат ли он, не коммунист ли. Ваня, улыбаясь, ответил, что у нас ни в армию, ни в партию не берут малолетних.

После краткого допроса старушку выгнали. Офицер выдвинул на середину избы стол. Ваня решил, что его будут вешать. Но офицер сказал ему: «Шпать, шпать» и положил голову на руку.

«Ну, значит, не повесят», подумал Ваня и лег.

Офицер снял с себя ремни, раздвинул Ване ноги и привязал их к ножкам стола. Ремней нехватило, сняли их у переводчика и еще у одного. Затянули руки ремнями и сели курить. Если мальчик шевелился, кричали на него.

Он лежал и смотрел на мучителей. Взгляд его был, видимо, ужасен — один из фашистов прикрыл ему глаза рукой и еще пальцем погрозил: «Не гляди!» и ушел во двор.

Через несколько минут вернулся, в руках у него была слесарная ножовочная пила. Опять крикнул: «Рус, не гляди!»

Но он глядел не отрываясь. Мальчишеская гордость не позволяла закрыть глаза. Голова у него свесилась за край стола, руки затекли, но он все смотрел.

Все шестеро, пересмеиваясь, столпились возле связанного ребенка, оттянули ему раненую правую руку. Мальчик вдруг почувствовал на руке острый холодок стали.

— Уже начали пилить, а я все не верю, — говорит Ваня, — не верю, что могут такое сделать.

Они могут всё: шесть взрослых мужчин, покуривая и смеясь, пилили руку ребенку.

Ваня не помнит, кричал ли он. Может быть, даже не кричал.

— Как перепилили кожу, так я стал без памяти.

Когда Ваня пришел в себя, изба была пуста, он лежал на полу, залитом кровью, подле него стоял на коленях русский санитар и бережно гладил его по взмокшей голове, приговаривая участливо: «Ничего, паренек, не робей, я крепко перевязал».

Ваня думал, что он уже у своих, что его отбили. Оказалось, санитар, тоже пленный, остался в селе с тяжело раненными. Его вызвали, чтобы перевязать Ване руку. Кисть была отпилена начисто.

«Знаешь, они смеялись, — рассказывал Ване санитар, — говорили: «Ты больше зольдат никс, стрелять никс» — воевать никогда не сможешь».

«Ну, это мы посмотрим — никс или как! Мое слово последнее», ответил мальчик, снова теряя сознание.

Ваня через три недели убежал от фашистов к матери. Живя в деревне, с гноящейся рукой он ухитрялся помогать партизанам. Когда вошла Красная армия, его отвезли в госпиталь. Сейчас рука уже подживает.

— Как новая кожа у меня нарастет, уйду на фронт, — говорит он твердо. — Я уже левой рукой стрелять научился, а в разведку и тем более гожусь. Пусть посмотрят — никс или как.

Мальчики играли в войну, пыхтели, пытаясь повалить друг друга, и сердились, если враг не падал. Кончилось тем, что были убиты все, кроме командира. Он оглянулся, вытер со лба пот и вдруг закричал:

— Убитые, встаньте! Родина приказывает.

Все поднялись и убежали для нового формирования.

— Где ты это слышал? — смеялась его мать, учительница из Петракова, Кустанович, укладывая вечером сына спать.

— Так теперь играют все мальчики, — ответил ребенок.

Он устал от «войны» и уснул, едва коснулся головой подушки.

И тогда пришла настоящая война. Загромыхали на улице орудия, раздались редкие выстрелы, запылал соседний дом.

После полуночи хлопнула входная дверь, и, топая сапогами, вошли немцы.

Мальчик проснулся разом, крикнул и ухватился за мать. Она стояла без кровинки в лице и прижимала к себе ребенка.

— Идите с нами и покажите, где остались командиры.

— Я не знаю, — ответила Кустанович и еще крепче прижала к себе мальчика.

Ее силой вытолкнули на улицу. Напротив пылал дом, пламя поднималось к небу.

— Если вы не укажете, где они, я брошу его в огонь, — сказал офицер.

Кустанович хорошо знала немецкий язык, но ей показалось, что она не поняла.

Офицер повторил еще раз, медленно и отчетливо:

— Я брошу ребенка в огонь.

На этот раз она поняла и судорожно ухватилась за мальчика. Он заплакал. Пламя поднималось к небу. Офицер ждал ответа.

— Я не знаю, — сказала тихо мать.

Офицер взял ребенка и бросил его в огонь.

Мать кричала так, что несколько женщин сошло с ума.

Пока ребенок горел, ее держали, чтобы она не бросилась ему на помощь.

Потом ее застрелили.

— Почему она кричала: «Убитые, встаньте»? — спросила после казни одна женщина у другой.

— Не знаю, — ответила та. — Мертвые не встают. Но такие мертвые поднимают миллионы живых.

На хуторе Богдановка Тульской области живет слепой старик. Когда после ухода немцев на хутор приехал писатель Савва Голованивский, старик рассказал ему о своей внучке.

Она была совсем маленькая, ей не было еще трех лет, она только начинала говорить.

Когда фашистский солдат-финн вошел к ним в избу, девочка была на руках у матери. Она смеялась и протягивала вошедшему ручонки.

Финн этот отлично говорил по-русски. Он спросил у девочки:

— Где твой папа?

— Бьет фашистов, — не задумываясь, ответила малютка.

Тогда фашист схватил девочку за ножки и размозжил ее маленькую головку об угол печки.

В избе колхозницы Садомовой в деревне под Тулой стояли немцы. Был жестокий мороз. Садомова ежедневно жарко топила печку, но к утру опять становилось холодно.

У Садомовой был трехлетний мальчик Шурик. Однажды вечером перед сном он раскапризничался. Испуганная мать успокаивала его как могла, но ребенок плакал все громче и громче.

Тогда один из фашистов подошел к матери, выхватил из ее рук ребенка и вышвырнул на снег под окно дома.

Отчаянные крики ребенка неслись с улицы. Мать кинулась к двери, но фашист выхватил пистолет и запретил ей выходить из дому.

Целых полтора часа неслись с улицы крики Шурика. Наконец он затих.

Матери как-то удалось выбежать из дому. Она схватила ребенка на руки, целовала его, обливаясь слезами спрашивала:

— Шурик, ты меня слышишь?

Шурик был еще жив, но, окоченевший и неподвижный, он смотрел на мать мутными глазами и ничего не отвечал.

Восемь дней ухаживала за мальчиком мать, но он так и не пришел в себя.

На девятый день он умер.

1 февраля 1942 года немцы решили предпринять контратаку на деревню Будские Выселки. Сами они стояли в это время в нашей деревне Речица.

Когда они уже выстроились, последовало распоряжение офицера согнать все население деревни.

Посланные стучали в окна, поднимали людей и гнали их к околице. В деревне в это время оставались главным образом женщины, старики и дети. Ребятишки плакали, прижимаясь к матерям, старики с трудом ковыляли, но каждому отставшему грозили смертью.

Когда все собрались, им приказали построиться перед отрядом и итти вперед, к Будским Выселкам, которые только что были заняты нашими войсками. Сзади, прикрываясь этими беззащитными людьми, крался фашистский отряд.

Вот уже идущим стали ясно видны наши окопы, отдельные бойцы. Удивленные необычайным зрелищем этой разношерстной толпы, из Будских Выселков глядели красноармейцы, пытаясь сообразить, куда и зачем идут все эти люди.

Они между собой не сговаривались, но когда до наших позиций остались считанные шаги, они все как один, женщины и дети, начали кричать:

— Стреляйте! Стреляйте в нас! Сзади нас немцы!

Ни одного выстрела не раздалось из расположения наших войск. Но зато взбешенные фашисты открыли огонь по беззащитной толпе.

Только когда оставшиеся в живых люди разбежались в стороны, наши выступили. Трудно описать тот порыв ярости, с которым они бросились на немцев! Отряд был весь перебит.

Когда бой окончился, бойцы бережно подобрали и внесли в деревню тех, кто пожертвовал жизнью, для того чтобы обеспечить победу своим.

Среди них было только двое взрослых — две матери, Шишкина и Жуковская.

На траве лежали убитые, каких никогда до сих пор ни в какой войне не бывало: Нюша Юркова, четырнадцати лет; Геня Жуковский, пятнадцати лет; Валя Жуковский, тринадцати лет. А у ног мертвой матери положили восьмимесячного Юрочку Шишкина.

И бойцы обнажили головы перед маленькими героями.

Около Шиняно-Слободской школы Смоленской области играли дети. В школе в это время помещался немецкий штаб. Шестилетний Володя Бобров начал стрелять из рогатки. Камешек случайно попал в окно школы.

Штабной офицер так быстро выскочил из дома, что ребята даже не успели разбежаться. Растерявшийся Володя стоял неподвижно и испуганно глядел на подбежавшего к нему офицера, ожидая сурового выговора или даже удара.

Но фашист внезапно выхватил нож. Мгновение — и Володя лежал, залитый кровью, мертвый. Еще через мгновение рядом с ним упал и его товарищ.

К голове Володи фашисты привязали его рогатку в назидание другим детям.

Так он и лежал несколько дней — мертвый и на голове рогатка.

В Лужском районе Ленинградской области шли длительные и упорные бои. У немцев было много раненых.

Для того чтобы спасти больных или раненых, потерявших много крови, обычно делают переливание крови, взятой у других, здоровых, людей — доноров.

У них берут кровь после проверки, достаточно ли они здоровы и не повредит ли им дача крови. Берут кровь изредка и понемногу. До восемнадцати лет кровь вообще не берут.

Фашисты для своих раненых начали брать кровь у детей.

У двухлетней Нади, дочери Ирины Ивановны Кузнецовой, они брали кровь четыре раза.

Кузнецова с ужасом смотрела на девочку — с каждым разом она становилась бледнее, потом начала синеть, личико стало восковым, ручки бессильно повисли.

— Выпили из нее всю кровь, — со слезами говорила мать.

Но этим дело не ограничилось. Однажды к ней пришел врач и сказал:

«Мы возьмем у твоей дочери немножко кожи для раненых».

«Возьмите у меня. Снимите с меня хоть всю кожу, только не трогайте ребенка!» молила обезумевшая от ужаса мать.

«Нет, твоя кожа нам не нужна, — ответил врач, — она не годится. А у нее кожа как раз такая, как нам нужна,— мягкая и гладкая, как резина».

Надю оторвали от матери; она кричала, цеплялась за мать ручонками. Тогда ее начали стегать ремнем и унесли.

Мать потеряла сознание, а когда пришла в себя, девочка, окровавленная, полумертвая, лежала подле нее. У нее было вырезано из спины и груди десять кусочков кожи.

Когда командир-летчик Безносиков прочел об этом случае в газетах, он написал Ирине Ивановне письмо, в котором выражал желание взять на себя все заботы об ее дочери до совершеннолетия и предложил отвезти ее с матерью к его родным.

В селе Лотошок Волынского района Орловской области немецкие солдаты грабили население.

Когда они вошли в избу колхозницы Хатиной, она кормила грудью одиннадцатимесячного малютку.

Пытаясь спасти хоть что-нибудь из вещей, Хатина поспешно положила ребенка на кровать. Он залился отчаянным плачем. Кричала и мать, отнимая у грабителей свой большой платок.

— Молчать! — крикнул унтер-офицер, руководивший обыском, и ударил Хатину.

Испуганная женщина замолчала. Но никак нельзя было унять плачущего ребенка.

Тогда фашист взял его и ударил о стену головой.

Ребенок замолчал навсегда.

Это было в деревне Дьяково Лотошинского района Московской области.

Заняв деревню, фашисты всех жителей выгнали из домов и загнали в блиндажи. Когда уходившие пытались взять что-либо из продовольствия, их жестоко били прикладами. Забившиеся в блиндажи люди боялись даже высунуть голову, потому что часовые постоянно были на страже и немедленно открывали огонь.

В блиндажах было холодно, люди согревались только друг около друга. На улице была лютая стужа.

Но холод еще не был самой большой бедой. Через несколько дней жизни в блиндажах люди начали испытывать жесточайшие муки голода и жажды. Особенно мучила жажда.

И ведь, главное, так легко было ее утолить — сверкающий белый снег расстилался подле окопов, стоит только выскочить и захватить горсть, для того чтобы освежить горящий рот.

Первыми не выдержали дети. Как ни уговаривали их взрослые, они рвались наружу. Восьмилетний Вася Тынков решил, что он так быстро выскочит и наберет снегу, что его никто не заметит, а если и заметят, то не успеют выстрелить.

Но они успели. Мертвый упал Вася у входа в блиндаж.

На некоторое время попытки выйти прекратились. Но жажда делала свое дело: обезумевшие люди за каплю влаги рисковали жизнью.

Началась ужасная игра со смертью, игра, в которой принимали участие и взрослые и дети. Каждый старался выскочить как можно быстрей, захватить горсть снегу и с ней вернуться или взять ее в рот. Женщины хотели облегчить страдания малюток. Мальчики соперничали друг с другом в ловкости и быстроте, каждому казалось, что уж его-то минует фашистская пуля.

Но пули настигали всех. Со спокойной методичностью следили часовые за блиндажами. Они тоже были увлечены этой адской игрой, тем более, что они играли без всякого риска для себя.

Число трупов у блиндажей все росло. Лежала Екатерина Егоровна Попкова. Лежали братья Смирновы, Коля и Вася, двенадцати и пятнадцати лет. У каждого входа были свои жертвы.

Если часовые играли без проигрыша, то осажденные в блиндажах, наоборот, — без единого шанса на выигрыш. Потому что, если и удавалось иногда ускользнуть от пули с горстью снега, то это было только продлением страданий: утолена жажда, еще более жестоко мучит голод.

Когда фашисты сняли осаду, в блиндажах оказалось более тридцати трупов.

Из-под Ростова немцы отступали поспешно, озлобленно. Они так рассчитывали провести в городе зиму, а пришлось уходить. Злобу они вымещали на людях, на домах, на чем попало.

Уходя из села Большие Крепки, они подожгли дом Поголовкиных, в котором до этого они стояли. В доме в это время оставался только семилетний сын красноармейца Коля Стариковский. Он был болен и не мог встать с постели.

Когда дом уже был объят пламенем, прибежали Колина мать и бабушка. Они, рыдая, метались возле дома. Мать пыталась несколько раз войти в горящий дом. Но фашистские винтовки загораживали ей дорогу.

Наконец ей удалось вбежать в дом. Задыхаясь в дыму, накинув юбку на голову, чтобы защитить себя от огня, она пробралась в комнату, где лежал мальчик.

Но было уже поздно — от сына и от его маленькой кроватки остался только пепел.

В селе Самсоновка Курской области немцы сожгли все дотла. Все было разграблено, уничтожено и предано огню. От домов остались одни трубы. Дети собирались у тлеющих развалин и грелись — это было последнее тепло, которое мог им дать родной дом.

Одна изба не догорела — хозяевам удалось залить огонь и остановить пожар. Проходившие мимо несколько фашистов ворвались в избу. Хозяйка дома Синяева была выброшена за дверь и тут же на месте пристрелена.

Фашисты ушли. Из избы к матери выполз ее трехлетний сынишка. Он почти волочил маленького семимесячного, вытащенного из люльки, — ему казалось, что около мамы им обоим должно быть спокойнее.

На дворе стоял суровый январь. Жители разбежались, или погибли, или были угнаны в немецкий тыл. Никто не слышал, как плакали дети. Старший цеплялся за мать, хватал ее за руки, младший только тихонько плакал, жалобно, как котенок.

Крики старшего и плач малютки становились все тише, по мере того как на разоренную догорающую деревню спускалась черная ледяная ночь.

Когда утром детей нашли, их нельзя было отделить от матери. Холодные и неподвижные, как два изваяния, лежали они около мамы.

— Вы теперь не советские, а немецкие, — сказали фашисты жителям села Дубровка Курской области.

Их всех вывели на окраину деревни. Несколько солдат забежали вперед и стали всех обстреливать из пулемета. В толпе было много детей.

Раненых они прикалывали, некоторых сожгли. В избы, полные людей, бросали гранаты.

Маленького Витю Минникова тяжело ранило. Осматривая ребенка, один из солдат вдруг глупо засмеялся и напялил ему на голову кастрюлю. Кастрюля была мала, с трудом налезала на голову; солдат натягивал ее с усилием, даже стучал по донышку.

Через несколько минут раненый ребенок пришел в себя и начал кричать от невыносимой боли. Ему хотели помочь, хотели снять кастрюлю, покончить с этой жестокой шуткой.

Но кастрюлю нельзя было снять, да фашисты и не разрешали. Чем ужаснее кричал ребенок, тем им было смешнее.

Когда семидесятилетний дедушка Андрюшенко на них закричал, его застрелили в упор.

К утру Витя умер. Истек кровью и дедушка Андрюшенко. Умерла Мария Голубева, которая была ранена в спину и около километра бежала, раненная, по огородам, унося ребенка. Ребенок ее тоже умер. Умерли и все раненые — в поле, на дороге, в домах. Кто истек кровью, кто замерз. Деревня превратилась в кладбище. Только трупы могли стать немецкими в советской деревне!

На четвертый день наши войска вошли в Дубровку. Подавленные, потрясенные, ходили наши бойцы по избам, осматривали мертвых, окликали живых. Но живых не находилось. И вдруг в одной избе они услышали шорох. Кто-то маленький дышал и шевелился на печке. Услышав голоса, опять притаился и умолк.

Бойцы начали звать, уговаривать. Услышав родную речь, из-под лохмотьев выглянула крошечная девочка, сестра Вити Минникова, Нина. Она была ранена в пятку, не могла бежать и, как мышонок, притаилась на печке.

Нина Минникова была единственная из всех жителей Дубровки, оставшаяся в живых.

Было это 22 июня. Был чудесный теплый день. В Паланге, красивом литовском курорте, в пионерском лагере находилось около двух тысяч детей.

Лагерь жил своей обычной веселой жизнью: дети играли, купались, бегали по саду, когда внезапно зареял над ними в небе немецкий самолет.

Бомбы, сбрасываемые на них, ложились точно в цель.

Дети бросились бежать кто куда, но пули и осколки настигали их всюду. Дети падали в лесу, у дома. На самой дорожке упала Дануте Зилуте, — ей оторвало обе ноги. Над семилетней Эльзой наклонилась сестра Марита.

— Эльза, бежим, бежим скорее! — повторяла она, плача и тормоша сестру.

Но Эльза уже никуда не могла бежать: пуля пробила ей висок.

Первым из корпусов загорелся тот, где помещались самые маленькие. Пламя охватило его так быстро, что дети не успели спуститься вниз. В открытые окна видно было, как метались они по зданию, подбегали к окнам.

Их пугала высота, но огонь и дым наступали, и они начали выбрасываться один за другим из окон. Однако и на это решались только старшие и те, кто посмелее; остальные только в отчаянии ломали ручонки.

— Прыгайте скорее! Вы сгорите! — кричали им снизу, но было уже поздно. Крыша рухнула с невероятным грохотом и похоронила под собой всех оставшихся.

Высокий столб пламени встал над домом. Но даже свист и рев огня не могли заглушить ужасный вопль, который донесся до столпившихся внизу людей.

В селе Мясоедово Курской области, отступая под натиском Красной армии, гитлеровцы подожгли дома.

Стон стоял над деревней. Каждый старался вынести вещи, вывести скот, вытащить малюток. На улице нельзя было пройти — таким жарким столбом поднималось с двух сторон пламя.

Одна из колхозниц только что вернулась в это время с поля. Ее дом пылал, а в нем она, уходя, оставила своих четверых детей. Открывать дверь было некогда, она выбила стекла и кинулась через окно за детьми.

Двое старших были уже у окна, протягивая к ней руки. Она схватила их и вынесла на улицу.

— Стойте здесь, не уходите, я сейчас, сейчас... — бормотала она, успокаивая малюток и порываясь опять к дому: там остались еще двое, самые маленькие; они, видимо, задохнулись в дыму и даже не подавали голоса.

Когда она скрылась опять в окне, к дому подошли два немецких солдата. Они схватили плачущих детей, подошли с ними к реке и бросили их в прорубь.

— Не хотели гореть, так тоните, — сказал один из них, когда детей затянуло под лед.

В деревне Белый Раст Краснополянского района группа немецких солдат поставила на крыше дома в качестве мишени двенадцатилетнего Володю Ткачева и открыла по нему стрельбу из автомата. Мальчик был весь изрешечен пулями.

В селе Воскресенском Дубининского района гитлеровцы использовали в качестве мишени трехлетнего мальчика и по нему производили пристрелку пулеметов.

В деревне Холмы Могилевской области стояли немцы.

Что они требовали у шестнадцатилетней девушки-колхозницы Аксеновой и чем она так их озлобила, так никто и не знает. Но казнь ее видели все, а казни такой не было в наших краях больше тысячи лет — с тех самых пор, как такой казнью казнили древляне русского князя Игоря; только дети учили это в школе.

Девушку вывели в лесок неподалеку от деревни. Фашисты выбрали две стоящие на небольшом расстоянии одна от другой елки. На вершины их накинули петли и пригнули елки до самой земли.

Связанную девушку фашисты подтащили к елке. Она лежала у них на руках беспомощная, не имея возможности пошевелиться или крикнуть, потому что рот ей заткнули платком.

Ее положили на землю, и пока несколько человек с усилием удерживали вершины деревьев, остальные быстро прикручивали к ним ноги Аксеновой.

Привязали крепко, добросовестно, несколько раз проверили, не ослабли ли где-нибудь веревки.

Когда все было готово, офицер, руководивший казнью, махнул рукой. Державшие разом отпустили деревья.

Девушка была разорвана на две части.

Керчь — красивый белый город у подножья горы Митридат, с многочисленным населением.

Через несколько дней после прихода немцев в Керчь на дверях школ был вывешен приказ германского командования — надо было прислать детей учиться.

Подчиняясь приказу, двести сорок пять керченских матерей рано утром разбудили своих детишек, собрали им в ранцы и сумочки их книги и тетради и отправили в школу.

На улицах уже было спокойно, трупы были убраны, но многие родители все-таки сами довели детей до дверей школы и простились с ними только на пороге.

Взволнованные, обеспокоенные тем, как и чем будут они заниматься при фашистах, поднимались дети по лестнице. Родители вернулись домой.

Но напрасно ждали они детей в обычное время — никто из детей не вернулся. Напрасно стучали они в запертые двери школы — они не открылись. Напрасно метались по улицам, звали, рыдали, расспрашивали — никто ничего не мог сказать о судьбе пропавших детей.

Их нашли много позже. В восьми километрах от города, на Ватеровском шоссе, в глубоком рву лежали они, все двести сорок пять — мертвые.

— Обложи ее соломой и подожги, — сказали фашисты Марии Мальцевой из села Донец Должанского района, связав ее семнадцатилетнюю дочь.

Мать упала в обморок.

Тогда фашисты сами обложили девушку соломой и подожгли.

Очнувшаяся от обморока мать бросилась в огонь и вынесла из него дочь.

Тогда немцы убили ее ударами прикладов, а девушку пристрелили и бросили опять в огонь.

У колхозницы Косыгиной было восемь человек детей.

В нашей стране многодетные матери не только окружены общим уважением, но государство помогает им растить детей, выдает таким семьям большое пособие.

В этот день все дети Косыгиной собрались около нее за столом. Как всегда, было шумно и весело; пока мать разливала щи, дети болтали.

Немецкий ефрейтор проходил мимо и заглянул в окно. Увидев эту мирную картину, он бросил в окно гранату и дал еще потом очередь из автомата.

Трое из восьми — Коля, Катя и Вася — остались на месте.

Большая группа фашистов ворвалась в дом Киселевых в деревне Колицыно Лотошинского района Московской области.

Последовал грубый приказ:

— Марш на улицу!

Хозяин дома, Степан Егорович, указывая на маленького сына и жену, сказал:

— Куда же мы пойдем? На дворе мороз.

Немецкий унтер-офицер повторил:

— Я сказал — идите вон.

Тогда вся семья начала умолять фашистов оставить их в доме.

— Дайте хоть переночевать, не гоните из дому ночью, утром мы уйдем, — плача, говорила мать.

Рассерженный офицер отдал одному из солдат какое-то приказание. Тот вышел из избы. Киселевы в волнении ожидали решения своей судьбы. Может быть, их пожалеют?

Солдат вернулся с бидоном бензина.

— Вам холодно? Сейчас погреетесь, — сказал офицер и, плеснув на них бензином, бросил горящую спичку. По избе заметалось три факела.

Вслед за этим немцы выбежали и заперли за собой дверь.

Хата пылала. Соседи увидели огонь и ударили в набат, колхозники бросились тушить пожар. Из избы доносились отчаянные крики заживо горящих людей.

Но немцы стояли вокруг дома с винтовками и никого к нему не подпускали.

Вся семья погибла.

В этой же деревне фашисты обстреляли из автоматов семью других Киселевых.

Старая бабушка хотела укрыть от выстрелов трехлетнего Володю. Держа его на руках и прикрывая своим телом, она долго бежала зигзагами, как бегут в бою, стараясь забежать за постройки.

Но ей было семьдесят восемь лет, старые ноги отказались ей служить. Измученная и обессиленная, она упала и выронила мальчика в сугроб. Фашисты направили на него огонь своих автоматов.

— Бабушка, мне страшно!.. — кричал малютка. — Бабушка, возьми меня на ручки!..

Но бабушка не могла подняться, она только молча протягивала к нему руки.

Тогда мальчик сам с трудом выбрался из сугроба и, спотыкаясь в глубоком снегу, побежал к ней.

Пуля бежала быстрее. Не добежав нескольких шагов до бабушки, ребенок упал мертвым.

Их привели из лесу, в деревне их никто не знал. Только когда уже повели на расстрел, кто-то крикнул:

— Да ведь это Ваня Устинов, сын лесника!

Ваня шел первым. За сыном шел отец, за руку отца цеплялся младший сынишка Витя. Он заливался слезами и кричал:

— Мама! Мама!..

Ваня хмурился и время от времени сердито грозил братишке пальцем.

Расстреливали их из автомата. Витя упал сразу с раздробленным черепом. Отец и брат были еще живы, офицер распорядился их добить.

Шесть дней они лежали на снегу. Около них воткнули в землю доску с надписью:

«Расстреляны как партизаны».

Встревоженная долгим отсутствием мужа и детей, в Головинки пришла мать.

Колхозники сказали ей, что в лесу лежат расстрелянные партизаны.

— Какие же партизаны? Я ищу детей, — ответила Устинова.

Ее все-таки отвели на косогор.

— Это они? — спросили ее.

Она, не отвечая, глядела на трупы и на людей дикими блуждающими глазами. Потом внезапно повернулась и исчезла.

Три смерти сразу! Она этого не вынесла, ее рассудок помутился. Целыми днями ходит она бесцельно из угла в угол по опустевшему дому, выходит в лес — искать.

Она все забыла. Она помнит только, что у нее когда-то были муж и два сына. И она ищет их, ищет днем и ночью, заглядывая за каждый кустик и в каждую ямку. Ей все кажется, что Витя зовет ее: «Мама! Мама!»

Как будто она слышала, как он звал ее там, на косогоре, когда его убивали.

Одиннадцатилетняя Леночка Пиляева вышла из села Вольчево Должанского района Орловской области. Немцы выгнали их всех из дому, угрожая расстрелом.

Она шла вместе с матерью, сестренками Олей и Марусей и братьями Леней и Сашей.

Дети в дороге изнемогали, обморозили себе руки и ноги. С радостью подходили они к деревне Лапинки — тут тепло, еда, отдых.

Но фашисты не разрешили им зайти и погнали дальше.

Женщины запротестовали.

— Дальше не пойдем, — сказали они, — все равно нам умирать.

И они пошли назад. Конвойные открыли огонь — женщины не остановились.

В Лапинках началась расправа. Мужчин расстреляли, несколько человек повесили на яблонях, женщин и детей заперли в овощехранилище.

— Почему вы вернулись, несмотря на приказ? — допытывался у них офицер, стоя у входа в подвал.

— Ведь дети же замерзали, как мы могли итти,— ответила им Леночкина мама. — Разве вы воюете с детьми?

В ответ на них полетели гранаты. Они действительно воевали с детьми.

Леночку не задело — она забилась в самый дальний угол подвала. Но у ног ее лежала мертвая Маруся, Леня стонал, истекая кровью, мальчика Юру, который всё время шел с ними, разорвало надвое.

Но Леночка ничего этого не видела. Вся дрожа, прижимаясь к стенке, при слабом дневном свете, проникавшем в двери подвала, она глядела на свою мать, которая только что так смело разговаривала с офицером, — от лежала у ее ног с разорванным животом.

Все оставшиеся в овощехранилище умерли или замерзли. Как Леночка выползла оттуда, как она добралась до наших позиций, где ее подобрали и отогрели бойцы, она никак не могла объяснить.

Она была завернута в чью-то теплую шубейку не по росту, на ногах были ботинки, но она не могла вспомнить, кто дал ей все это.

Она вообще ничего не могла сказать. Сгорбленная, с землистым лицом, она дрожала, глядела в одну точку и молчала.

И только когда батальонный комиссар Коротеев ласково взял ее на руки, обнял и спросил: «А где же, девочка, твоя мама?», Леночка вдруг дико закричала: «Мама! Мама!» и забилась в истерике.

Когда немцы заняли город Боровск, они поставили пушки как раз против дома, где жил Вася Ребров.

Красная армия наступала, пушки стреляли. Вася с мамой побежали в убежище.

Увидев бегущих, фашисты открыли стрельбу — они пробовали свое искусство по движущейся цели.

Беглецы пытались укрыться за деревьями. Мать добежала до них первая и спряталась. Вася отстал. Огонь делался все яростнее.

— Ложись в снег! — закричала Васе мать. — Ложись и ползи.

Вася некоторое время полз по снегу. Человека на земле очень трудно ранить, но Вася был маленький, он никогда не был на войне и не знал этого. Ему было слишком страшно медленно ползти, слушая, как над ним свистят пули. Он решил, что бегом он доберется скорее до деревьев и до мамы.

Но фашисты зорко следили за ребенком. Он не успел подняться, как рухнул на землю, сраженный пулей.

Тоня Мигачова из деревни Холстинково Волоколамского района во время боя спряталась вместе с папой, мамой и сестрой в «могилку», как они называли крытые ямы или окопы, которые на всякий случай роют нынче в каждой прифронтовой деревне.

Когда бой кончился, фашисты подошли к яме и вызвали Тониного отца, чтобы проверить его документы.

Пока офицер смотрел его паспорт, один из солдат заглянул в окоп и, увидев, что там только женщины и ребенок, дал очередь из автомата.

Окоп в самом деле превратился в могилу.

В одном из колхозов Гомельской области под Жлобином германские офицеры жестоко пытали и потом перебили всю семью счетовода Тышкевича.

Штыками они закололи его самого, его мать, жену, сестру и двух маленьких дочерей.

Из всей семьи уцелел только старший четырнадцатилетний сын Саша, которого не было дома.

Когда Саша вернулся, изуродованные трупы еще лежали на полу.

Саша не плакал. Саша никому ничего не сказал. Оп постоял около трупов и вышел.

Через несколько дней германские войска заняли Жлобин. Длинной вереницей шли по улице танки, бронемашины, артиллерия и за ними пехота.

На панели стоял мальчик. Спокойно и внимательно наблюдал он за проходившими.

Когда показалась большая штабная машина, в которой сидело несколько офицеров, мальчик подбежал и бросил в машину гранату. Взрывом была уничтожена машина и все германские офицеры.

Озверевшие фашисты в клочья растерзали тело героя, убитого осколками гранаты.

Это был Саша Тышкевич.

Зою Космодемьянскую ее мама, Любовь Тимофеевна, московская учительница, сама проводила в партизанский отряд.

Ей было так страшно! Для нее ведь Зоя была все еще только девочкой, девятиклассницей. Вот ее книжки аккуратно сложены на столе.

«Покончим с Гитлером — подгоню уроки», сказала Зоя уходя.

Мать долго шла с ней рядом и все пыталась наглядеться на дочку, точно чувствовала, что она видит ее в последний раз. Но Зоя уговаривала ее вернуться и строго-настрого наказала ей не плакать.

«Не плачь, а гордись, — сказала она. — Я или вернусь героем, или умру героем».

— Она всегда у меня была такая — правдивая и бесстрашная,— говорит мать, вспоминая эти проводы.

Следующая встреча ее с дочерью была в январе. В селе Петрищево, только что освобожденном от немецких оккупантов, разрыли могилу. Между досками лежала замученная фашистами комсомолка Таня. Может быть, это еще не она, не Зоя, а в самом деле какая-нибудь Таня?

— Узнаете ли вы свою дочь? — спросили мать, подняв доски.

Любовь Тимофеевна не могла говорить, она только кивнула головой. Ей достаточно было одного взгляда на этот гордый лоб с неповторимым завитком волос.

Подробности Зоиной смерти выяснились постепенно. Один за другим приходили люди, рассказывали, плакали.

Все узнала мать: двести плетей дали ее девочке, жгли ее огнем, пилили пилой, обливали водой и босую гоняли по снегу в такой мороз, когда у людей ноги коченели в валенках.

Зоя все выдержала молча. Она ничего не сказала, она никого не выдала.

Когда под утро, истомленная, она попросила пить, ей поднесли лампочку с керосином.

И после такой ночи она сама пошла к месту казни.

Ее повесили. Целый месяц труп ее качался на ветру.

— Фашисты думали, что они ее казнили, — говорит мать. — Но нет, это неправда, она стала их казнью. Тысячи людей проходили мимо виселицы, и каждый спрашивал себя: «Могу ли я поступить так же?» И отвечал себе: «Да, могу». Тысячи писем получаю я со всех концов родной земли, и в каждом сказано: «Хочу быть таким».